Больше нечего терять

Выбираюсь в коридор, потому что от меня явно ждут если и не каравая с солонкой на верхушке, то хотя бы того, что высунусь и поздороваюсь. Выбираюсь в коридор, прихрамывая на левую ногу, которую отсидел, поджав под себя, поглощённый своим очередным учебным проектом, и даже не заметил. Поглощённый настолько, что едва не уснул пару раз прямо в позе эмбриона-йога, но то уже частности, правда? Высовываюсь из-за стены, держусь за неё же и молча наблюдаю за тем, как мой благоверный расшнуровывает туфли и только после выбирается из них, чтобы не сломать задники. Наблюдаю, а когда выпрямится и окажется задумчивым и хмурым, медленно покидаю своё укрытие и подхожу, чтобы обнять. Прямо так, не дав снять пиджак или поставить сумку с ноутбуком. – Давай, наври мне ещё, что успел соскучиться, – ворчит скорее потому, что это уже вошло в привычку, но послушно поглаживает меня по спине в ответ. Стоим так недолго, около полуминуты, а после я отлипаю и позволяю ему наконец пройти. – Ну и навру. Десять часов же не виделись. – Косится из-за плеча, и я решаю изображать капризную барышню и дальше. Пускай чувствует себя большим и значимым, мне не жалко. – Что, я не мог смертельно соскучиться? – Совершенно точно не мог. Передразниваю беззвучно, одними гримасами, которые остаются и не замеченными вовсе, потому как смотрю вниз, и Миша, выдохнув, решает сменить сарказм на наставительную милость: – Ну давай, рассказывай, куда опоздал сегодня? Иногда мне даже кажется, что именно он, а не я, должен быть братом рассудительной Снежки. Причём однояйцевым. Снежана и какой-нибудь Снеж. Идеально же. – Ну а ты? – возвращаю вопрос, даже не нахмурившись, всё ещё любуясь в подсознании неким только что выдуманным парнем в светлом парике, и уточняю с ангельской улыбкой: – Куда успел? Уточняю с улыбкой, которая, наверное, кажется ему какой-то подозрительной, потому что так и замирает в коридоре, стащив разве что сумку с плеча. – Везде успел. – Значит, стандартный план выполнен. Должно быть, и в зале был, как и положено организованному серьёзному человеку, потратившемуся на абонемент. – Даже пообедать в перерыве. – Вот это вау. – Я бы и в ладоши похлопал, да к чему сейчас излишний драматизм? Он же не клиента послал, в конце концов, и не накосячил по мелочи, чтобы радоваться тому, что идеальных людей всё-таки не бывает. – Стоит отметить этот день в календаре. Смотрит вдруг как-то странно, смаргивает почти сразу же и поворачивает голову. Смотрит так, будто подводит к чему-то, и настораживаюсь против воли. – Это не моя заслуга. – И кто же решил спасти тебя от голодной смерти и был столь убедителен, что даже выманил из офиса? Пожимает плечами, проверяет мобильник, проведя ладонью по карману пиджака, и отвечает просто с потрясающе наигранным равнодушием. Настолько наигранным, что даже выпрямляется и каменеет челюстью. – Мой бывший парень, – поясняет даже с каким-то намёком на вину в голосе, и вопреки всем его ожиданиям я в свою очередь вообще никак не реагирую, – тот, что через одного до тебя. – И он позвал тебя пожрать и даже не попытался отравить в процессе? Опрокинуть кофейник на брюки? – Цивилизованные люди расстаются без глупой драмы, Кирилл. И потом, уже больше двух лет прошло. Да и не за что ему поливать меня кофе. Размашисто киваю, покладисто соглашаясь с каждым его словом, и щёлкаю выключателем, очень к месту вспомнив о том, что электроэнергию стоило бы поберечь. – Угу. Возвращаюсь в комнату, и следующий вопрос догоняет меня уже в спину. Догоняет как раз тогда, когда я захлопываю крышку своего ноута и собираюсь разобрать устроенное на кровати гнездо. – Ты ревнуешь? Отрицательно мотаю головой и поворачиваюсь, только когда понимаю, что дыру просверлит в моей заднице, если не сделаю этого. – Я бы уже крышей потёк, если бы ревновал ко всем, с кем ты разговариваешь, – поясняю, чуть приподняв бровь, и это, должно быть, вовсе не тот ответ, на который он рассчитывал. Должно быть, это не то, что он рассчитывал получить, но меня не тянет устраивать какие-то сцены от слова совсем. Мне не хочется ничего выяснять или, заламывая руки, выпытывать, о чём они беседовали за чашкой-другой чёрного и без молока. Кивает, проходит внутрь квартиры и первым делом отцепляет зажим от своего затянутого так же туго, как и утром, галстука. После расстёгивает пуговицы и, аккуратно повесив пиджак в шкаф, берётся за запонки на левом запястье. Берётся, да так и не откручивает, замерев с наморщенным лбом. – Почему мы никогда не говорили о твоих бывших? Стягиваю сбитый в ком плед в этот момент, и не замереть, тут же выдав себя к чертям собачьим со всеми тараканами, оказывается не так-то просто. Продолжаю делать то, что делал, как ни в чём не бывало и, только закончив разглаживать последнюю складку, оборачиваюсь, чтобы с недоумением глянуть на него через плечо. – Потому что не о чем говорить? Тут же складывает руки поперёк груди и становится весь такой недовольный. Хмурится, будто только что собирался влезть в чужую коробку со старым поломанным барахлишком, а ему запретили, оттолкнув уже потянувшуюся руку. – У меня нет легиона бывших. – А сколько есть? – Нисколько нет. Бывшие на то и бывшие, что остались в прошлом. – Почему ты съезжаешь каждый раз, когда я спрашиваю об этом? Подозревающе прищуриваюсь и, оставив в покое подушки, подхожу ближе. Подхожу, настороженно держась полубоком, больше дразня, чем всерьёз опасаясь. – Ты что, действительно только что сказал "съезжаешь"? – Хочется даже коснуться его лба, чтобы проверить, не поднялась ли температура, но ограничиваюсь округлившимися от притворного ужаса глазами. – Не "увиливаешь" и не "лукавишь"? "Съезжаешь"? Касается ладонями моих плеч, сжимает их и заглядывает в глаза, будто надеется увидеть там нечто важное, а не банальную радужку со зрачком. – Серьёзно, сколько уже можно отмалчиваться? Перехватываю его руки, сжимаю пальцами поперёк запястий и решаю, что проще разобраться с этим сейчас, чем наталкиваться снова и снова. На осторожные и не очень вопросы, попытки прошерстить телефонную книжку или список друзей в соцсети. Никогда мне не говорил, но знаю, что пытался что-то выяснить. Может быть, даже спрашивал у Снежки, которая, к моей великой радости, отделывается такими же дежурными отговорками и фразами вроде "я не знаю, что там под одеялом моего брата". – Я молчу, потому что мне не о чем рассказывать. Был один парень, с которым я окончательно определился. Никакой трагичной истории любви. Повстречались, разбежались. – Всего один? – переспрашивает и даже не пытается сделать вид, что верит мне. Как же это, действительно? Он успел перелапать с десяток и даже пожить с несколькими, а я – нет. – Всего один, – подтверждаю, продолжая сжимать его кисти и, спохватившись, отнимаю ладони, только когда морщится, потому что больно вдавил запонки в его кожу. – И долго длилась твоя нисколько не трагичная история любви? – Нет, – вру и даже не задумываюсь об этом. Вру легко и так уверенно, что он даже и не подозревает. И правильно. И не надо. Не во все коробки со старым барахлом нужно лезть. – Как у всех подростков, знаешь? Сегодня вы вместе, а завтра ты уже идёшь гонять в футбол с бывшими одноклассниками как ни в чём не бывало. – Почему тогда после ты был один? – Ждал, пока ты тоже останешься один? – подкатываю в открытую, понижая голос и делая шаг вперёд, чтобы ловко уцепиться за его всё ещё идеально завязанный галстук и, намотав его на пальцы, потянуть вниз, понукая наклониться. Подкатываю тупо, в стиле "кто это тут рухнул с ближайшей тучки", но это куда лучше, чем покорно позволять потрошить своё прошлое, и это, как ни странно, работает. Всегда лучше занять рот чем-нибудь посущественнее трёпа. Всегда лучше, особенно если под пальцами оказывается кто-то привлекательный, кого можно потрогать, а после, пройдясь ладонями по плечам, притянуть поближе и, дождавшись, пока покорно наклонится немного вперёд, поцеловать. Отвечает медленно, едва ощутимыми движениями губ, будто всё ещё находясь в задумчивости, и я начинаю напирать, перетягивая всё внимание на себя. Эй, я тут вроде как на тебе висну, думай обо мне, пожалуйста. Эй, я же действительно скучал. Эй, моё прошлое ушло, не надо тянуть его в настоящее. Обнимает, пристроив ладонь на мой бок, и даже не пытается сжать. Обнимает, но будто просто придерживает, и мне хочется укусить его в отместку. Всё ещё где-то в себе, прикидывает там что-то, и потому немного злюсь. Злюсь и перехожу к куда более активным действиям. Провожу губами по его, приподнявшись на носки, и так же назад, только кончиком языка. Провожу губами по его, прихватываю нижнюю, втягиваю её в свой рот и неторопливо наматываю галстук на руку, не сминая и не перекручивая. С него станется и сейчас прочитать мне нотацию. С него станется поворчать, несмотря на то что он хороший. Хороший, спокойный, заботливый и вообще тот ещё педант. Но кто сказал, что это плохо? У всех свои слабости. У всех свои тараканы, и мои вполне способны ужиться с его. Наматываю его галстук на руку, натягиваю его, как короткий поводок, и льну всем телом, подставляясь под становящиеся всё более и более заинтересованными руки, заглядывая в глаза в промежутках между ленивыми, тягучими поцелуями. Заглядывая в глаза, забираясь свободными пальцами в карман его брюк, проверяя, не лежит ли там чего-то важного, а после ими же принимаясь за пряжку его брючного ремня. Тереблю её нарочито медленно, не пытаюсь расстегнуть сходу, скорее держусь за неё, пока гладит по затылку и втягивает в новый поцелуй. Расслабился, наконец-то… Расслабился, растаял и перестал быть таким чопорным, но позволяет вести мне. Позволяет целовать первым, подстраивается под мои губы, прикусывает в ответ от нетерпения, обхватывает поперёк пояса и сжимает, почти приподнимая. Обхватывает, обнимая медленно, стискивает, но недостаточно крепко для того, чтобы почувствовать ломоту в рёбрах. Обхватывает, прижимает к себе, толкает головой, смазано целует в щёку, перед тем как вернуться к губам, и задирает мою футболку на пояснице. Водит по коже, отвечает куда активнее, языком гладит мой и, прижавшись, ощущаю наконец, что мне здесь рады. Ощущаю, каким твёрдым стал, сжимая его через брюки, и надеюсь, что всё это куда-нибудь да зайдёт. Если что, кровать совсем рядом. Если что, можно и на полу, зря мы его драим что ли, в конце концов? Можно, да только никогда не было, потому что, блять, жёстко и – о, ужас! – на коленях останутся синяки. Можно, но, видимо, только в теории, которая никогда не окажется подтверждена практикой. Не с этим заботливым занудой. Расстёгиваю его штаны, вытягиваю ремень из шлёвок и, отбросив его на диван, провожу ладонью по животу, прикрытому тканью светлой рубашки. Следит за кончиками моих пальцев глазами, наблюдает за тем, как сглатываю и, отпустив наконец его галстук, плавно опускаюсь на колени. Но стоит только взяться за его бёдра и коснуться губами оголившейся из-за задравшейся рубашки кожи, как мягко хватает за нижнюю челюсть и отстраняет, удерживая на расстоянии. Молча гляжу на него снизу вверх, задрав голову и выжидающе приподняв бровь, но вместо разрешения продолжить, получаю только ласково погладившие щёку пальцы и кивок в сторону коридора. – Отпусти меня в душ. Закатываю глаза и прикусываю язык, чтобы не бросить какой-нибудь едкий комментарий, но сдерживаюсь. О'кей, душ так душ. Ты же, блин, не был в нём аж полтора часа после того, как закончил тренировку. Закатываю глаза, а он, нагнувшись, коротко целует меня в макушку и удаляется, придерживая расстёгнутые штаны. Закатываю глаза и какое-то время так и сижу на паркете, слушая, как начинает шуметь льющаяся вода. Даже с собой не позвал, гадина. Ну что же. Ладно. Не хочешь – не надо. Когда возвращается, я уже снова туплю над проектом, согнувшись в три погибели и водрузив на колени ноутбук. Молча качает головой и приносит мне подставку спустя несколько минут.