Больше нечего терять

Купе оказалось только нашим, и это даже не странно. Три из четырёх мест выкуплены, а сезон массовых уползновений студентов по домам ещё не настал. Вот-вот, но всё-таки не ещё. Купе оказалось только нашим, и Кир вместо того, чтобы залезть на свою верхнюю, валяется внизу на моих коленях и, согнув ноги, чтобы не упирались в закрытый дверной проём, играет в какую-то бродилку на телефоне, рассуждает вслух об итогах учебного года, о том, кого и за что отчислили или выселили. Болтает себе, расслабленный, потому что сестра снизошла до того, чтобы ночью пересилить себя и ответить ему, и Кир даже не подозревает, что она соврала. Что сорвалась не потому, что рассталась со своим первым серьёзным парнем и решила побыть одна. Что сорвалась не потому, что мы её своими розовыми соплями перемазали ещё несколько лет назад и она не хочет портить всё своим кислым лицом, и поэтому не стоило напрягаться и что-то там менять. Она не хочет всё портить, ага. Господи блядский боже. Ударить хочется и её тоже. Слабенько так, по заднице. За то, что не сказала ничего и ещё придумала себе наверняка всякого сверху. Хочется отвлечься на что-нибудь, пока в дороге, и всё равно ничего не сделать, и не сказать, чтобы у меня было много вариантов в купе. Один конкретный вариант, что пялится в свой телефон и очень вовремя психует из-за пропадающей сети. Попробуй с таким приёмом поиграть. Отбираю его мобильник, просто выхватываю из не ожидающих этого расслабленных рук и убираю за свою спину. – Эй! – возмущается, запрокинув голову и далеко не сразу сфокусировавшись на моём лице, но упорно изображает недовольство. Хмурит брови и губы кривит, так что возникают сомнения в его нормальности. – Что за наглый захват моей собственности? – Мне скучно. – Пожал бы плечами, да толку, если всё равно не увидит? – Развлекай меня. Фыркает, ёрзает на месте, устраивая макушку поудобнее, и, видимо, заскучавший тоже, с энтузиазмом начинает спорить. – И что же прикажете мне сделать, повелитель? – Сцепляет пальцы в замок и складывает их поперёк груди, чтобы не теребить ими всё что попадётся. Сцепляет в замок, лежит так с секунду, а после расцепляет снова. Само беспокойство во плоти, ей-богу. – Станцевать для вас на столике или ограничимся минетом? Делаю вид, что задумался, даже постукиваю по подбородку костяшкой указательного, а после будто бы с задержкой киваю: – Ну, столик твоих костей явно не выдержит, так что так и быть: расстёгивай и соси. Фыркает в ответ, лупит меня по боку тыльной стороной ладони, иначе не вставая и не дотянуться, и вовсе ничуть не протестует, когда перехватываю её и сжимаю в своей. Кир же, напротив, расслабляет пальцы и тянет обе кисти назад, на свою грудь. Меланхолично гадаю, на сколько же его в этот раз хватит: на минуту или на две? – Знаешь, было бы довольно забавно, если бы я обижался на твои шутки. – Знаешь, я бы и не запал на тебя, если бы ты на них обижался, – отбиваю, и он тут же отвечает усмешкой и довольно неудачной попыткой закатить глаза. – Ну да, это только у тебя, Жнецов, шутки про отсос – такая себе бытовая ерунда. Ёрзает, устраиваясь, и будто нарочно давит своей башкой на мою ширинку, так что хочется его скинуть, а после оправдаться спасением своих нематериальных ценностей. – А ты общаешься сплошь с английскими лордами, которые не терпят пошлостей и смеются, прикрывая рот перчаткой? Сдерживаю свои порывы, предпочитая его разбитому об пол носу сарказм, но вместо того, чтобы отбить в той же манере, Кир хмурится и, кажется, задумывается всерьёз. – Да так если подумать, то выйдет, что я и не общаюсь ни с кем. – Прикидывает что-то в уме и даже считает, загибая почему-то мои пальцы. – Кроме разве что пары неприпизднутых с потока, девчонки, с которой мы вместе делаем уже третий проект, да соседа по комнате, но тот скорее неизбежное зло, что всё силится отрастить щетину, но пока выходит только с усиками. О да, его сосед по комнате – это конечно что-то. Определения точнее "неизбежного зла", которое почему-то боится меня и всеми силами делает вид, что не знает, зачем я хожу в их комнату, и не придумаешь. Но вместо того, чтобы обсуждать его усики и предлагать подарить эпилятор на день рождения, спрашиваю о другом пункте перечисленного им короткого списка: – Что за девчонка? Симпатичная? Выходит с долей подозрительности, но Кир даже не напрягается, знает, что я так, для поддержания этого чудесного разговора-спора, и болтает дальше. – Наверное. Зовут Аня, и иногда ещё куда-нибудь зовут. Не то чтобы я ходил, но она рассказывала. – Занятная Аня. – Настолько занятная, что через три минуты я уже и забуду, что мы вообще о ней говорили. – Мне стоит переживать, что ты вдруг решишь излечиться и завести девчонку? С готовностью кивает, пихнув меня своей макушкой снова, и принимается тараторить с преувеличенным даже по моим меркам энтузиазмом: – Ага, а после жениться, влезть в ипотеку и завести не менее троих детей. – Тут притормаживает, задумчиво касается брови и сдвигается чуть выше, чтобы было удобнее опереться согнутой ногой об узкую полку. – Ты как думаешь, мои гипотетические дети будут симпатичными или лучше не рисковать и остаться под твоим гнётом? Оценивающе рассматриваю его, как и сотни раз до этого, провожу кончиком пальца по носу, подбородку и даже лбу и, цокнув языком, выношу вердикт: – Думаю, что были бы вполне ничего, но ты лучше не рискуй. Вдруг гены какого-нибудь прадедушки несут в себе карликовость и монобровь? – Ты что-то имеешь против карликов? – Подозрительным становится просто жуть и, судя по виду, готов отстаивать права своих не рождённых карликовых детей до последней капли крови. Я же только пожимаю плечами в ответ и, когда расслабится и снова растечётся по моим коленям, небрежно бросаю, внимательно наблюдая за тем, как дёрнется его лицо: – С тобой же вожусь. – Ой, да иди ты. – Отмахивается, слабенько зарядив своей вытянутой рукой по моей щеке и едва не ткнув в глаз, но кто же заостряет внимание на таких мелочах? – Тоже мне, можно подумать, самый высокий. – Повыше, чем некоторые. – Это пока. Вот увидишь, к двадцати пяти всё изменится, – обещает с такой уверенностью, что хочется поинтересоваться, не пьёт ли он тайком "Растишку", но решаю, что ещё одного слепого тычка моя роговица может и не пережить. – Ага. Ну жди. – И подожду. – Жди-жди. – Киваю, пристраивая ладонь под его подбородок, чтобы погладить, и тут же предлагаю, когда он, подавшись на ласку, прикроет глаза: – Рулетку подарить или у тебя ростомер за шкафом налеплен? Вздыхает как-то уж слишком серьёзно и, явно вспомнив о чём-то, ощутимо киснет. – Лопату мне подари. И шланг для полива. – Это ещё зачем? – Не соображаю сразу и мысленно прикидываю, куда это он решил меня пристроить. – Будешь мстить и уже выбрал место для гипотетического сокрытия тела? – Ты думаешь, маман меня ждёт, потому что жить не может без толчеи в квартире? Огород у неё. – Точно же. А я уже и забыл совсем про повальную грядкоманию, охватывающую наш маленький городишко каждую весну и не отпускающую до поздней осени. – Приеду, и почти сразу же отбывать трудовую повинность. Ты кстати как? Со своими на грядки? Хотел бы я и сам знать: куда я и как? – Понятия не имею. Кир кивает и, поёрзав немного, всё ещё пытаясь хоть как-то сменить положение тела, не вставая с меня, небрежно предлагает: – Если нет, то знай: ты всегда можешь покрасоваться без футболки на нашей даче. Все соседние пенсионерки оценят, я уверен. – Даже не знаю, как наскрести в себе сил отказаться от такого щедрого предложения. – Так не отказывайся? – спрашивает уже без иронии, с надеждой в голосе, и меня просто опутывает приступом умиления. Мы разве что спим по разнице, да и то не всегда, а он переживает, как же выживет без меня, вооружённый тяпкой. – Поехали со мной? Спать там, конечно, особо негде, но лето же, у меня матрас валяется под крышей. – Заманчиво. – И я бы даже согласился, если бы не вспомнил про Снегу. Я бы согласился и на матрас, и на деревянное крыльцо, только бы не выпускать это вертящееся костлявое существо из своих рук, но обстоятельства в этот раз решили по-другому. Решили всё за меня. – Я же весь год спал и трахался на узкой скрипучей койке, чтобы приехать домой и вместо своего удобного дивана упасть на ватный матрас. – Ой, да иди ты! Не нравится – не падай! – Обижается почти взаправду, и я покладисто соглашаюсь и пойти, и не падать. – Не буду. – И не будь! – передразнивает в своей излюбленной манере, надувается и даже молчит, не пытаясь предъявить мне ещё что-нибудь, и так время тянется ещё медленнее. Начинает казаться, что я физически ощущаю, как дряхлею в этом вагоне. – Расскажи ещё что-нибудь? – прошу, нагнувшись к нему и коснувшись губами кончика чуть вздёрнутого носа. Примирительно и быстро распрямившись, на случай если в коридоре послышатся чужие шаги. Но кругом тихо, все дремлют или играют в карты, видимо, и потому целую его ещё раз, но уже ниже, в губы. – Реально в этот раз какой-то пиздец. Вечность прошла, и осталось ещё столько же. Соглашается, скорчив унылую рожицу, и, задумавшись, ведёт лопаткой, должно быть, пытаясь избавиться от начавшего подступать онемения. – Да что мне тебе рассказать? Мы живём в одной общаге и видимся каждый день. Что такого знаю я, чего не знаешь ты? – Собираюсь уныло согласиться, как вдруг вскидывается, о чём-то вспомнив. – Ну разве что одна из соседок Снеги по комнате замуж выскочила дня три назад. Не слышал? Тут бы сострить, сказать, что я только и делаю, что с утра до вечера собираю сплетни, тусуясь под чужими дверями в общаге, но скучно настолько, что если для того, чтобы не позеленеть, придётся перетирать какие-то сплетни, то я согласный. – Неа. И почему "выскочила", а не "вышла"? – Потому что выходят исключительно по взаимному согласию, а она выскочила с уже намечающимся пузом за мужика старше лет на десять, который даже прислал за ней арендованный лимузин – все девчонки обзавидовались, – поясняет, важно подняв указательный палец вверх, и я какое-то время просто прокручиваю его слова в голове. Прокручиваю их в контексте того, что недавно узнал, и всё приобретает иной оттенок. – Мне кажется или это презрение в твоём голосе? – Да нет, не то чтобы, но… – Отмахивается, принимается объяснять, да так и виснет на середине мысли, чтобы подобрать более подходящие слова. – Просто такое себе. Не странное, а… такое. Все же прекрасно знают, к чему это, а тут и платье, и фата, и даже какой-то выкуп у комендантши. Расписались бы по-тихому, забрал её к себе – и всё. Хэппи энд и прогулки с коляской. – Девчонкам хочется красиво и не хуже, чем у других девчонок, – возражаю, вроде и не особо желая защищать самую частую причину, по которой у нас заключаются и браки, и новые ячейки общества, но почему-то всё равно делаю это. Может, из чувства противоречия, а может просто для того, чтобы что-то сказать. Но аргумент такой себе, не лучше, чем из меня знаток девчонок и всего с ними связанного. – Снеге никогда не хотелось. – Кирилл вдруг переводит всё на сестру, да так уверенно, что я даже теряюсь, понимая, что сам никогда не думал о том, чего она хочет и хочет ли вообще замуж. Хотя бы в теории, когда-нибудь, лет через сто пятьдесят-двести. – Да ну? Ты думаешь?.. – Просто знаю и всё. – Кир так уверен в своих словах, что я начинаю думать, что она всё-таки говорила о чём-то подобном. Не с ним, но при нём, может быть. О чём-то же они там чирикают с Ленкой да и другими девчонками? – Она никогда не говорила, что мечтает о платье или чём-то таком. Воздушном. Воздушном… В оборках и кружевах, ага. В оборках и кружевах, обтягивающих огромный беременный живот. Вздрагиваю и надеюсь на то, что не заметит, решив, что это всё поезд. Дрожит же всё кругом, почему мне нельзя? – Ещё бы она с тобой об этом говорила. Вы там конечно любите друг друга и вообще почти однояйцовые, но ты ей не подружка, малыш. Не станет она с тобой делиться своими фантазиями. Замирает, моргает пару раз и соглашается со мной в итоге: – Пожалуй, как-нибудь стоит подумать эту мысль. Киваю, одобряя, и Кир улыбается в ответ. Улыбается как человек, на которого ничего не давит, и широко зевает, даже не подумав прикрыть свою пасть. Потягивается, больно уперевшись затылком в мою ногу, и, повернувшись лицом к животу, демонстративно собирается спать. Не имею ничего против и, прислушавшись к тишине коридора, устраиваюсь удобнее, лопатками подпирая стену. Уверен, что Кир дурачится, но он и вправду отрубается через какое-то время, и первым порывом мне даже хочется расшевелить его. Растолкать, чтобы отвлечься от мыслей, что туда-сюда бродят внутри моей головы. Растолкать, чтобы не сидеть одному облепленным метафорическим дерьмом. Хочется, но останавливаю себя, в который раз уже хватаюсь за бесполезный, даже сеть не отсвечивающий мобильник и, не проверяя окошко чата, знаю, что мои сообщения она так и не открыла. Неужели настолько всё плохо? Насколько плохо себя вообще можно чувствовать? Есть же, наверное, какая-то шкала или вроде того? Наверное, есть… В любом случае, завтра узнаю всё наверняка. Из первых рук. Не сможет же она не открывать мне дверь? Если не она, так Кирилл или их мать. Не сможет игнорировать меня вечно. Не на расстоянии вытянутой руки точно. Качаю головой, щурюсь, пальцами касаюсь бровей, будто проверяя, нарисовалась уже морщина между ними или пока нет, и чем больше времени проходит, тем больше понимаю, что всё происходящее – не моё дело. Не моё, и всё тут, но уже вляпался по самые уши. Не моё, но делать вид, что не касается, уже никак. Без шансов. Не моё дело, но… Опускаю взгляд, глядя на свой страх и риск задремавшее "моё", и представляю, как отреагирует этот хренов маленький идеалист, то и дело натягивающий на нос розовые очки. Опускаю взгляд, касаюсь кончиков его волос, чтобы неосторожным прикосновением не разбудить, и тоже хочу выключиться на какое-то время. Просто ничего не знать. И эта ещё… Эта женщина, которая никак не желает со мной разговаривать, откровенно бесит. Тоже мне, нашла врага. Хочу выключиться, но так и не получается. Мысли стучат громче колёс. *** Выжидаю пару дней, изображая хорошего сына, и даже не думаю соваться к Киру, пока того не возьмут в оборот, вручив лопату. Переписываемся, я вру, что тоже почти на даче, и он со спокойной душой отправляется обгорать вместе с матерью. А вот Снежка – нет. Снежка, по его словам, остаётся дома, потому что траванулась и отлёживается в своей комнате, выползая только затем, чтобы утащить к себе очередную кружку с питьём. Снежка, по его словам, выглядит совершенно разбитой, и он пишет, что думает, что виолончелист её не просто бросил, а изменил. Он пишет, что она улыбается через силу и совершенно точно не хочет ни с кем разговаривать. Он пишет, что первая любовь – она такая, и чуть позже скидывает ухмыляющийся смайлик, намекая на нас. А ещё, что выпадет завтра на весь день и объявится только вечером, и то если выживет после того, что с ним сотворят материны грядки. Почти всю ночь не сплю, дождавшись упавшего на телефон в начале девятого утра "мы поехали, я пропал", спешно собираюсь и сваливаю из дома. До их пятиэтажки добираюсь почти бегом, даже ни разу не перекурив, потому что уверен: если Снежка не подумает, что её родня что-то оставила и вернулась, то ни за что не откроет дверь. Станет она меня пускать, если даже на сообщения не отвечает, как же… Всё ещё злюсь на неё и вместо того, чтобы вдавить кнопку дверного звонка до отказа, делаю так же, как Кир, а именно: быстро нажимаю несколько раз и отхожу в сторону, накинув на голову капюшон, на случай если всё-таки решит глянуть, кого принесло. Не решила. Открывает сразу же, раздражённо дёрнув щеколду в сторону, и толкает дверь с недовольным вопросом о том, для кого придумали ключи. Открывает сразу же, и я хватаюсь за ручку, чтобы не успела захлопнуть, когда, высунувшись, натолкнётся на меня взглядом. А она пытается, и ещё как. Пытается выпихнуть меня в подъезд, когда шагаю вперёд, да только куда ей. Перехватываю за локоть, придерживаю створку ногой и оттесняю её внутрь квартиры, уже сам запираю изнутри. Отбивается вяло, больше от досады, чем потому что действительно не хочет меня видеть, но смотрит по-настоящему страшно. Смотрит исподлобья, поджав губы и так, будто я её чем-то незаслуженно обидел, и поневоле ощущаю себя виноватым. Виноватым, несмотря на то что ничего ей не сделал. Смотрит исподлобья и скрестив руки поперёк груди, а я как ни в чём не бывало выбираюсь из обуви, оставляю толстовку на вешалке и иду включать чайник. Кошусь на неё, осматривая вполглаза, но не замечаю ничего необычного. Снежка как Снежка, синяки под глазами разве что да скулы проступили отчётливее. Шарю по полкам с посудой, нахожу самую большую кружку со сколом на ободе и забрасываю в неё чайный пакетик да пару кубиков сахара. Наблюдает за мной, остановившись около косяка, но так ничего и не говорит. Выжидает, видимо, пока это сделаю я. Жду, когда вода закипит, наливаю кипятка до верха кружки, раздобыв чайную ложку, отодвигаю стул и сажусь. – Ты не стесняйся, – Снега непонимающе поднимает бровь, и я указываю на место напротив себя, – присаживайся тоже. Фыркает в ответ, кривится, должно быть, собираясь отмахнуться или послать, но размешиваю чай так громко, стуча ложкой по стенкам, что закатывает глаза и уходит в свою комнату. Знает же, что я знаю. Знает, но настолько не хочет говорить со мной, что попросту закрывает дверь. Только эта, в отличие от входной, совсем тонкая, деревянная и прекрасно пропускает все звуки. И, уверен, не станет вставлять наушники. Уверен, что, несмотря на то что не хочет, станет слушать. Знает же, что всё это вопрос времени был. Знает, что в любом случае пришёл бы. Неторопливо допиваю свой переслащённый чай, через комнату Кира выхожу на балкон и закуриваю, высунувшись на улицу почти наполовину, чтобы в комнату не тянуло. Прикидываю, чем себя занять, пока Снеге не надоест изображать гордую, так и не сдавшуюся партизанку, и выбираю между компом Кира и телеком, который в общаге есть только у коменданта. В итоге решаю глянуть, что там в зомбоящике, и так же меланхолично ухожу в самую большую комнату квартиры. Плюхнувшись на диван, нашариваю пульт, завалившийся между подушек. Щёлкаю канал за каналом и успеваю всего раз достать мобильник и глянуть на циферблат, как Снежка показывается в дверях и косится совсем как полчаса назад, сведя брови. – У тебя что, своего дома нет? – спрашивает недовольно-настороженно, и я тут же согласно киваю. Ни дома, ни телека, ни даже дивана. Ни хера у меня нет. Как оказалось, и доверия близких друзей тоже. – Ты собираешься тусоваться здесь, пока Кир не вернётся? Попытка ничего такая, на дышащую незапыханную троечку, но нет, не прокатит. Оставляю пульт в покое, долистав до ЗООтв, в данный момент повествующем о жизни мадагаскарских лемуров, и поворачиваюсь к ней наконец. – Я не к Киру. Выдыхает через нос, кривится, не удержав лицо, и отворачивается. Собирается, видимо, по новой закрыться в комнате, но, передумав, остаётся на месте. Только руки вытягивает вдоль туловища и, не зная, что делать с пальцами, сжимает их в кулаки, царапая ладони. – Ты догадливый или… – начинает, стоя вполоборота и рассматривая полосы на обоях так внимательно, будто их там не было секунду назад. – Или кто-то что-то сказал? На намёк мало тянет, мы же оба знаем, кто и что мог сказать, но послушно киваю и, не дав ей возмутиться, наезжаю в ответ. Так себе наезжаю, конечно, даже не повышая голоса, но Снеге и этого хватает за глаза, чтобы сдуться и словно стать ещё несчастнее. – Я внимательный. А ещё нервный и не тупой. – Поджимает губы, косится на свои колени и пытается не моргать лишний раз. Косится на свои колени, горбится, неосознанно пытаясь закрыться и спрятаться, но я всё равно договариваю. – А ещё привык считать, что мы с тобой чуть больше чем знакомые и я заслуживаю немного блядского доверия. – Да испугалась я! – Чего ты испугалась, дурочка? – Да всего сразу! Осуждения, косых взглядов, насмешек! Знаешь, сколько таких на женской стороне общаги? "Я уже три месяца жду, а он никак не женится! Припру-ка я его к стенке пузом!" – явно передразнивает кого-то, злится, не знает, куда деть руки, и то теребит карманы домашних шорт, то выламывает фаланги в обратную сторону. То не двигалась почти, а теперь не находит себе места. – А тут ещё и ты с Кириллом со своей заботой! – Мельтешит уже посреди комнаты, то и дело закрывая своей узкой спиной телек, и никак не может успокоиться и заставить себя сесть или хотя бы остановиться. – Что случилось, что случилось! Задолбали! Надо же! Задолбали! Бедняжка! Хватаюсь за пульт и по новой прохожусь по херовой туче каналов, только чтобы занять руки, и, кажется, только что вдавил кнопку так сильно, что та заклинила. – А ты рассчитывала на что-то другое, когда взяла и сбежала без объяснения причин? – Испытываю прилив гордости хотя бы за то, что всё ещё не сорвался на мат, но чем выколупать кнопку, не представляю. И вообще, это же очень важно сейчас, эта треклятая кнопка. Что угодно важно, если на это можно отвлечься и не начать трясти эту и без того не очень-то собранную дурочку. – Скажи спасибо за то, что родилась девчонкой, потому что Кира на твоём месте я бы уже убил. На мгновение даже представляю то, что только что озвучил, и лицо кривится само собой. Нет уж, спасибо, воображение. Не стоит больше, не то так недолго и до импотенции. Не стоит больше углубляться во всё это дерьмо. Да поддайся ты уже, ёбаная кнопка! – Такая себе удача, знаешь ли. – Ещё один круг по ковру и наконец падает рядом, с размаху шлёпнувшись на диван. Кажется, перегорела немного и теперь готова снизойти до диалога, оставив свои глупые обвинения. – Кир хотя бы не залетит по глупости. – И за это я ему безумно благодарен, но мы сейчас о другом, дорогая. – Оставляю пульт в покое, засунув его за подушку, чтобы каналы перестали сменяться с бешеной скоростью, и почти не удивляюсь, когда тормозит на каком-то древнем индийском фильме. – Что ты собираешься делать? Глядит на экран какое-то время, будто бы ей действительно интересны все эти танцы и пения, а после, выдохнув тяжело, качает головой. – Я не знаю. Я даже теряюсь на миг и моргаю ничем не хуже главной героини истории, которая рассказывает про свои цветы и то и дело мажет наращенными ресницами по бровям. – Не знаешь? – повторяю сначала негромко, будто не поверив, что именно это она сейчас произнесла, и добавляю, уже неумышленно повышая голос на нервяке: – Или ты хочешь?.. Дёргает головой так резко, что, кажется, чуть переборщит – и шею заклинит. Дёргает головой, кривится, сдувает чёлку, упавшую на глаза, и поворачивается ко мне наконец, поджав под себя ногу и вцепившись в колено пальцами. – Да не хочу я! Ничего я не хочу! – Что же, камушек, давящий на меня, стал немного меньше, осталось только выяснить, за чем дело встало, и, может даже, можно будет выдохнуть. – Но я даже не представляю, как можно… взять и пойти туда. Да уж, наверняка и место, и само мероприятие не из самых приятных, но выбирать следует исходя из принципа меньшего зла. И если для того, чтобы Снега решилась, пережила несколько мерзотных часов и доучилась себе спокойно, нужно подпихнуть её в спину, то, видимо, я буду тем, кто это сделает. Без вариантов. – Ногами по коридору, – проговариваю, на всякий случай заранее втянув голову в плечи, и осторожно касаюсь её коленки тоже. Накрываю своей рукой её и легонько сжимаю. – Укладываешься ещё в сроки? Глядит на мои пальцы долго-долго, рассматривает фаланги, уходя глубоко в себя, и только, видимо, разобравшись с чем-то, кивает. И обречённости в этом жесте – просто тонна. Обречённости, жалости и страха. – Угу. Страха того, что что-то может пойти не так, или же страха, что не сможет решиться и будет жалеть об этом? И если с первым я ничего не могу поделать, то со вторым – вполне себе. Хотя бы попробовать. – Вот и чудненько. – Отдираю её ладонь от колена, на котором уже проступили следы от впившихся ногтей, и, повернув, сжимаю в двух своих. – Ничего непоправимого пока не произошло, а значит отложи слёзы до более подходящих времён. Снежка будто и слышит меня, и вместе с тем нет. Снежка будто и хочет мне верить, но что-то мешает ей. Что-то, что отражается в её светлых глазах и заставляет быть подозрительной. – Что, вот так просто? – спрашивает, а сама так и ждёт чего-то. Осуждения? Того, что я начну раскладывать всё на плюсы и минусы, как советуют на женских форумах, которых я за последние два дня перелопатил больше тонны? Спрашивает, а сама так и ждёт, что я начну выпытывать у неё о виолончелисте, прикидывать, что будет, если он передумает, а то и предлагать подождать. Ага, сейчас. – А ты хочешь сложно? Ну, расскажи тогда матери. У меня вроде как роль критичного голоса разума, а не истеричной сомневашки, покусанной пролайфером. Да и что ещё я могу ей сказать? Это всё, конечно же, стрёмно, я буду рыдать ночами после того, как толкну тебя в спину и за волосы утащу в кабинет, мы попадём в ад и будем вариться там вечно, но всё равно пойдём? – Ну уж нет. – Даже представлять не хочу, сколько слёз будет пролито, если последняя всё-таки узнает, а уж Снежка, которой тут же будет предложено попробовать надавить на трусливого мудака на А, тем более. – Ни ей, ни Кириллу. Он у нас тот ещё идеалист, знаешь же. Кому как не мне об этом знать. Кир – умница, которую иногда всё ещё перекашивает на легковерный наивняк, и порой мне хочется припрятать его куда-нибудь, чтобы оградить от лишних стрессов. Чтобы не поседел к тридцати, переживая за очередного упавшего замертво голубя или сбитого кота во дворе. Он может. – Поэтому он и не в курсе, что я сейчас здесь. Поэтому он и не в курсе… Ложь маленькая вышла, но малоприятная. Ложь, которую я вынужден теперь поддерживать какое-то время, пока всё не разрешится. Ложь, которая вроде бы и во спасение его и Снежкиных нервов, но всё равно кусает, как маленький мерзотный комар. Вред и минимален вроде, но, сука, как же зудит! – Просто это всё… Этого не должно было случиться со мной, понимаешь? – Снега словно думает вслух. В очередной раз прокручивает одну и ту же мысль, которая не даёт ей покоя, и глядит так жалобно, будто опасаясь, что я могу толкнуть её ни с того ни с сего или выдернуть свою руку. – Как это могло случиться со мной? Сжимаю её пальцы чуть крепче, пожимаю плечами и, выдохнув, поднимаю взгляд вверх, принимаясь разглядывать ничем не примечательную люстру. – Так же как и с любой другой девушкой, у которой есть… В общем, ты сама знаешь, что у вас там есть. – Смотрит так, что запинаюсь и отчего-то не решаюсь прямолинейничать напропалую, сглотнув, дожидаюсь, пока и она выдохнет тоже. – Неважно как, неважно, что твой принц с виолончелью оказался мудаком. Важно теперь только то, что с этим делать. И я за тот радужный вариант, в котором ты как ни в чём не бывало возвращаешься в Питер и получаешь свой красный, под цвет зарёванных глаз, диплом. Одна. От последнего слова вздрагивает, пытается отодвинуться, а когда не отпускаю, принимается лепетать, рассматривая узоры на ковре и кисти диванного пледа. Вздрагивает, сдувается, почувствовав давление в моём голосе, и принимается лепетать, будто я её отчитываю. Будто не сдала какой-то экзамен и теперь пытается объясниться, почему же так вышло. И это чертовски стрёмно. Видеть, как она горбится и кусает губы. Ей действительно стыдно. – Я не знаю, как… Просто не знаю, как заставить себя прийти в клинику и… Обрываю, схватив за подбородок и поднимая её лицо. Обрываю и неумышленно придвигаюсь ближе, чтобы смотрела только в мои глаза. – Хочешь, я тебя заставлю? – спрашиваю, понизив голос до доверительного шёпота, и Снега невольно вслушивается. – Унесу на плече и так же принесу обратно? Сглатывает, и когда снова размыкает губы, надежды в её голосе пугающе много. Надежды и тени той уверенности, которой ей не хватает. – Серьёзно со мной сходишь? Киваю, едва не задев её голову своей, и, выдохнув, выпрямляюсь наконец, а после и вовсе откидываюсь на диванные, набросанные кое-как подушки. – Ну да, что мне ещё остаётся делать? Изображу неудавшегося папашу-козла, словлю пару тонн презрения… Классно же. Мне понравится. – Почему тебе из всего нужно сделать цирк? Почему ты не можешь просто оставаться серьёзным? И в этой фразе одна усталость, ни грамма осуждения. В этой фразе ни капли любопытства и ни намёка на то, что ей действительно нужен ответ на это "почему". Только, видимо, он нужен мне. – Да потому что я блять в ужасе, Снега! – Вздрагивает, поджимает губы, и я, скривившись, кусаю себя за щёку, чтобы притормозить и не разораться в итоге. – Я уже чёрт знает какой день подряд в ёбаном ужасе от того, что ты можешь сделать со своей жизнью. Что тебе может взбрести в голову, что это судьба, что ты любишь этого обмудка и страстно желаешь продолжить его аристократический род. Что ты всё бросишь и осядешь здесь, наплевав на диплом и все перспективы! Голос поневоле всё выше и выше, и в итоге она всё-таки не выдерживает и даже касается мочки, намекая на то, что вот-вот зажмёт уши. – Можно не орать на меня? – Звучит сердитой, но не сказать, что меня пугает перспектива быть отлупленным девчонкой, которая со своими ногтями и кулаки-то нормально не сожмёт. Может, наоборот? Пускай лупит? Может, станет попроще? Может, вмажет мне и соберётся уже? Может, стоило притащить с собой её виолончелиста, чтобы она и ему врезала тоже? Ближайшим стулом, например. – Ты же умная. Всегда была умной. Сейчас-то с тобой что? Вытащи голову из задницы, вытри слёзы, и давай решим проблему, пока её ещё можно решить. Дать тебе денег? Сходить вместе с тобой? Да без проблем, только умоляю: не тяни время! – Я раньше думала, что никогда… И не возражает, и не спорит. Только крутит все эти свои установки и никак не может с ними проститься. Только никак не скажет мне чёткого "да", и это напрягает. Напрягает сама возможность того, что она может в итоге передумать. – Я в одиннадцать лет тоже думал, что женюсь на тебе, а после мы заведём собаку. – Пожимаю плечами, но из-за лежащих за спиной подушек выходит так себе. – Но видишь, как забавно получилось? Видишь, как у нас всё получилось? Я же рассказал тебе. Доверился. Ещё тогда, в школе, и ты не сдала меня, хотя и глуповато в итоге вышло. Я же доверился тебе, а теперь давай ты. Просто позволь помочь тебе, и я готов делать вид, что ничего не знаю и не было. По ТВ всё ещё какие-то танцы. За окном так ярко светит солнце, что хочется встать и задёрнуть шторы и для верности выставить что-нибудь на подоконник. И со шторами я бы так и сделал, если бы Снега вдруг не подалась вперёд и, придвинувшись, не коснулась моей шеи ладонью, а после и вовсе не обняла. – Я бы вышла за тебя замуж. Хоть завтра, – говорит дрожащим полушёпотом, и я обнимаю её в ответ. Глажу по лопаткам и опускаю голову на её. Отчего-то приходит мысль о том, что Кирилл такой же светловолосый, только почему-то я этого никогда не замечал. Из-за краски, короткой стрижки, может, что то и дело сменяет его падающие на лицо патлы, или потому что мне всегда было наплевать, какой у него там шерстяной покров. – Считай, что договорились. – Хмыкает, чуть отстранившись, достаёт запрятанный мной пульт и буквально на раз поддевает ногтем загнутую мной под пластмассовую панель кнопку. – Как только Кир меня бросит, так сразу и пойдём. Создадим ещё одну несчастную ячейку общества, тебе купим кота и фаллоимитатор, а мне – годовой абонемент в какой-нибудь неправильно ориентированный бордель. Охуенно будет. Теперь уже Снега бездумно щёлкает по каналам и останавливается на "Диснее", предпочитая ужасам взрослого мира или дикой природы детские мультики. Так и остаётся рядом со мной, затылком уперевшись в моё плечо, поразмыслив, запрокидывает голову и глядит на моё лицо. – Я тоже хочу в бордель. Глядит так, что у меня сразу вымывает все шуточки из головы, и тон становится серьёзным. Становится взрослым и спокойным. – А я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, знаешь же. И что я люблю тебя, знаешь тоже. Улыбается в ответ, несколько мгновений так и не шевелится, застыв с необычайно светлым выражением на лице, а после смаргивает и тут же шутливо уже дует губы. – А я тебя совсем нет. Ни единой капельки. – Совсем-совсем? – Расстроенно вскидываю брови и собираюсь уже страдать, как Снега со вздохом нащупывает мою закинутую на подлокотник руку и затаскивает её на своё плечо. – Совсем, – подтверждает и тут же, будто только что вспомнив об этом, подытоживает: – Ты не скажешь Кириллу? – Думаешь, он тебя осудит? Вопрос довольно странный, но ни она, ни я не знаем, каким будет ответ. Вопрос довольно странный, и Снега вместо чёткого "да" или "нет" качает головой и переспрашивает: – Не скажешь же? Киваю, ни секунды не думая, и только после приходит мысль о том, что моя маленькая ложь только что на порядок выросла. Не сказал, что остался дома, чтобы увидеться с его сестрой, а теперь не скажу и про всё это тоже. Не скажу ради Снежки, но стоило бы ради себя.