Больше нечего терять

Мне кажется, что всё неправильно. Мне кажется, будто я в чём-то виноват и никак не могу разобраться, в чём же именно. Мне кажется, будто маленькое враньё, да и то во спасение чужих нервов, становится всё больше и больше с каждым днём. Будто снежный ком. Растёт и растёт, наматывая слой за слоем. Я обещал Снежке, что никому не скажу. Я обещал Снежке, а она пообещала мне, что расскажет Киру после того, как всё будет сделано. Расскажет и объяснит, почему и меня превратила в невольного партизана. Я обещал ей, но каждый день на протяжении трёх суток врать и ныкаться оказывается невыносимо стрёмно. Врать, что я с родителями, поэтому увидеться пока не получится. Врать, что я так и не видел Снегу и не собираюсь лезть к ней. Пускай, мол, подуется на своего виолончелиста, один фиг, со временем пройдёт, не заморачивайся. Не заморачивайся, блять, Кирилл, так, как заморочился я. Заморочился и теперь не знаю, как и когда в себя приду. Мне кажется, что всё неправильно, и ночь перед тем, как всё должно случиться и можно будет выдохнуть наконец, мне вообще не спится. Не спится и крутится, будто юла застряла в заднице. Хочется поговорить с Киром, которому я и не звонил, потому что он слишком догадливый, чтобы не разобрать фоновые шумы, но четвёртый час утра – не самое лучшее время для ничего не значащей переписки. Хочется поговорить с ним, который сегодня ночует в своей комнате, а завтрашним утром снова возвращается на грядки вместе с матерью, и я обещаю себе, что как только приведу Снежку домой, так сразу и сорвусь к ним на ближайшей электричке. Буду отсвечивать зубами его маман, строить из себя хорошего мальчика, готового помахать тяпкой ради чужого блага, и изредка, совсем-совсем изредка распускать руки. Всё станет нормальным и сгладится со временем. Всё станет как было, Снега переживёт этого своего мудака за остаток лета и вернётся в универ как ни в чём не бывало. Перекатываюсь на другой бок, пялюсь на экран телефона, прикидывая, сколько мне ещё осталось валяться без надежды на сон, и на всякий случай включаю ещё один будильник. Пускай будет, надёжнее же. Проспать никак нельзя. Знаю наверняка, что струсит одна и никуда не пойдёт без меня. Знаю, потому что на первый приём в маленький частный кабинет тащил её за руку и буквально занес на крыльцо. Знаю, что ей стыдно и до одури страшно, что дойдёт до матери, которая работает в единственной в нашем городишке поликлинике. Страшно, потому что та примется её отговаривать, скорее всего. Страшно, потому что Снежка слишком умная, чтобы верить в "не переживай, вырастим как-нибудь". Снежка слишком умная и не хочет никого растить и воспитывать. По крайней мере, сейчас. По крайней мере, от трусливого мудака, который вряд ли способен на что-то большее, нежели орудовать своим смычком. Переворачиваюсь на спину, так и не найдя удобного положения, и слепо пялюсь в мутный потолок, очертания которого и вовсе начинают плыть со временем. Нажимаю на виски указательными пальцами и прикидываю, удастся ли раздобыть валерьянки, не разбудив мать. Мне очень нужна валерьянка или что-нибудь потяжелее, но обязательно на спирту. Летом светает рано. По комнате, по противоположной от окна стене начинают бродить постепенно светлеющие тени. Светлеющие, а после и вовсе растворившиеся в розовом и бордовом. Задремать получается в начале седьмого утра, и это почти даже ничего, учитывая, что будильник выставлен на девять. И это почти даже нормально. Немного прочистил голову – и хватит. Выпал ненадолго хотя бы, и хорошо. Когда просыпаюсь, единственное, чего хочется, – это глотнуть воды и сигарету, а может, и две. Мои поднялись и уехали ещё раньше, и первые несколько минут я просто шатаюсь по опустевшей квартире, задержавшись только в ванной, да и то не дольше чем на десять минут. Пока курю, бездумно шарю по соцсетям, пролистываю чужие фотки и ни на одной не останавливаюсь. Дожидаюсь пришедшего почти в половину десятого "Топаю на электричку" от Кирилла и скидываю ему сочувствующую рожу, а следом ещё одну, пускающую разноразмерные "ZZzzZZZ". Пускай думает, что я ещё сплю. Дожидаюсь, пока стрелка на настенных часах в коридоре преодолеет ещё пару мелких делений, и только после выхожу из квартиры, привычно распихав все необходимые мелочи по карманам и написав уже Снежке. Несмотря на то, что под двадцать на улице, толстовку прихватил тоже. Тасканную-перетасканную, с вышарканным внутренним слоем и растянутыми рукавами. На молнии. Удобная. Застегиваю её по самое горло и по дороге успеваю покурить ещё не один раз. Понимаю, что тихо психую, и прежде чем свернуть к знакомому дому, повисаю на турнике в соседнем дворе. Два подхода по восемь, и третий, не считая, пока не охватит мышечная дрожь. После – секунд двадцать на то, чтобы отдышаться, и, свернув куда следует, зависнуть уже на подъездном крыльце. Так, спокойно. Стоп! Единственной, кто может психовать, будет Снега. Мне нельзя. Мне нельзя дёргаться, переминаться с ноги на ногу и переживать. Заметит же. Заметит, чем чёрт не шутит, поддастся истерии и передумает. А там прости-прощай, возможность решить всё быстро и тихо. Понимаю, что куда проще было бы сделать всё в Питере, да только эта дурёха так стремилась оказаться подальше от источника своих бед, что сбежала в самое безопасное место в своей жизни. Сбежала домой, и теперь придётся всё делать здесь. Оборачиваюсь через плечо, надеясь, что по пути не встретится никто из знакомых. В очереди в кабинет не встретится. Господи, какой же бред. Какой бред всё это. Вместе взятое и по отдельности. Выдыхаю, прячу уже вытянутую из пачки, но пока не прикуренную сигарету назад к остальным и, покачав головой, быстро поднимаюсь на три лестничных пролёта. Хватит уже тормозить, пора взять себя в метафорические руки и надеяться на то, что они выдержат ещё одну нервную систему. Что они нас обоих выдержат, и я до самого вечера смогу улыбаться и всем своим видом показывать, как всё здорово. Весь сплошные "надеюсь" и "только бы обошлось". Весь сплошной мандраж. Поднимаюсь на нужный этаж и, вместо того чтобы надавить на кнопку звонка, стучусь. Отчего-то не хочется резких звуков. Не хочется лишнего шума. Стучусь костяшками пальцев, и мне открывают сразу же. На удивление, в коридоре ни цокота низких каблуков, ни даже просто звука шагов. – Ты что, тут с вечера караулишь? Тяну ручку на себя и, переступив через порог, так и замираю. Нарисовавшаяся на губах улыбочка медленно исчезает, и в этот момент я понимаю, что ощущают застигнутые врасплох любовники. На меня смотрит не Снега, а Кирилл. Смотрит в упор, скрестив руки поперёк груди и сжимая в кулаке вовсе не свой телефон. Смотрит в упор с таким нечитаемым выражением лица, что в первое мгновение даже страшно. В первое мгновение хочется извиниться, сказать, что я ошибся дверью, и выйти в подъезд. Потому что сейчас либо голову мне откусит, либо всего разом сожрёт и даже не подавится. Сглатываю как можно незаметнее и, выдохнув, осторожно переношу через порог и вторую ногу, чтобы аккуратно прикрыть за собой дверь, а после скосить глаза влево, в сторону Снежкиной комнаты, и заметить её саму, прижавшуюся лопатками к дверному проёму. Выглядит и виноватой, и задолбанной одновременно. Выглядит собранной, уже даже с сумкой через плечо и в уличной обуви. Очень кстати вспоминаю, что у неё запись через час, и надо бы побыстрее разрулить эту намечающуюся драму. – Он забрал мой телефон, – кивает в сторону Кира, а я отчего-то не стремлюсь поворачивать голову. Я отчего-то оказываюсь не готов к тяжёлому дырявящему взгляду, которым он так и сверлит мой висок. – Мне было не с чего предупредить. Киваю, не зная, как из себя что-то более конкретное выдавить, и запускаю пальцы в карман, чтобы сжать ими полупустую пачку. Опасливо поворачиваюсь всё-таки и борюсь с желанием втянуть голову в плечи. Слишком уж злым выглядит мой обычно выступающий за мир, дружбу и жвачку парень. Слишком злым, острым и спавшим так же хуёво, как и я. – Ты, придурок, думал, что я не замечу твоих окурков на козырьке? – Кирилл наконец подаёт голос, но легче от этого не становится ни ему, ни мне. Подаёт голос, а тот так и вибрирует от напряжения. – Или что моё полотенце пахнет твоим шампунем? – Вчера дождь был, – поясняю с неловкой кривой улыбкой и отчего-то не рискую подойти к нему ближе. – Вот я и взял. Надо было спросить, да? – Ты издеваешься, Жнецов? – Вовсе нет. Серьёзно, так всё и было. Снега закусывает губу, будто бы боль может помочь решиться, и отлипает наконец от своего метафорического, совершенно ненадёжного убежища, шагает в сторону брата. – Кирилл, пожалуйста, послушай меня… – начинает довольно уверенно, но осекается, стоит ему только отдёрнуть свою руку и отступить назад, к телефонной полке, которая давно превратилась в подставку под всякий мелкий хлам. – Тебя я вообще не хочу слушать. – Смотрит на неё как на предательницу, и у меня кончики пальцев холодеют от того, что он мог себе напридумывать. Блять, ну по-любому напридумывал же! Кирилл всегда в своём репертуаре, и фантазия у него работает подчас куда лучше здравого смысла. – Вы двое мутите что-то за моей спиной, а я "послушай"? Вот знал же, что всё это закончится дерьмом! Знал! А ещё и время скоро начнёт поджимать. Безграничный восторг! Хочется выругаться вслух, но сдерживаюсь пока, предпочитая отдать микрофон решившейся всё-таки объясниться Снежке. Нет, я, конечно, хотел, чтобы она рассказала, чтобы мне не пришлось увиливать и врать, но не так же! Не стоя в коридоре и переминаясь с ноги на ногу перед самым выходом и теребя пальцами ручку сумки. – У меня появилась проблема, которую мне одной не решить. – Да здравствует дипломатия, да, дорогая? Злюсь и на неё, но закусываю щёку и не влезаю, напоминая себе о том, что если решил, что она должна сама, то не стоит вмешиваться. Уже влез, да так, что и уши не торчат. – И кроме Влада мне больше некого попросить. И уши не торчат, а взвинченный Кир только утрамбовывает насыпавшееся сверху. Взвинченный Кир не знает, куда себя деть, его буквально швыряет по широкому коридору, и я даже не успеваю понять, когда именно он оказывается по мою правую руку, спиной к входной двери. – А меня ты могла попросить? Рассказать мне ты могла? – Оборачиваюсь, чтобы его видеть, и отступаю к Снежке, которая выглядит сейчас не многим лучше, чем тогда в университетском коридоре, и мне очень и очень хочется попросить его заткнуться и не растягивать и без того не самые прочные нервы. – Или у нас только одна экстренная помощь для попавших в беду? Только великий Влад? Сарказма в его голосе столько, что царапает, будто бы оставляя на коже реальный след. Глядит на меня с прорвой обиды и даже какой-то неприязни во взгляде. Глядит на меня так, будто я умудрился его предать, изменить или обидеть и сам того не понять. – Истерику не разводи, – прошу максимально ровно и даже тянусь пальцами, чтобы сжать его плечо, но тут же отталкивает их, и я отступаю ещё немного. – Не рассказала, значит, не могла. Нам нужно идти, поговорим, как вернёмся, ладно? Ну давай же, Кир. Ну включи голову и отложи все свои истерики до вечера. Чудится, что ещё немного, и я, задолбанный за последние три дня больше чем за весь учебный год, начну умолять его об этом. Не надо, пожалуйста. Только ты ещё не добавляй. Ты же такой умный мальчик. Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю. Ты же знаешь, что порой стоит прикусить жало и пойти навстречу. – Ни хера не ладно. – Так злится, что то и дело стискивает челюсти да и кулаки тоже. Так злится, что хочется молча протянуть ему открытую пачку сигарет в надежде, что градус немного понизится и хотя бы перестанет кипеть. – Чёрта с два ты выйдешь в эту дверь, пока всё мне не объяснишь. Ты всё это знаешь, верно? Ты всё это знаешь и совершенно точно ничем из этих знаний не воспользуешься. Достаю телефон из кармана, чтобы глянуть на циферблат и поморщиться. Минутная стрелка уже начала новый круг. Просто класс. – Малыш, послушай… – пытаюсь быть максимально дипломатичным, но Снега, которая молчала всё это время, вклинивается и больше не расшаркивается, опустив взгляд. – Я беременна. – Кир от неожиданности даже прикусывает язык и болезненно морщится, ожидав, видимо, что мы с ней вдвоём записались на кружок по плетению макраме или ходим вместе сдавать анализы, проверяясь на ЗППП. – И меньше чем через час должна быть в клинике, чтобы разобраться с этим. Сглатывает, кивает сначала, а после, мотнув головой и, видно, пытаясь как-то уместить полученную информацию внутри своего черепа, очухивается и уточняет, должно быть, надеясь, что ослышался: – Ты… Погоди, что? Пожимаю плечами, привлекая к себе его внимание, и качаю головой: – Так бывает, Кир. Девочки для этого и нужны. Так бывает, Кир. В этой жизни вообще многое бывает, и это далеко не самое страшное, что могло случиться с твоей сестрой. Что могло случиться с нашей Снежкой, да только, видимо, Кир сейчас в терминальной стадии и, пытаясь что-то понять, только разбередит чужие раны. – Что значит "разобраться"? Блин, погоди, ты хочешь сказать, что виолончелист тебя не только бросил, но и… – Строго говоря, это я его бросил, – прерываю в чёрт знает какой раз, и он косится на меня как на врага народа минимум. Косится так, будто я накосячил в чём-то и теперь отказываюсь это признавать. – А теперь, пожалуйста, отложи все свои допросы на несколько часов. Серьёзно, Кирилл, не нагнетай. Не нагнетай, она и так не то чтобы хорошо держится. Не нагнетай, у неё уже глаза мокрые, вот-вот покраснеет нос и начнут бежать слёзы. – Так ты ведёшь её на прерывание, да? – Даже делает шаг вперёд и теперь смотрит мало того что в упор, так ещё и с десяти сантиметров, запрокинув голову. Ещё немного, и грудью в мою упрётся. – Ведёшь её сделать аборт? – Да. – Вздрагивает от подтверждения, будто чего-то иного ждал, и даже горбится немного, отводит взгляд. Мне бы тут заткнуться, да разве кто-то слушает? – Доволен, что сказал вслух? Вот он – точно нет. Он обращается к Снеге, у которой вот-вот приключится истерика. Он обращается к Снеге, меня перестаёт замечать вовсе. Даже когда поворачивается боком и касается плечом. Будто у стены стоит и легко игнорирует её. – Ты окончательно решила? – Твою мать… Вот только этого ещё не хватало. Господи, как же хорошо я понимаю, почему она ему ничего сразу не рассказала. – Ты уверена, что не станешь жалеть потом? Снежка отрицательно мотает головой, поджимает губы и вдруг прямо в обуви уходит на кухню. Врубает воду и звенит стеклом на посудной полке. Врубает воду и будто нарочно оставляет её включённой, чтобы не было слышно ни ей нас, ни нам её. Понимаю, куда всё катится, и, схватив Кира за предплечье, рывком разворачиваю, подтаскиваю ближе к себе. – Так. Всё. Сворачивай агитацию и вали в свою комнату. Разжимает мои пальцы по одному, демонстративно отталкивает ладонь и не просит, а даже скорее приказывает с оттенком скрытой угрозы: – Не командуй мной. – А ты не усложняй! Встречаемся взглядами, и если в моём – что угодно, но не злость, то в его – только она и есть. Он весь сплошная колючка, которую сейчас реально проще запереть где-нибудь и уйти, чем попытаться додолбиться и объяснить. – Так, может, это и не она решила?.. – спрашивает вкрадчиво, только сейчас до этого дерьма додумавшись, и я уже заранее знаю, каким будет окончание фразы. – А ты? Я уже заранее знаю, кто окажется во всём виноват, но отбить не успеваю: вернувшаяся вместе со стаканом Снега делает это за меня. – Прекрати нести чушь, пожалуйста. – Морщится, касается виска указательным пальцем, должно быть, опасаясь, как бы не разболелась голова, и, выдохнув, договаривает, глядя то на него, то на меня: – Мне не тринадцать лет, чтобы кто-то мог решить за меня. Договаривает и каким-то чудом всё ещё остаётся спокойной, в отличие от него и меня. Каким-то чудом держит себя в руках, и это иронично в какой-то степени. Иронично то, что истерит Кир, а не она. – Разве? – обращается к сестре, но укусить надеется меня, пускай даже и не смотрит. Пытается укусить, зацепить побольнее, и сам не замечает, что планка падает, и мы вот-вот докатимся до чего-то пострашнее спора. – Это же не кто-то там, а сам Жнецов. Жнецов, который всегда и везде со своим видением единственно верного решения! – выкрикивает последнее мне в лицо, и в который раз уже пытаюсь взять его за плечи и сжать их, чтобы немного пришёл в себя. – Я тебя ударю, если не прекратишь истерить. В который раз уже пытаюсь, но напридумывавший себе Кирилл – не тот персонаж, с которым можно иметь дело, и ожидаемо по новой отталкивает меня. Куда сильнее на этот раз. Пихнув в грудь и отбросив на шаг назад. – Так ударь, что ты мне всё только угрожаешь?! Вот-вот сам бросится на меня, и потому отмахиваюсь только и окончательно решаю не связываться пока. Решаю, что потом. Хватит нам на сегодня общения друг с другом. – Всё, хватит, пойдём, – обращаюсь только к Снежке и, склонив голову набок, указываю на входную дверь. – Поговорим с ним, когда перепсихует. Обращаюсь только к Снежке, но она отчего-то медлит, не спешит, и Кирилл тут же трактует это по-своему. – Так ты её за руку возьми да отведи. Тебе же не впервой выбирать вместо кого-то. Использует для того, чтобы уебать мне как следует под дых да ещё и порадоваться, что получилось. Не верю, что услышал то, что услышал, и тут же забываю о том, что всего секунду назад не собирался с ним разговаривать, пока не остынет. – Что ты сейчас сказал? – переспрашиваю, а пальцы теребят подкладку толстовки. Пальцы скребут по ней так, будто надеются проделать разом несколько дыр и растерять на хуй всё содержимое карманов. Переспрашиваю, а Кир смотрит на меня так, будто искренне ненавидит и всё, чего хочет, к чему стремится, – это достать меня. Сделать больно. – То и сказал. Ты всегда лезешь выбирать за других, – проговаривает безумно чётко, почти по слогам, и ни на секунду, ни на одну единую секунду не думает о том, что этого не стоит говорить. О нет, его уже тащит, и сейчас, глубоко обиженный, он мне с удовольствием наговорит за все несколько лет. Он наговорит про то и про это, но если что-то я смогу пропустить мимо ушей, то про выбор?.. – Но это не тот случай, понятно тебе? Отстань от моей сестры. – Когда я выбирал за тебя? – переспрашиваю и честно пытаюсь вспомнить сам. Переспрашиваю и понимаю, что он меня выбил всё-таки. Зацепил. Пускай в запале, но нашёл же чем. Нашёл сейчас или просто молчал раньше? – Что я выбирал вместо тебя? – Мне перечислить? – Приподнимает брови с видом лёгкого удивления и, не дождавшись, пока я вставлю хоть слово, принимается загибать пальцы: – Кто выбрал мне вуз, застолбил дебильную маленькую комнату в общаге, чтобы было удобно лазить через балкон? Кто всегда решает, куда идти и даже что жрать? Кто взял и распиздел на весь универ о том, что мы трахаемся? Кто?! Снега уходит снова, только на этот раз чтобы не испачкаться, видимо, а я, опешив, даже не знаю. Даже не знаю, с чего начать. – А цвет носков я тебе, случаем, не навязываю? – Ещё и голос просел, надо же. Ещё и связки подводят теперь. Молодец, малыш. Хорошо ткнул. Больно. – Ты серьёзно сейчас всё это? Серьёзно? Не отвечает мне, поглощённый потоком своих рассуждений или скопившихся за годы мелочных обидок, но вроде приходит в себя, качает головой и бормочет уже, будто на крик не осталось ни желчи, ни сил: – А сейчас ещё и Снега… Бормочет, и понимаю наконец, что он решил, будто это всё я. Будто я во всём виноват. Будто я тащу её насильно делать то, чего она не хочет, и получаю от этого… Что? Удовольствие? Подтверждение собственной значимости? Что я вообще могу от этого получать, боже?! – А если она сама этого хочет, тогда что? "Она" упорно делает вид, что не слышит нас, но я-то знаю, что рядом, да ещё и с открытой дверью. Я знаю, что вот она, под боком, но Кир настолько старался зацепить меня, настолько сильно хотел укусить, что теперь молчать уже не выходит. Не выходит изображать вселенскую терпимость и удерживать всё в себе. – Запрёшь её в комнате только для того, чтобы сделать наперекор мне? Ты себя слышишь вообще? Знаешь, почему тебе ничего не сказали? Да вот поэтому! Потому что ты – ебучая королева драмы, которая только и делает, что накручивает, чтобы был повод пострадать! Хочешь считать, что я её заставляю, – считай, только в сторону отойди! Не тяни время! – Рявкнул так, что наверняка все соседи слышали, и Кир, опешив, как и я до этого, снова меняется в лице. Он сам не понимает ни черта. Не понимает, что происходит, не понимает, почему мы ругаемся, но давит же! Давит же на своё! – Почему ты так уверен, что прав? Вот он – момент слабости. Момент, которым я должен был воспользоваться для того, чтобы успокоить его. Чтобы обнять – сейчас бы не отпихнул, знаю же, – но просто не могу заставить себя это сделать. Не могу наступить, в очередной раз проглотив всё то, что он мне наговорил. – Почему ты всегда считаешь, что прав? – переспрашивает дважды, весь такой обиженный и растерянный, сдувшийся, и меня это выносит даже больше криков. Меня это выносит из-за детской наивности, с которой он никак не распрощается, не начнёт реально смотреть на вещи. – Да потому что! – Хватаю всё-таки, встряхиваю и втолковываю всё то, что себе клялся Снежке не говорить. Встряхиваю, держу так, что наверняка ещё и следы от пальцев останутся, и не могу, не могу, не могу перестать. – Потому что я не хочу, чтобы она застряла здесь на всю жизнь и в итоге пошла драить кафель на предприятие, как все местные девки! Потому что я не хочу, чтобы она жила на пособие! Глаза открой, дубина! Посмотри на свою мать! Ты хочешь этого же для Снежки?! – На последнем вопросе дёргаю так, что едва не поднимаю, и Кирилл даже втягивает голову в плечи. В сторону Снеги я боюсь даже смотреть. Не хотел же! Как я всего этого не хотел! – Ты сгущаешь краски, мы могли бы… – Кир всё ещё стоит на своём, и меня едва не разбирает истерический, нездоровый смех. Слишком тяжко дались эти три дня и всё накопившееся враньё, чтобы остановиться. – Кто "мы"?! Кто, я тебя спрашиваю?! Мы?! Мы с тобой?! – ору прямо в его лицо, перехватив за футболку и намотав её на сжатые кулаки. Ору прямо в его лицо, и каждое моё слово он воспринимает как пощёчину, но иначе уже нельзя. Иначе не понимает, а я, блять, должен уже, должен достучаться, раз начал. А я должен уже выговориться до того, как меня разорвёт на куски к херам или он выдаст новую гадость. – Ты за себя не отвечаешь, очнись, принцесса! Ты учишься на очке, живёшь на стипендию и то, что скидывает мать! Или что, и Снежка, и ребёнок потерпят пару годиков, пока ты доучишься и встанешь на ноги?! "Вы пока тут поторчите впроголодь в своём Мухосранске, повесив на мать-медсестру ещё один рот, пока мы с моим парнем сможем вам чем-то помочь"?! Охуенный план! Аплодирую стоя! Сбивает мои руки, откровенно дрожит, кусает губы, но так и не отступает. Не отступает только потому, что это я. Только потому, что спорит со мной. И это по-своему убивает тоже. Это убивает меня тем, что ему так важно, чтобы я был неправ. Что ему важно переспорить меня, а дальше — будь что будет. – Всегда есть какой-то выход! – Да, – соглашаюсь с ним, полностью опустошённый последней вспышкой, и с удивлением обнаруживаю, что колени не желают гнуться, а голова, моя бедная голова, и вовсе налита свинцом. – Есть. И именно сейчас ты мешаешь пройти к нему. – А Аркаша? – не сдаётся никак, обращается к сестре, у которой уже и так щёки мокрые, и, наивный, именно в виолончелисте, имя которого я только сейчас и вспомнил, видит последнюю соломинку. Господи, неужели ты такой идиот? – Что он? – Или ты сам отойдёшь от двери, или я тебя сдвину, – предупреждаю до того, как она расплачется уже окончательно, и отсекаю все остальные вопросы. Предупреждаю до того, как он судорожно придумает ещё что-то, и надеюсь, что на этом закончится. – Так, может, это тебе он не нужен? В первую секунду мне кажется, будто ослышался. Мне кажется, что иначе просто не может быть. Мне кажется, что сейчас Кир укусит себя за язык, нахмурится и скажет, что он идиот. Скажет, что его занесло и он сам не понимает, что несёт. Мне кажется, что вот сейчас, сейчас он отмахнётся от меня, толкнёт в грудь, отходя в сторону, и бросит что-нибудь вроде "да делайте вы что хотите". Мне кажется, что именно эти слова должны покинуть его рот, но… Но провидение решает иначе, и то, что он говорит после, то, что он говорит, глядя прямо в мои глаза, отдаётся высоким нестерпимым звоном в висках. – Вы то и дело зажимаетесь как парочка, и ты признаёшься ей в любви чуть что, а теперь ещё и это. Может, это не виолончелист, а? Может, ты наигрался? Наигрался в большую и светлую пидорскую любовь?! Может, это твой ребёнок?! – кричит прямо в моё лицо, и я не сдерживаюсь. Опешив, просто перестаю сдерживаться. Кричит прямо в моё лицо, и я отправляю его на пол, даже не задумавшись. Едва ли понимая, что только что сделал, но не испытывая ни капли раскаяния. Вообще ничего не испытывая. Раз – и всё. Трясёт только сильнее, да саднит сжавшиеся в кулак пальцы. Трясёт так сильно, что я отступаю на шаг назад только затем, чтобы не продолжить бить. Только затем, чтобы не добавить уже ногами. Не вглядываюсь, не ищу его взгляда, но, схватив за запястье, просто оттаскиваю от входной двери и, кивнув на неё притихшей Снежке, выхожу сам. Не оборачиваясь. Выхожу, спускаюсь до первого этажа и, пошатнувшись вдруг, сажусь прямо на ступеньки. Обхватываю голову пальцами, сжимаю её, будто так есть хоть какой-то шанс удержать всё содержимое внутри, не дать ей лопнуть. Обхватываю пальцами, жмурюсь, вытаскивая очередную сигарету из пачки, и совершенно никак не реагирую на сжавшиеся на плече тонкие пальцы. Даже не слышал, как она спустилась. Надо же. Всё-таки пошла. А у меня-то мелькнула мысль, что останется вытирать ему сопли и прикладывать лёд к разбитому носу. – Влад… – Ради всего святого, молчи, пожалуйста. – Ради всего святого, сделай вид хотя бы на следующие несколько часов, что ничего не случилось, и решись уже на то, из-за чего меня так вывозили в дерьме. – Просто молчи. Отвечает невнятным "угу", и я, затянувшись пару раз, заставляю себя подняться на ноги, повернуться к ней, преодолев спиной вперёд ещё несколько ступеней. Мог оступиться в любой момент, рухнуть и сломать шею, но… Но просто хер с ним. – Просто давай… – Подбор слов – сейчас не моя сильная сторона, ещё и чудится, будто в голову ломится много лишних, и, попытавшись вытряхнуть их, дёрнув черепом, делаю только хуже. – Идём уже, ладно? Кивает и больше ничего не говорит. Ничего не говорит всю дорогу, только в коридоре уже, в очереди аж из двух человек перед нужным кабинетом, никак не может перестать теребить мою руку. Больше ничего не говорит. Ни о том, что я разбил лицо её брату, ни о том, что он решил, что мы с ней спим за его спиной. Ничего не говорит, когда заходит внутрь, а я отправляюсь дожидаться на улицу, и плевать, что шариться придётся больше чем два часа. Мне теперь на всё наплевать. Я его ударил и нисколько не жалею об этом. Я его ударил и, как только дождался Снежку, выключил телефон. *** Впервые за последние несколько лет за день две пачки скурил и даже не заметил. Воздух, кажется, отравляет меня, и поэтому заменяю его табачным дымом. Заменяю его смогом сначала своих сигарет, а когда закончились, утаскиваю пачку из отцовского блока. Ни в какой магазин идти не хочется, жрать и жить тоже. Всё курю и курю. То на балконе, то в окно своей комнаты, а под вечер, когда все уже дома, поднявшись на свою излюбленную ещё со школы крышу. Всё думаю и думаю, и никотин сейчас единственное, что может хоть как-то помочь мне. Единственное, что, несмотря на клубы дыма вокруг, помогает мыслить более-менее чётко. Вообще просто мыслить. Чувствую себя уничтоженным и совсем не фениксом, который может возродиться из пепла. Но со Снегой всё в порядке, и это, наверное, главное. Наверное… Сижу на корточках почти на самом краю крыши и меланхолично наблюдаю за далёкими огоньками – фарами едущих по трассе машин. Вкусовые рецепторы, видимо, уже умерли, и после очередной затяжки даже горечи не чувствую. Ничего не чувствую вообще, и сейчас это скорее благо, чем нет. Сижу на корточках и понимаю, что не испытываю никакого желания включить мобильник и глянуть, написал или нет. Понимаю, что всё, чего я хочу, – это затянуться ещё и так и просидеть в тишине до конца жизни. Но когда Вселенная учитывала желания простых смертных? Я отключил телефон, а Кирилл, должно быть, отойдя и уже нормально поговорив со своей сестрой, является сам и, надо же, сразу сюда, на крышу. Догадливый. Является сам, поднимается и какое-то время просто стоит у распахнутого люка, не зная, что же говорить теперь. Он не знает, а я и не собираюсь помогать. Я не собираюсь ничего больше. Я не собираюсь говорить о том, что мы вместе последние три года, а он думает, что я могу спать с его сестрой. Я не собираюсь говорить, что мне жаль, что я подпортил ему лицо, потому что это неправда. Я не собираюсь говорить о недоверии и том, что его проклятущее "Жнецов" вызывает у меня желание выблевать желудок, а иногда просто взять и маркером написать на лбу своё имя. Я просто молчу, наблюдая за тем, как тлеет подожжённая сигарета, и лишь только, когда она догорает до фильтра и обжигает мне пальцы, проговариваю в пустоту то, о чём думал весь день: – Мне нужна пауза. И Кирилл, который наговорил мне столько всего утром, не знает, что сказать сейчас. Даже голову поворачиваю специально, чтобы видеть его лицо и проступившую на нём растерянность. Растерянность того, кто ожидал, что его хлопнут по плечу, бросят что-то вроде "да бывает, чего ты" и прижмут к себе. Так было раньше, по крайней мере. Так не будет сейчас. Не собираюсь ничего объяснять, а он не спрашивает. Не то боится, не то тоже не находит сил. Задаёт только один-единственный вопрос, да и тот, когда я, выбросив окурок, поднимаюсь на ноги и, не остановившись рядом с ним, собираюсь спуститься с крыши. Его ломкое "надолго?" летит уже в мою спину, и единственное, что я могу сказать, – это безликое, ничего не обещающее "не знаю". Я теперь ничего не знаю. Ни про себя, ни тем более про него. Я, который всё и всегда за других решает, только что в последний раз решил за него. Не знаю, уходит или остаётся наверху, когда возвращаюсь в квартиру. Не знаю, писал ли что-то до или после, так как всё ещё не включаю телефон. Дожидаюсь только, когда мама уснёт, прихожу к отцу, засевшему на кухне с ноутбуком, и, пока не заметит меня, просто стою, подперев холодильник плечом. Прохожу, только когда глаза поднимает, и, усевшись напротив, ломко улыбаюсь. Хмыкаю даже, и он сводит брови, наблюдая за тем, как запас моей прочности стремительно истощается. За тем, как что-то внутри меня сминается, как бумажная салфетка, которой не повезло оказаться на столе. – Мне нужна твоя помощь, – всё, что могу выдавить из себя, и это оказывается сложнее, чем, светя зубами, обещать Снежане, что всё будет хорошо. Это оказывается сложнее, чем пробегать матч со свежим вывихом или с чужого балкона свалить на свой. Это оказывается сложнее, чем… всё. Заткнулся и замер перед точкой невозврата. Замер, выдохнул и, игнорируя ком, перекрывший мне горло, выдавил наконец. – Я хочу доучиться в другом месте.