Взрослые травмы

Я ненавижу эти блядские фильмы; Я ненавижу эти блядские песни; Мы вроде думаем, что любим кого-то, Впадаем в депрессию, мы не вместе. Я ненавижу эти блядские книги; Я ненавижу эти блядские сериалы — Ведь там люди любят друг друга искренне, И хэппи эндом кончается финал. Я ненавижу твои рыжие волосы И обожаю их настолько, что утопаю. Я ненавижу твои лживые губы…

©найтивыход

      Что можно помнить из детства? С возраста лет пяти? Какие-то обрывки, фрагменты памяти подкидывают и показывают тебе воспоминания, старые, пыльные, искаженные временем. И спрашивая кого-то, кто был рядом, он говорит, что этого не было вовсе.       Память штука забавная, интересная. Она затирается со временем, как твои старые джинсы, рвется и сшивается вновь, криво и косо с торчащими в стороны нитками.       Забавно.       Только эти двое помнили все слишком хорошо. Твердые кровати и холодные полы, резкие возгласы воспитателей и жестокие наказания. Это отпечаталось в памяти, выдолбило своё место в сознание. Особенно четко отпечаталось их знакомство, как отправная точка в долгое странное путешествие длинною в жизнь.       «Мэтью, маленький, даже для своего пятилетнего возраста, рыжий мальчишка, словно яркая молния носился по игровой комнате, играя в какую-то игру, какую именно никто уже не вспомнит. Зато он помнит почему остановился. Встал напротив входа, смотря огромными зелеными глазами на новенького, которого нетерпеливая и куда-то спешащая воспитательница подталкивала в спину ладонью, прося его наконец войти.       Когда же наконец у неё получается втолкнуть его в комнату, дверь за ним закрывается, а шатен так и продолжает упорно стоять на месте.       Мэт тогда к нему подошел, приветливо протягивая руку и пытаясь познакомиться, но в ответ лишь получил упрямое молчание. Забавно, он уже тогда был упрямым. Рыжий вился вокруг новенького, тщетными попытками пытаясь его разговорить, вытянуть хоть слово и вот, когда тот уже совсем сдался и собрался уходить, то услышал:       — Меня зовут Николас и… мама обязательно меня заберет, — поднимает явно заплаканный взгляд на Мэта и протягивает ему руку, которую довольно шустро пожали.       — Да, обязательно заберет.»       Она его так и не забрала, как не забрали и сотни других детей. Ник быстро ощетинился и не подпускал к себе никого, кроме… кроме как этого рыжего лиса, впрочем, даже если он пытался его отогнать это не получалось совсем, Мэт всегда был рядом. Ночью, помогая справиться с тупой болью в груди. Днем, отвлекая воспитателей от шалостей Ника громкими криками и матами, иногда даже начиная драки. Вечером, ужиная вместе и вместе засыпая на соседних кроватях.       Но все когда-то заканчивается.       «Подростковый возраст, буйство гормонов, максимализм и желание свободы, желание быть не таким. Дрожащие от нервного срыва губы рыжего, окроплённые кровью и пальцы Ника, что скользили по ним мокрым платком, пытаясь стереть последствия драки. Он не помнил, как приблизился, как начал целовать, он запомнил вкус губ Мэтью. Соленый от слез, терпкий с привкусом металла.       Руки предательски дрожали, комкая испачканную кровью рубашку, задирая выше, проскальзывая по теплой коже, оглаживая. И они бы продолжили целоваться, смешивая кровь, слезы и слюну, если бы их не прервали громкие шаркающие шаги за дверью туалета.»       Это был один из ярких отпечатков, что оставил Мэт в памяти шатена, буквально под кожу вбиваясь краской и распространяясь по коже, вплетаясь в изобилие татуировок. Этот бесстыжий рыжий лис оставил слишком много воспоминаний, они буквально сжирали Ника, он задыхался, находясь сейчас в квартире, в панике оббегая комнаты и громко, с матом, говоря:       — Блядский ты мудак!       «– Мэт! Не тормози! — сколько они уже пробежали в таком темпе? Скрылись ли от старой застиранной жизни?       — Я… я больше не могу, больно, — рыжий громко хрипит и падает, приминая высокую траву поля, по которому они бежали сломя голову, он тут же скручивается в комок и кашляет, надрывно с хрипом и свистом.       — Прости, — только и шепчет шатен, ложась рядом и трепетно обнимая юношу, притягивая к себе, к своей груди, давая уткнуться в неё, — Мы… немного полежим и пойдем дальше, ладно? Мы должны идти.       Ладонь опускается на длинные рыжие волосы, трепетно гладит со странной нежностью и… любовью? Ему уже не было смысла скрывать, особенно после всех тех поцелуев и взаимной дрочки, зажимаясь почти в каждом укромном углу. Утыкается в макушку и шумно вдыхает запах, тот, который свойственен только Мэту, горьковато-сладкий, словно куришь дешевые сигареты и держишь во рту сладкую конфету.       — Мэтью…       Медленно приподнимает голову рыжего и целует, твердо, жарко, так, чтобы вышибить последний воздух из легких, чтобы ни одной мысли не осталось. Сладко. Проводит по губам горячим языком, слизывая хриплое дыхание, стальными глаза впиваясь в чужие, яркие, цвета мха или свежей травы, смешано, но до боли красиво. В ту ночь они так и не смогли подняться с земли и куда-то идти, благо они уже были далеко, а на улице бушевало лето.»       Он никому бы не сказал, что ему сейчас больно настолько, что под ребрами сердце скачет, каждый раз при каждом ударе натыкаясь на острые иглы, что заставляли вздрагивать. Сев в коридоре на пуфик, он уставился на туалетный столик, что ещё утром был заставлен бутыльками, духами и прочей мелочевкой Мэта, что он так бережно хранил. Теперь лишь на зеркале висит фото.       То самое блядское фото, на том самом блядском поле с этим блядским Мэтом и его блядскими рыжими волосами.       Дрожащая рука сама тянется к чему-то тяжелому, но рядом только телефон, пальцы крепко сжимают, рука поднимается, замахивается и отправляет электронику в зеркало, то трескается и осыпается на столик и крупными кусками, а квартиру наполняет громкий отчаянный смех. Смех сквозь слезы, боль и предательство.       Его вещей больше нет.       Мэтью больше нет в этой блядской прокуренной квартире.