Подменыш

Я проснулся от отвратительного липкого чувства, что на меня кто-то смотрит не отрываясь. Сел на кровати, оглядывая комнату. Ребёнок стоял у дверей, скрестив руки на груди. Волосы растрёпаны, рубаха мятая, сам босиком. Глаза блестят, дышит неровно, будто испуган или только что бежал. — Тебе кошмар приснился? — сонно спросил я. Он покачал головой, попросил шёпотом: — Пойдём, пожалуйста, со мной. Я поднялся и живо влез в штаны. Что у ребёнка стряслось уже? Только светать начало… В его комнате как будто ураган прошёлся. Всё вверх дном. Одеяло скомкано, подушка на полу. Окно открыто настежь, налетело всякой мошкары. А посреди комнаты — лавка. Та самая, на которую он последний раз укладывался ещё осенью. Я знал, что он пару раз получал от Мечислава, но мне он поводов для наказания не давал. Поэтому я мало понимал, зачем здесь она и зачем здесь я. Он двигался отрывисто, нервно, резко. Достал из угла рядом с окном ведро с розгами — явно сам нарезал, поставил передо мной. И начал раздеваться. — Так, Яр, остановись. И объясни мне, что происходит. — Я хочу… — он запнулся, прочистил горло. — Я хочу, чтобы ты выпорол меня. — За что? — Это так важно? Я же прошу сам. — За что? — твёрдо повторил я. Глаза в пол, кулаки сжаты, губа закушена, плечи дрожат. Да что случилось, Перун тебя возьми?! — Пожалуйста. Просто… Я качнул головой и направился к двери. Разберёмся с этим утром. Я, конечно, уже не усну. Но и продолжать этот бессмысленный торг не намерен. — Я не ночую дома, — выпалил он, когда я уже почти вышел из комнаты. — Что?! — Я ухожу из дому по ночам. Иногда. Но сейчас это… Три ночи подряд… И я… — он был на грани истерики, но глаза были сухие. Плохо. Очень плохо. Я усадил ребёнка на кровать. Я начинал понимать, что происходит, и мне пришлось приложить усилия, чтобы самому не запаниковать. Я кинулся к окну, осмотрел раму, подоконник. Я должен был почувствовать, если бы он выходил куда-то ночью. — Здесь были амулеты — где они? Ты не мог их убрать, ты бы до них даже не дотронулся. — Мама убрала. — Серьёзно?! — Я сказал, что ты разрешил, — он совсем не звучал виновато, только немного смущённо. — И она даже не переспросила у меня? — Ну, меня же накажут за ложь, — он улыбнулся, хищно, по-лоймовски. Я вздохнул. Лада постоянно забывала, кем является её сын на самом деле. И, кажется, теперь это сыграло с ней злую шутку. С нами всеми. — Куда ты ходишь? — В лес. В основном. — Что ты там делаешь? — Бегаю. Лазаю по деревьям. Купаюсь в ручье. Смотрю на звёзды. На ночном выпасе в его родной деревне пропало несколько жеребят за последнее время. Лоймы нередко перекусывали детьми домашнего скота, когда не могли добраться до человеческих. Я не замечал за ним раньше какой-то неадекватной страсти к мясу — он куда больше любил ягоды и сладости. Но он ведь взрослеет. Растёт. Недавно ему исполнилось четырнадцать… Вдоль позвоночника побежали ледяные мурашки. — Яр, ты на кого-нибудь… гхм… — Нападал? Нет, — он снова сжал кулаки и закусил губу. — Но меня тянет туда. Как будто что-то зовёт. А я не… Не могу сопротивляться. Пожалуйста, Мир, сделай с этим что-нибудь. — Порка здесь не поможет, малыш. Нам нужно дождаться её прихода. Она обещала прийти на четырнадцатую весну — и придёт. — Уже май заканчивается… Вдруг она… забыла? Или умерла? Вдруг её убил какой-нибудь знахарь? — Яр, в этих краях нет знахарей, кроме… Я нервно хватанул воздух. Нет. Нет-нет-нет. — Собирайся. — К-куда? — Одевайся как следует. Дорога неблизкая. Но это единственный способ решить проблему прямо сейчас. *** — Значит, этот лойменыш — твой сын? Яр не выдержал тяжёлый брезгливый взгляд и отвернулся. Я себе такое позволить не мог. Сжал зубы и смотрел. Прямо в бездну. У всех знахарей чёрные глаза. Но у этого будто бы чернее других. Он располнел от малоподвижного образа жизни, совсем зарос, борода поседела, крючковатый нос стал ещё более острым — в общем, то ещё зрелище. Но я смотрел в эти глаза и видел его прежним. Злым, опасным, жестоким. Страшным. И, смотря на меня, он тоже, наверное, видел не взрослого решительного мужчину, а маленького испуганного мальчика. — Долгая история, — я заставил себя звучать небрежно. — Плевать, — тут же прилетело мне. — Плевать, с кем ты трахался. Что нужно? — Вызвать его мать. — Значит, ритуал с камнем моим нужен. Что взамен? Ну естественно. Ну конечно. Он же не может просто помочь. Он же должен получить от этого выгоду. — Буду должен. — Ты и так мне должен! Я тебя сделал! Я бы поспорил. Но сейчас не время пререкаться, если я всё ещё хочу получить то, что мне нужно. — Хорошо, требуйте. Я устало облокотился на стену. Яр, сидевший рядом, впился ногтями в лавку, весь сжался, испуганно, прерывисто вдыхая. Да, у моего учителя та ещё энергетика. Угнетает. — Стойло в порядок приведи. Я уже старый за скотиной дерьмо выгребать. Я криво ухмыльнулся. Всегда терпеть не мог эту работу. Больше всего. У него ещё конь тогда был такой же бешеный, как он сам… Ничего ему на самом деле не нужно. Только вывести меня из себя. Чтобы я разозлился, дал ему повод выставить меня за двери. Ну уж нет. Я уже поднимался, когда вдруг вскочил бесёнок. — Я сделаю. Это ведь мне нужно… Велимир хлопнул по столу ладонью. — Я к своей скотине монстра не подпущу! — Я не монстр! — Яр поймал мой напряжённый взгляд и осёкся. — Прошу прощения, господин знахарь. Я монстр не больше, чем вы или мой отец. — Плоховато у тебя со счётом, да? Ты — сын двух монстров… Ладно, ступай. А ты, Драгомир, приготовишь мне пока поесть, раз уж я по вашей милости сегодня в таверну не попадаю. Это была вторая в очереди вещь, которую я терпеть не мог. Готовить ему еду. Не потому, что не умел. Наоборот, у меня получалось вкусно. Но он никогда не был доволен… Это уже две услуги, учитель. Но спорить я всё ещё не собирался. Приготовлю, от меня не убудет. Я кивнул Яру и направился на кухню. Велимир прошаркал в кабинет. Естественно, ему не о чем со мной разговаривать. Я ему неинтересен. Меня уже не попинаешь. На провокации я не ведусь. Ударить меня он не осмелится — я очевидно сильнее и дам отпор. Скучный, короче. Но где-то в глубине души всё равно сидел страх. И сейчас всё, о чём я мог думать: не боится ли Яр меня так, как я боялся Велимира? Да, он меня любит, да, уважает. Но что ещё ему остаётся? Не вбил ли я в него эту любовь? Буквально… Надо завязывать с этим. Поговорить с ребёнком, расставить все точки над «и» и больше к нему не притрагиваться. Да, так и сделаю. Если только… Если только он не исчезнет из моей жизни сегодня. Навсегда. Я аж выронил посуду, когда наконец осознал, что я совершенно не уверен в его выборе. Не в каком-то абстрактном выборе, который он должен будет сделать когда-нибудь в будущем, когда вырастет… Он уже вырос. Вот оно, будущее. Вот он, выбор. — Ты сюда приехал посуду мне бить? — Велимира тянуло на мои оплошности, как пчелу на мёд. — Ничего не разбилось, — слабо ответил я, собирая разбросанные по полу бобы. — Меня-то, понятно, руки не слушаются уже. А тебе рановато. Хотя они у тебя всегда были из задницы. Я с трудом проглотил ответную реплику про то, что задница здесь он, и вернулся к готовке. В голове звенела пустота. Вот где я действительно не могу ничего сделать. Бессилие. Полное. А его выбор очевиден. На одной стороне бесконечные ограничения, пахота до гроба и жёсткий самоконтроль. На другой — свобода и природа. Зачем вообще я это всё затеял? Что хотел доказать? Что я настолько отличный знахарь, что могу сделать из нечисти человека? А главное: кому я это доказывал? Учителю? Себе? Трясущимися руками я поставил перед Велимиром миску с ужином. Оставил немного для Яра. Сам есть не стал — кусок в горло не лез. — Недоварено. И пересолено, — сообщили мне. Да кто бы сомневался. Куда себя деть? Быть рядом с бывшим учителем невозможно. Душно, тесно. Быть рядом с ребёнком страшно. Страшно, что сорвусь и начну давить на него. Пойду прогуляюсь. *** Я вернулся через пару часов, как раз тогда, когда, по моим представлениям, Яр должен был управиться со стойлом. Бесцельное шатание помогло привести мысли в относительный порядок и убедить себя в том, что я готов к любому его решению. А ещё помогло вспомнить, кто я. Кто я для него. Перебрать в голове воспоминания. Поставить рядом и сравнить малыша Драга и малыша Яра. Ничего общего. Я — воспитывал. Со мной — играли. Для Велимира я был зверушкой, которую можно выдрессировать. Яр был для меня ребёнком, моим ребёнком. Почему я вообще до сих пор ни разу не назвал его сыном? Ну, то, что я сморозил Велимиру, не считается. По-другому бы не объяснил. Почему я не назвал его сыном по-настоящему? После нашего похода к кузнецу Яр начал иногда вворачивать в разговорах не только «мама», но и «папа». Часто выпаливал «мам-пап», когда торопился, чем неизбежно вызывал светящуюся улыбку Лады. Это слово из его уст не имело никакого дополнительного смысла — просто констатация факта. В конце концов, я ему примерно такой же отец, как Лада — мать. Но у меня не получалось сказать «сын» так же легко, как у него — «папа». Яр сидел на крыльце и смотрел на загорающиеся в небе звёзды. Тоже не мог находиться рядом с этим невыносимым старым ворчуном. — Ты перекусил? — тихо спросил я, усаживаясь рядом с ним. — Да, пап, очень вкусно, спасибо, — он устроил голову на моём плече. Ну вот, опять. Я крутил в голове слово «сын», пытаясь представить, как оно должно звучать. Выходило хреново. Это же просто слово, Перун его возьми! Почему я на нём так зациклился? Да я и Ладу никогда «любимой» не называю, хотя она определённо таковой является. Боже, я ведь её тоже потеряю, если… — Вы долго собираетесь штаны просиживать? Готово всё! — проворчал Велимир из приоткрытой двери. — Пойдём, с-с-с… сорванец, — не могу, не могу, не могу! — Угу. Пойдём. Посреди стола на льняной салфетке лежал серый невзрачный камень с острыми, будто шипы, наростами. Вокруг были выложены особым узором травы. Тонкая работа. Мой учитель, конечно, урод, но чертовски талантливый. Я не уверен, что, будь у меня подобный камень, я бы провернул такой ритуал. По крайней мере, с первого раза. — Драгомир, стой у дверей, держи их открытыми. Будете разговаривать через порог. Я её в дом не пущу. Я кивнул Яру: всё в порядке, это нам нисколько не помешает. — А ты иди сюда, нечисть. Ребёнок скрипнул зубами, но покорно подошёл к старику. — Давай ладонь, — в руках у учителя блеснул нож. Яр неуверенно протянул левую руку Велимиру. Я предупредил ребёнка, что ритуал будет немного болезненный, на что он с улыбкой ответил: «Надеюсь, не настолько, как был первый». — Чего ты трусишь? Это не больнее, чем по рукам розгой. Не получал, что ли? — Нет. — Тьфу. Ну да, твой батя бездарь даже в воспитании, — Яр напрягся, и Велимир чиркнул ножом именно в этот момент — провоцировал специально, чтоб больнее. Но мой ребёнок стерпел молча, только зло зашипел, испепеляя старика взглядом. Я хмыкнул. Бездарь я или нет, а у тебя, козёл, так бы не получилось. — Клади ладонь на камень и думай о матери. Нарисуй в голове образ, если ты хоть что-то об этой шлюхе помнишь. Только бы Яр не сорвался. Только бы у него получилось не обращать внимания на это дерьмо. Ребёнок моргнул и будто отключился от этого мира. Закрыл глаза, на лице застыло спокойствие. Велимир хмыкнул и зашептал что-то над камнем, дотрагиваясь до трав, то и дело меняя узор. Руки буквально порхали над столом, и я еле успевал улавливать все жесты. Концентрироваться ещё и на его речи было просто невозможно. Вдруг Яр широко распахнул глаза. — Она идёт! Я всмотрелся в сумерки и заметил стремительно приближающийся от леса силуэт. Вот он, этот момент. Внутри было пусто до тошноты. Такую пустоту я чувствовал только однажды. Когда стоял на пороге этого самого дома в последний раз. «Иди на все четыре стороны и выживай сам. Не маленький. Мне надоело кормить лишний рот. Сам прокормишься. А не прокормишься — сдохнешь от голода. Невелика потеря». Я не имел ни малейшего понятия, кто я и как мне справляться со всем этим. У меня был перстень на пальце и маленький мешочек собственноручно собранных трав — всё. Как-то выбрался. Мне повезло с первым заказом. Я пришёл в небольшой городок Липск и там познакомился с молодым болтливым торговцем Молчаном, у которого какая-то дрянь пожрала пол-урожая. — Ну, здравствуй, сынок. Интересный ты способ выбрал, чтобы пообщаться с мамой, — она замерла в двух шагах от порога. — Мне надоело ждать. Почему ты не пришла раньше? — в тоне Яра мелькнули жуткие капризные нотки. Плохо дело. Держись, ребёнок. Пожалуйста, не иди на поводу у инстинктов. — Я собиралась, детка. Просто ждала, пока ты привыкнешь к лесу чуть больше. Полюбишь свои ночные прогулки настолько, что уже не сможешь от них отказаться. — Это ты проредила поголовье скота, верно? — осенило меня. — Надеялась, что ты подумаешь на него, знахарь. Разозлишься. Выгонишь. Вот это подлость. С другой стороны, она просто хочет вернуть себе сына. А я ведь действительно на мгновение подумал, что это дело рук — зубов — Яра. Слава Перуну, хватило мозгов поверить ребёнку. — Сынок, ты готов уйти со мной? — она протянула к Яру руки. Он снял ладонь с камня и уверенно направился к двери. Поравнялся со мной. Глянул так, будто прощался. Я заставлял себя смотреть прямо в его густо-зелёные глаза. Я не готов тебя отпустить, малыш. Но отпущу. Это твоя жизнь. Он смотрел на меня очень долго. Будто пытался понять, насколько я честен с ним. Будто пытался увидеть, чего я хочу. Хочу ли я, чтобы он остался. — Иди, если хочешь. А если надумаешь вернуться — мы с Ладой будем ждать, — прошептал я. — Нет. Я остаюсь, — твёрдо, не отводя от меня взгляда, выговорил Яр. — Я хочу прожить человеческую жизнь. Так же достойно, как мой отец. Сердце рухнуло в пятки. По щекам безвольно побежали слёзы. Он остаётся. Мой малыш остаётся со мной. — Ты выбираешь быть рабом, сын, — произнесла она с явным страданием на лице. — Пусть так. Но это мой выбор. — Это твой выбор, — кивнула она. — Я больше не буду тебя звать. Но это не значит, что тяга к лесу, к ночи, к свободе пройдёт навсегда. Ты можешь отказаться от своего племени, но не от сути. — Я понимаю. — Надеюсь. Прощай, сынок. Она двинулась прочь. Яр облегчённо выдохнул. Я готов был уже сгрести его в объятия, когда заметил Велимира, который направлял на уходящую лойму какой-то амулет и бормотал заговор. — Нет! — выкрикнул я и прыгнул на бывшего учителя как раз в тот момент, когда из амулета вырвался яркий упругий луч света. *** Щеку обжигало чьё-то горячее дыхание. В ушах шумело, будто рядом тёк горный ручей. Я прислушался к журчанию воды и вдруг начал различать в нём слова. — Пожалуйста, пап! Я не смогу без тебя. Я не справлюсь. Папочка, пожалуйста! Это ведь ко мне обращаются? Меня называют папой? Но кто? У меня нет детей… Или? Яр! Я хватанул ртом воздух и распахнул глаза. По телу волнами разлилась боль. Мне пришлось до скрипа сжать зубы, чтобы не закричать, и вцепиться руками в матрас. — Ты жив! Пап, ты в порядке! — ребёнок вскочил с кровати, на которой только что сидел, прижимаясь ко мне мокрой от слёз щекой. — Ммм, тише, Яр, — почему свет такой яркий и злой, почему всё так громко? Чем этот старый хрен вообще меня приложил, лойма его забери? Злобный придурок. Я должен был предусмотреть, что ему придёт в голову уничтожить лойму. Яра он бы не тронул — меня боится. Но он и подумать не мог, что я помешаю ему убить какую-то «лесную дрянь», как он сам выразился. Даже если когда-то давно она понесла от меня ребёнка — зачем мне защищать «шлюху», верно? А я просто не мог позволить ему… Учитель вышел из кабинета, небрежно плюхнул мне на лоб какой-то отвратительно холодный и вонючий компресс. — О, очнулся. Крепкий ты всё-таки гадёныш. И защитные амулеты хорошие носишь. Ну, носил. Ничего, новые сделаешь… — он задумчиво окинул меня взглядом, в котором не читалось ни сожаления, ни заботы. — Слушай, Драгомир. Я пересчитываю десятый раз, и все равно не сходится. Этому сопляку не меньше четырнадцати, а ты в тот момент ещё нагайкой по горбу от меня получал. Я бы понял, если бы от тебя какая-то деревенская потаскуха понесла, а я это проморгал. Но если бы ты трахнул лойму, я бы точно заметил… — Знаете, господин знахарь, для того, чтобы иметь сына, не обязательно кого-то трахать, — вдруг жёстко и очень взросло заговорил мой ребёнок. — Если бы вы это понимали, у вас бы тоже был сын. А так вы сдохнете в одиночестве, отравляя себя своим собственным ядом. Я закрыл глаза. Ух. Сейчас что-то будет. Я получил невероятное удовольствие от того, что сказал Яр. От того, что так хотел, но никогда бы не отважился сказать сам. Но я также понимал, что у меня нет сил вступиться за ребёнка, если моего бывшего учителя сейчас серьёзно занесёт. — Убирайтесь из моего дома с рассветом, — зло отрезал Велимир и ушёл в свои покои, хлопнув дверью. — Прости, пап. Кажется, я испортил всё ещё больше, — устало сообщил мне ребёнок. — Нет, Яр, ты молодец. Тут нечего портить. Не переживай, я к утру буду в порядке. Просто нужно поспать. Но лошадей запрягаешь ты. Он кивнул и расслабленно сел на пол. — Я так испугался за тебя. Зачем ты это сделал? Зачем ты защитил её? — Яр, она дала тебе жизнь. Более того, она дала тебе ту жизнь, о которой ты сам попросил. Ребёнок кивнул. — Спасибо. За всё. Доброй ночи, Мир. Он умостился на полу рядом с кроватью, расстелив мой плащ. Положил сложенные ладони под щёку, закрыл глаза. А я лежал на краю кровати и смотрел на него. Он такой невероятный. Такой взрослый. Такой ребёнок. Такой мой… — Сынок, — тихо позвал я. Как же это было приятно. Я посмаковал слово на языке, ощущая весь его вес. Яр открыл глаза. — М? — Поднимайся-ка с пола и ложись рядом со мной. — Тебе же будет неудобно. — Давай, не упрямься. Он вскарабкался ко мне, свернулся калачиком под боком. Впервые за все годы, проведённые в этом доме, мне было здесь тепло и уютно. Я ещё раз прокрутил в голове слова, которые Яр сказал Велимиру, и тихо засмеялся. — Что? — Ничего, малыш, спи. — Доброй ночи, пап. — Доброй, сын.