Послан на вас огонь — и кто угасит его?

      Он с трудом разлепил веки. Свет ударил по глазам, заставляя страдальчески скривиться. Адски болела голова. Будто расплавленный свинец в нее залили.       Какого?..       — Доброе утро, сеньор! — раздался внезапно излишне радостный голос прямо у него над ухом.       Голос в голове взорвался вспышкой боли.       Хотелось то ли сдохнуть, то ли уничтожить все живое в обозримом пространстве. Кроули с трудом приподнялся с подушек. Желтые глаза, не спрятанные за стеклами очков, тупо уставились на какого-то мужика с кувшином. Мужика вид змеиных глаз совершенно не колыхал.       — А я вот вам водички принес, — улыбаясь, показал мужик на кувшин. — По себе знаю, как без нее по утрам тяжко.       Мысли ворочались со скоростью раздавленной улитки.       — А?       Кроули отвесил мыслительному процессу воображаемый пинок.       Дом явно не его собственный. В его собственном доме говорливые мужики не водились.       Где он тогда?       Какая-нибудь таверна, где сдаются комнаты?       Очень на это похоже. Но как…       Ангел!       Мужик сочувствующе цыкнул.       — Да, сеньор, знатно вы набрались вчера, — добродушно усмехнулся он.       Кроули осторожно ощупал голову.       Запоздало спросил:       — Что?..       — Говорю, неплохо вы, видать, вчера выпили, — хохотнул он. — Ваш друг вас вчера чуть ли не на руках сюда притащил. А несло от вас как! Совсем ничего не помните, а?       Друг, значит.       Ага.       В Аду он видал таких друзей.       В памяти смутно вырисовывались какие-то картины, но Кроули едва мог их различить. Распятие. Гребаный пернатый ублюдок все это время носил с собой распятие. Он, черт возьми, носил с собой распятие на тот случай, если ему вдруг приспичит прожечь в нем хорошенькую дырку!       Пять, мать его, с половиной тысяч лет, а он все еще носит с собой то, что могло бы его убить!       Что еще?       Святая вода в фляжке на поясе, быть может?       Краем сознания он невольно продолжал слушать чужую болтовню:       — Говорил, домой вам нельзя, жена опять орать примется, поэтому решил, что лучше вы отлежитесь здесь. Ну же, сеньор. Припоминаете?       Пальцы случайно задели левый висок. Кроули чуть не взвыл.       — Нет, — сквозь пелену боли поморщился он, осознавая, что мужик ждал ответа.       Тот состроил понимающее выражение лица.       — Женщина, да? Все мы изводим себя из-за этих проклятых бестий. Моя жена вот тоже такая же… И нарожала мне одних баб, представляете? Живу как при женском монастыре, ни выпить, ни вздохнуть, ни…       Кроули раздраженно махнул рукой. Мужик замер с приоткрытым ртом.       Сгусток жгущей боли бился в виске в такт ударам сердца.       О, Вселенная, дай только время добраться до Азирафаэля, и он ему такое устроит! Все перья повыдергивает! Пить больше не даст! На диету посадит! Он…       В голове словно что-то щелкнуло.       Где он?       Где этот гребаный придурок?!       Кроули застыл.       Азирафаэль мог пропасть только в одном месте.       «Дорогой мой, ты знаешь, я не могу иначе».       Он вдруг отчетливо представил, как Азирафаэль невозмутимо приходит прямо к отцам-дознавателям и в своей сердито-покровительственной манере, вежливо улыбаясь, говорит: «Послушайте, голубчики, видите ли, дело в том, что вы преступно ошибочно трактуете Священное писание. На самом деле…»       Кроули громко сматерился. Так ведь он им и скажет.       И его повяжут и сожгут как опасного еретика. И он даже не сможет сбежать, потому что гребаные Небеса буквально запретили ему использовать свои силы. Он просто сгорит. Умрет самой мучительной смертью, если не задохнется от дыма чуть раньше.       Твою ж мать.       Конечно, спустя долгое время бумажной волокиты ему могут и выдать новое тело, но это ничего не изменит. Смерть необратима, пусть они и почти бессмертны.       Азирафаэль верил в добро и свет. Не потому, что ему по природе своей положено — он был таким. Это было самой его сутью. И он не мог пройти мимо и даже не попытаться исправить возможное зло. Направить на, мать его, истинный путь.       Кроули в свет и тупорылое добро не верил с тех пор, как почернело первое перо на его крыльях.       Он вновь выругался. Это не должно его волновать. Не должно. Что ему, демону, временное развоплощение какого-то ангела? Пустяк. Приятная новость. Возможность выслужиться перед начальством.       Скривился, усилием воли заставив себя откинуться обратно на подушки.       Нет, — упрямо думал он.       Не-а, — говорил он себе, спешно откидывая одеяло в сторону.       Никуда он не побежит. И даже не пойдет.       Хрена с два, — раздраженно ворчал он себе под нос, щелкая пальцами и приводя себя в более приличный вид.       Достаточно с него. У него болит голова, и он чертовски сильно хочет спать. Пошло оно все. Он ничего не станет делать!       Нужно спешить. Который сейчас час?       Пошло все, он сказал!       Чего-то не хватало. Что-то он забыл.       Он никому ничего не должен!       Точно. Очки. Нужны новые.       Он остается! Прямо сейчас завалится спать на целый век, и гори все огнем!       Уже на пороге он бросил короткий взгляд в пыльное зеркало. Там, где он ожидал увидеть язву ожога, был только тонкий розовый рубец.       Про застывшего посреди комнаты на полуслове мужика он даже не вспомнил.       — Как ты вообще собираешься ее жечь? — вскинул брови Кроули, с брезгливой задумчивостью рассматривая легшую между ними книгу. Старая, ясен хрен, потрепанная, не отличить от остальных книг Азирафаэля — все они одинаковые, главное, вслух об этом не говорить. — В смысле, понятно, что огнем, чем-то другим было бы сложно. С песнями и плясками в Сент Джеймсе, пригласив на аутодафе всех тамошних уток? Или я ее сейчас спокойненько испепелю, и мы с тобой сможем уже просто напиться и, к примеру, заказать суши? Хочешь суши, ангел?       Азирафаэль неодобрительно нахмурился.       — Ты хоть что-то можешь сделать без бессмысленного фарса?       — Ангел, — Кроули ухмыльнулся, разведя руками. — Вся моя жизнь — сплошной бессмысленный фарс.       Как бы ему хотелось, чтобы в голосе не прозвучала так явно неожиданная для него самого горькая ирония.       Кроули бежал.       Матерился себе под нос.       Расталкивал со своего пути людей, мешавших ему, и шлейф низкопробного зла тянулся за ним по всему городу, как за кометой.       Бежал.       Считывал мельком мысли прохожих, надеясь, что ему повезет отыскать хоть что-нибудь, что могло бы ему помочь.       Очки потерялись где-то по дороге, когда он сшиб с ног какую-то бабку, но ему было как-то плевать. Он даже не заметил.       Сложносочиненные матерные конструкции слишком отчетливо напоминали молитву.       Пожалуйста.       Мать твою.       Нет, мать Твою — хотя Ты вообще ни разу не похож на того, у кого когда-либо была мать, и по Тебе, надо сказать, это очень сильно видно.       Так вот.       Подари сыну Своему, идиоту пернатому, мозги, будь уж так добр. И мне подкинь заодно, если не сложно. Я б тоже не отказался. А то в начале времен нам, по ходу, какие-то бракованные раздали. Непорядок, согласись. Ну, или пни хотя бы кого-нибудь там на Небесах от моего имени, а то я, черт подери (извини за выражение), сам никак не соберусь. Вот. А, да, еще. Хреновый из Тебя отец получился, все дети, как на подбор, либо уроды, либо недоумки. У меня все. Спасибо, что выслушал и наверняка проигнорировал.       В силу молитв Кроули не особо верил, поэтому ругался так, для галочки. Отвести душу, которой у него никогда не было.       И продолжал бежать.       И бежать.       И радоваться, что дыхание для него никогда не было необходимостью.       У него сложилось примерное представление о нужном направлении, и ему оно чертовски сильно не нравилось. За свою долгую жизнь Кроули успел возненавидеть огромное множество вещей, список которых постоянно пополнялся и редактировался. Но почетное первое место уверенно разделили между собой две из них: квартальные отчеты и освященная земля.       Встреча с первым ему грозила только через полтора месяца.       Со вторым — прямо сейчас.       Он был почти в ярости.       Но Кроули — усмешки кривее восточных мечей, ехидное злое упрямство, яд на острых клыках, истинная причина первородного греха. И будь он проклят, если отступит.       Он сделал первый шаг.       Понятия не имел, как по-нормальному называлось это место. Церковная тюрьма? Темница? Казематы? Любые филологические изыскания вызывали в нем недоумение и скуку, если дело не касалось обсценной лексики.       Кроули вышел из внутреннего филологического конфликта просто: он назвал это здание «хреновиной».       Итак, он заходит в хреновину, делает хрень и на выходе получает опять-таки хрень, по возможности живого себя и не менее живого ангела.       Он кивнул сам себе. Отличный план. Говоря опять-таки его внутренним языком, хреновый.       Земля обожгла ступни.       Либо уроды, либо недоумки. Он честно балансировал ровно посередине.       Ругаясь сквозь зубы, он вприпрыжку припустил в сторону входа.       Странное место. Неправильное. Тюрьма (хреновина!), место страданий и смерти сотен людей, но насквозь пропитанная слепой верой, искаженной и извращенной. Кроули бы чувствовать себя здесь, как дома, но Ад ему никогда настоящим домом не был. И он прыгал к главному входу, как по раскаленному песку, приветливо скалясь стражникам.       Боль в ступнях эхом отдавалась в затылке.       Блики костров.       Крики в ушах.       Он сам Азирафаэлю голову оторвет, но помереть вот так — не даст.       Кроули прыгал с ноги на ногу. Стражники косились на него со все возрастающими непониманием и испугом. Жизненные установки стражников стремительно подвергались пересмотру: про очки Кроули так и не вспомнил.       Мир был куда удивительнее, чем думали стражники до этого дня, куда страшнее и опаснее. Но человеческий крик совершает слишком долгое путешествие по горлу, и крикнуть: «Демон!» — и оказаться чуть ли не впервые абсолютно правым никто не успел.       Кроули махнул рукой.       Стражники исчезли.       Кроули попрыгал дальше.       Тяжелые двери, темные коридоры, боль в обожженных ступнях, боль в виске, люди, пропадавшие с его пути — понятия не имел, куда их отправлял, но надеялся, что это место хоть немного было похоже на Ад. Ощущение тупого страха где-то внизу живота. Матерная скороговорка на языке.       Эй, Ты все еще слушаешь? В общем, если что, мозги только Азирафаэлю, окей?       Мне уже вряд ли понадобятся.       Святая оскверненная земля капля за каплей вытягивала из него силы.       Жгла ступни.       Болью взрывалась в виске все сильнее с каждым неловким перескоком.       Кроули морщился, матерился и прыгал дальше.       Лестницы. Коридоры. Толстые стены. Тьма, крики, вонь, бьющая по чувствительному обонянию. Кровь, дерьмо, пот, кислый запах немытых тел и болезни.       И среди всего этого где-то был Азирафаэль.       Мать его.       Он сунул было нос в щель приоткрытой двери, откуда раздавались голоса и крики, но тут же отшатнулся.       Любите и будьте добры друг к другу.       Ага, да.       Смотри, Отец, как хороши Твои возлюбленные чада! Смотри же! Почему с ними Ты не поступаешь так же, как когда-то поступил с нами?       Кроули едва ли не безумно ухмылялся.       Главное — не споткнуться и не упасть. Если упадет, то не встанет, он это уже проходил. Споткнулся так однажды. Назад не вернуться, даже если бы он действительно хотел этого.       Если упадет — медленно сгорит, изжарится заживо на каменном полу, если его не найдут раньше.       В курицу гриль превращаться в его планы не входило точно.       В дальнем конце очередного коридора показалась человеческая фигура, и Кроули с усилием щелкнул пальцами. Слишком медленно. Он начал уставать.       Позади раздался вопль.       Вздохнув, Кроули закатил глаза и, даже не обернувшись, вновь щелкнул пальцами. А вот этого он не заметил. Плохо. Очень плохо. Хрен с ним, с начальством, если они заметят, как он тут куролесит. От начальства он отбрехается. Не в первый раз.       А вот что делать с людьми, которые сейчас прибегут на крики, он понятия не имел.       Надолго его не хватит.       Пропитанные неправильными молитвами камни жгли ступни, давили на него, вытягивали все силы.       Азирафаэль где-то здесь.       Отчаянно сильно хотелось завыть.       Они всегда друг друга находили. Каким-то чудом, едкой насмешкой судьбы, куда бы один из них не отправился — всегда натыкался на второго. Так уж работала их дурацкая жизнь.       Топот шагов приближался.       Кроули закрыл глаза.       Тонко намекнул чуду, что лучше бы ему случиться.       И, несколько раз повернувшись на пятке, толкнул наугад дверь, начисто забыв о том, что она должна была быть заперта и открываться в другую сторону.       Желтые глаза встретились с мутными темными. Женскими. Не повезло.       Из горла вырвалось злое шипение.       О, дорогая Вселенная, о, гребаный Папаша, вы знатно обосрались.       Кроули вылетел за дверь, едва не споткнувшись о порог. От ступней едва уловимо несло жареным. Но хрена с два — слышишь, Ты? — хрена с два он уйдет отсюда один. Сам себе бы ни за что не объяснил, почему. Но не уйдет. Точка. Конец обсуждения.       — О, — в его голосе — ни капли удивления, лишь усталое: «Да неужели. Я ждал вас раньше, вообще-то». — Привет, ребята.       Он легкомысленно помахал рукой вооруженной страже.       Те потрясенно застыли. Кроули почти слышал, как что-то с невероятной скоростью щелкало в их головах.       — Не обращайте на меня внимания, — улыбался он, неловкими приставными шагами обходя их по стеночке, — я скоро уйду, заберу только одного белобрысого идиота — не видели его, кстати? Я бы сказал, что он вылитый ангел.       А в глазах их — первородный ужас перед неизвестным, неожиданное открытие тех, кто никогда в глубине своей души по-настоящему не верил ни во что более сверхъестественное, чем прибавка к зарплате.       Обреченно вздохнул.       Три. Два. Один.       — Дь… дь… дьявол!       — Льс-с-стите, — криво ухмыльнулся он, облизав губы раздвоенным языком.       И помчался прочь по коридору. Камни шипели и дымились под его ногами.       А в спину ему летели пораженные крики:       — Дьявол!       — Дьявол приходил к этой ведьме!       — Держи его!       — Нашел дурака! Это дело святых отцов!       — Точно!       — Кто-нибудь, позовите их!       Выругался, уже даже не пытаясь делать это тихо.       Но если помирать — то красиво, успев изрядно нагадить всем перед смертью.       Как жаль, что в змеином облике он бы сжег себе к чертям все пузо. Но ничего. Придется работать с тем, что он мог прямо сейчас.       Если помирать — то не бессмысленно.       Если он потратит все силы, он найдет Азирафаэля и успеет убраться отсюда вместе с ним. И даже набьет ему морду. И даже не сразу откинет (ха-ха, вот это шутка!) копыта — возможно, ему повезет. Возможно, он подохнет не сразу.       И будь он проклят (или благословлен — что все-таки хуже?), если он сделает это, не превратив в шоу ради шоу.       Крылья с треском прорвали ткань на спине.       Притормозив на секунду, Кроули, зашипев, попробовал языком воздух на вкус. Сейчас он мог чувствовать каждого, кто находился здесь, различать по запаху каждого в этих подвалах. И только одно существо пахло здесь тем, на что так отчаянно пытался походить ладан, и летней грозой. Но сейчас к этом запаху еще и стойко примешивалась вонь крови.       Язык закололо. Ага. Ему туда.       Стены выпивали из него саму его сущность, болью проходясь по угольно-черным крыльям, жжение в ступнях становилось все более нестерпимым, и он продвигался вперед какими-то рваными неуклюжими прыжками. Плевать.       Он приветливо скалился каждому, кто попадался ему на глаза.       Кто-то кричал.       Кто-то падал в обморок.       Кто-то замирал в ужасе.       — Дьявол!       — Ведьмы!       — Господи, помилуй!       Мрачно поаплодировал себе мысленно: браво. Он умудрился поставить на уши всю тюрьму. Главное, чтобы им не хватило смелости полезть к нему со святой водой. Святую воду он буквально не переживет.       Между лопаток вдруг пробежались мурашки.       Кроули резко остановился. Ангел был совсем близко.       Где же, где, где, где…       Пальцы слепо ухватились за ручку двери и рванули ее на себя.       Кроули бы отдышаться, вздохнуть незаметно с облегчением, заглянуть с насмешливым самодовольством в расширившиеся светлые глаза и сказать что-нибудь едкое, внутренне ужасаясь тому, как выглядел Азирафаэль, но мир не терпел сослагательного наклонения. Но Кроули с матами горным козлом проскакал прямо в камеру, упорно игнорируя раздавшиеся позади вопли, едва ли не из последних сил рванул с Азирафаэля цепи и обвил его руками, будто от этого зависела вся его жизнь.       А теперь — валить.       Кроули свирепо глянул на потолок. Потолок пошел трещинами и обвалился.       Сквозь дыру в несколько этажей голубело небо.       Сильного взмаха крыльев достаточно, чтобы его ноги наконец-то оторвались от пола.       Бутылка полностью опустела.       — Эй. У меня где-то была зажигалка. Зажигалка тебя устроит?       Азирафаэль медленно кивнул. Не мигая, он неотрывно смотрел на книгу.       Кроули отогнал случайную мысль, как же стали они друг на друга похожи.       — Бросим ее в камин.       Ухмыльнулся.       — Страницу за страницей, медленно и с садистским удовольствием выдирая каждую?       Тот снова кивнул.       На короткий миг Кроули почувствовал себя неуютно.       Всепрощение Божье — ложь. Ангелы Его, Его верные воины, пощады и прощения не ведают. Падшие тому свидетели. Содом и Гоморра тому свидетели. Египет и все его казни, Ной и его семья тому свидетели.       Кроули тому свидетель — маленькой мелочной мести.       Но, как говорил Фредди, шоу должно продолжаться. Этому шоу была почти ровно половина тысячелетия, и теперь время поставить хотя бы запятую, если точку пока нельзя. Если для точки Азирафаэль твердо вознамерился отыскать оригинал кодекса Торквемады.       Кроули никогда не видел, чтобы кто-то смотрел на книги с такой яростью.       Кроули никогда не видел, чтобы Азирафаэль рвал страницы.       — Ты пернатый!..       Азирафаэль вскинул ладони в защитном жесте.       — Дорогой мой…       — Ты гребаный пернатый!..       — Но, послушай…       Кроули не хотел слушать. Кроули хотел рычать, шипеть, плеваться ядом, материться, драться, хотел съездить уже кулаком по виноватой ангельской физиономии — да только его опередили уже, оставив ему лишь острое желание убивать.       — Гребаный пернатый идиот!       — Кроули!       — Что?!       — У тебя тоже есть крылья, и на них тоже есть перья, дорогой мой, не забывай!       Кроули открыл рот. Закрыл. Снова открыл. И так и не смог подобрать достойный ответ.       Тоже ведь пернатый и тоже определенно идиот. Ангел абсолютно прав.       Он вздохнул, садясь, а потом и вовсе ложась на теплую от солнца крышу.       — Уел.       Ноги ничего не чувствовали. Кроули за это был им очень благодарен, но предпочитал пока не смотреть, что с ними стало. Проще было притвориться, что он вновь змей: у змей ни рук, ни ног, ни крыльев, ни проблем. Ни бесячих не-друзей-и-не-врагов, которые, положа руку на то место, где анатомически — сердце, но фактически — дыра, такие же тупые, как они сами.       Солнце мягко грело раскинутые черные крылья. Он глядел на него, непривычно щуря глаза, не понимая, почему оно вдруг стало с ним так неласково.       Солнце жгло беззащитные глаза.       Он удирал в спешке, почти не думая ни о чем. Главным тогда было усердно работать крыльями, отвыкшими от полетов, и мало-мальски отводить глаза людям («ой, гля, какая ворона большая летит!»). Главным было тогда дотянуть до ближайшей высокой крыши и не упасть как минимум во второй раз. Нетушки. Привычку развивать из этого у него желания не было.       А теперь можно было просто лежать. Просто раскинуть в стороны крылья, которые так давно не видели этот мир. Просто смотреть на солнце. Просто удивляться тому, что он — о чудо — не сдох там. Просто незаметно разглядывать сгорбившегося рядом Азирафаэля, совершенно живого, потрепанного лишь немного (и где ему там запах крови причудился? в каком таком гребаном месте?), и давить в себе чувство, подозрительно походившее на смешанную с облегчением радость.       Либо недоумки, либо уроды. Азирафаэль медленно, но уверенно приближался к балансу.       — Я… — Азирафаэль неуверенно прочистил горло. — Дорогой мой…       — Чего?       — Я…       И взгляд — очень-очень виноватый и потерянный. Почти как у щенка. Кроули хмыкнул, прикрывая глаза:       — Не утруждайся, ангел.       — Но…       — Серьезно. Заткнись.       Где-то внизу шумел город. Где-то внизу город мог видеть только двух странных птиц: потрепанного ворона и сокола с белым оперением. И городу на это, что совершенно прекрасно, было абсолютно плевать.       Вот только Кроули теперь на него смотреть противно. В задницу эту Испанию.       — Я не думал, что ты придешь.       Негромкие слова — камень в тихую воду, холодный снег за шиворот.       «Ты демон. От демонов не ждут такого».       По губам расползлась кривая ухмылка.       — Ты меня распятием по башке ударил, припоминаешь, а? Я всего лишь хотел дать тебе сдачи. Но меня, вижу, уже опередили.       Азирафаэль, поморщившись, коснулся рукой синяка на лице.       — Прости.       Он даже глаза открыл.       Пожалел, конечно, сразу же. Не готов он к такому.       Не готов к тому, чтобы кто-то вот так открыто смотрел ему в глаза, без ненависти, без страха, без презрения. Хотя за пять с половиной чертовых тысяч лет мог бы уже привыкнуть. Не смог.       До сих пор поражался иногда.       — Ой, да забей, — Кроули скривился. — И слов этих, которые начинаются на «с» и заканчиваются на «о», произносить не смей. Если мои узнают, будут не в восторге.       «Спасибо».       «Спаси, Бог».       Поежился. Ну нахер.       И решил как можно скорее сменить тему:       — Я видел, что там происходит. И слышал все. И…       Азирафаэль мягко его прервал:       — Дорогой мой, я не дурак. Уж не дать себя покалечить, как тех несчастных, и остаться незамеченным Наверху я могу.       Кроули тряхнул головой. Висок прострелило болью.       Так.       Стоп.       Так он зря… зря?..       — И ты…       Азирафаэль пожал плечами.       — Я разговаривал с ними. Пытался, во всяком случае. Думал, что, может быть, у меня и получится что-то, но… — он вздохнул как-то слишком устало. — Ты прав, наверное. Бессмысленно. Они не хотели меня слушать. Для них мои слова были пустым звуком.       Кроули неприятно было признавать, что он вновь не знал, что сказать. Хотел — но не знал.       Мог только смотреть на торчащие лопатки, опущенные плечи, синяк на лице, порванную местами одежду. Не в глаза. Страшно было в глаза смотреть.       — Да уж.       Вместо этого он смотрел на небо.       К небу у него было много вопросов, и большинство из них состояло исключительно из нецензурных выражений. Но Кроули спросит. Обязательно спросит.       — Скажи мне, дорогой мой, — вдруг совсем тихо сказал Азирафаэль. — А ты туда так и пришел? Без очков, с крыльями, да?       Кроули хотел было хлопнуть себя ладонью по лбу, но вовремя остановился. Очки! Точно! А он-то думал, что с солнцем не так!       Он самодовольно усмехнулся:       — А то! Во всей красе, ангел, обижаешь.       Азирафаэль побледнел еще сильнее.       — Господи… Ты… Господи. Ты понимаешь, что мы натворили?       Кроули встревоженно нахмурился, приподнимаясь на локтях.       А вот это ему не нравилось еще сильнее.       — О чем ты?       — Дьявол, дорогой мой. Дьявол приходил к ведьмам.       Он непонимающе поджал губы.       Но потом до него резко дошло.       Он реально идиот.       Он буквально всучил церкви в руки доказательства того, что они делают все верно.       — Я… Это все из-за меня, — сокрушенно говорил Азирафаэль, глядя вниз, на город, так, будто тот уже готовился к масштабному аутодафе. — А ты… Не удивлюсь, если тебя повысят. Или понизят. Господи. Когда демон переходит с более мелкой должности на крупную, это продвижение по службе вверх или вниз?       Кроули моргнул.       Его карьерная лестница была ровной оживленной дорогой. И упиралась в тупик.       — Не знаю, ангел, — хрипло ответил он.       На плечо легла вдруг почти невесомая ладонь.       Едва уловимый запах горелого мяса, шедший от ног, исчез.       «Вся Европа в огне», — говорил Азирафаэль. Он ошибался.       Настоящие костры запылали только после этого дня.       Но теперь в камине трещал, догорая, «Молот ведьм». Маленькая месть. Маленькое возмездие. Маленькая попытка попросить прощения.       «Послан на вас огонь, — и кто угасит его?»       Они сами сжигали города. Сами бросали первый камень. Сами прокладывали себе путь во тьму, мостя его благими делами.       А им — им оставалось только смотреть. Погасить разожженное людьми пламя они были не в силах.       Кроули хотелось встряхнуть его за плечи, закричать: меня вини! Только я здесь виноват!       Но он сидел, не шевелясь, завороженно глядя в огонь.       Как глядел шесть тысяч лет назад на пламя меча у своей морды.       — Суши? — изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, спросил он.       Азирафаэль смотрел на него секунду и, подумав, кивнул:       — Суши.       Никто не вспомнил, что в четыре часа утра не работал ни один ресторан.