***
…и удачи тебе, Зимняя Звезда, да будет Инари к тебе благосклонна…
Юки немного холодно улыбается, убирая письмо архивариуса в шкатулку, вспыхнувшую рунами.
Зимняя звезда…
Так его когда-то называл один старый
друг.
Старый друг однажды превратился в старого врага, и кровь его уже давно проросла диким виноградом и вереском, таким же буйным и непокорным, каким был его дух, но он помнит его даже сейчас.
Юки не сказал бы, что скучает по хищной изощрённости чужой охоты, попыткам скрыться и затаиться, необходимости ползти на брюхе зимними ночами, чтобы снова бежать, и постоянному ощущению удавки на горле, но… иногда тоска по другу затмевала старую боль предательства и песню смерти, сплетённую сомкнувшимися веерами.
Даже вкус крови порой обращался сладкой нежностью гранатового сока: пальцы окрашивались в красный и жёлтый от твёрдой дубящей коры, но они, смеясь, разрывали её на куски, покрытые зёрнами, как крупными рубинами, и пили сок, лопая ягоды губами, одна за другой, пока над головой догорали звёзды в новом рассвете, а золотые маленькие листья и тяжёлые плоды падали на плед…
Иногда он слышал сквозь сон не сардонический, но искренний и весёлый смех.
Это его тревожило. Немного. Совсем немного. Но всё же…
Видят боги, когда-то он
любил Ярата. Возможно, он всё ещё немного любил саму мысль о нём. Просто этого никогда не было
достаточно, только не для Яра.
Юки нашёл бы способ сделать его сильнее. Придумал бы, как получить для него титул. Как сделать…
счастливее, наверное?..
Возвысить черноокого бастарда, что никак не хотел примириться со своим положением и горечью обиды на родителей, которых не знал, но которые обрекли его на позорное пятно и вечные взгляды сверху вниз…
Юки было всё равно, всегда было всё равно, только он сам имел значение, и Ярат
полюбил его за это.
Юки хотел дать ему всё, что тот пожелает, просто так, из спокойной и тихой
любви… но никогда —
влюблённости, и Ярат
не простил ему этого.
Но трёххвостый ещё кицунэ был так молод!.. Мог ли он знать, как оскорбительны его совершенно бездумные авансы, как безнадёжно и бессильно заставлял он чувствовать себя друга, пока тот не стал его врагом?.. И откуда он мог знать, что имел
полное на то право, как и любое живое существо… полное право: любить —
не любя, лелеять —
не желая, смотреть с нежностью, но никогда — с жаждой?..
Юки никогда не был обязан отвечать взаимностью на дикие и необузданные чувства того, кто был не более чем товарищем, и никто не имел права говорить ему иное…
Чего он тоже не знал…
Сейчас же восьмихвостый помнил лишь одуряющий запах огромного букета белого ясенца, увитого бархатной чёрной лентой:
беги! или тебя постигнет моя непримиримая ненависть. И как бросил к ногам бывшего друга весенний первоцвет, насыщенно-жёлтый, почти ядовитого цвета: «будь доволен», — улыбнулся он
и что это была за улыбка, и ушёл, и пусть быть дичью оказалось действительно нелегко, Юки бежал и бежал, каждой секундой промедления, каждым мгновением, пока веера оставались сомкнуты, давая
шанс… пока однажды не остановился, не обернулся и не оскалил клыки.
Даже у терпения монаха есть предел, а лис монахом не был.
Ярат был глуп, думая, что может сломить его, победить его, а Юки был глуп, думая, что в этом существе осталось еще что-то от его друга.
Рыжая лисица, весёлая и хмельная, свободная, словно ветер, что когда-то танцевала в залах и коридорах его замка, очаровывая взгляды и взывая к самым глубоким, самым ясным и красивым чувствам… ныне попробовала кровь, превратилась в бешеного пса и это был его долг — освободить друга из клетки безумной мечты, лишившей его достоинства и чести.
Последний долг перед Яром, мечтающим получить кицунэ для себя, но вместо этого уничтожившим то последнее, что их как-то связывало, выжегшего любовь настолько, что убивать бывшего друга было даже
не больно.
И даже не сложно.
…почти
скучно.
Да, Ярат был хитёр, но в прямом бою?.. После того, как Юки отринул любовь и принял долг, после того, как игра в поддавки закончилась?..
Нет, сложного в этом не было ничего.
Только холодная, ломкая меланхолия и желание закончить поскорее, словно его ждало что-то поинтереснее.
…даже если он всё ещё помнил детское изумление и боль на белокожем лице, когда его голова покатилась по плитам, обагрив их гранатовым цветом…
Но дело не в этом.
Всё дело в том, что Фонг очень
похож на Яра.
Улыбкой, прищуром, чистотой движений и глубоким бархатным смехом.
До сих пор это не было проблемой, потому что он держал на расстоянии вытянутой руки каждого Аркобалено. Он элементарно не видел этого сходства, потому что Фонг не рыжеволосый четырёххвостый кицунэ,
очевидно, а его личных черт Юки тогда ещё не знал.
Теперь же, когда Фонг предложил обучать его, — что довольно интересно, потому что Юки знает свойственные лисам стили боя, но человеческие им тоже должны подойти, с небольшой корректировкой с учетом баланса и хвостов,
это полезно, он просто не может отказаться… — а он дал своё, немного задумчивое, согласие, Юки не мог даже пустить Ураган за спину во время учебного поединка.
И это… было проблемой.
Потому что кицунэ, как бы ни сдерживал себя, никак не мог позволить Урагану приблизиться к нему
таким образом. Инстинкты рычат и рвут поводки, ката мгновенно смещаются в пользу возможности изменить положение, и кицунэ может только шипеть сквозь зубы, когда это происходит.
Ему нужно доверять Буре, но он не доверяет
никому.
Он — восьмихвостая лиса, ему просто нельзя отдавать свое доверие просто так, это разорвет его на куски, всегда так делало, Юки знает это.
«Обмани меня один раз — позор
тебе, дважды — позор
мне»,
верно?..
Фонг… вероятно, понимает. Его атрибут сердится, но не на него, и кицунэ грустно улыбается, отдавая своё пламя, чтобы утешить то.
Тёмно-бордовые глаза мрачно сверкают, и, в конце концов, лис протягивает руку, ловит его ладонь и позволяет пальцам скользить по горлу, —
слишком уязвимо! — чтобы ощутить тонкий скрытый шрам. Его не видно, но можно почувствовать.
След от струны, наброшенной сзади, порезавшей плоть, но, к счастью, не глубоко, не разорвав его артерии и вены, ведь суть была в том, чтобы взять его живым, и даже в своем безумии Ярат помнил о цели…
Глаза Урагана — алые.
Юки почему-то не боится.
Это так
глупо… ужасно глупо, ужасно наивно, и он уже не столь молод, как когда-то, но…
Фонг — очень благородный.
Даже в мафии было известно, что Буря не бьёт в спину, именно поэтому он часто был представителем бесчестных Триад, ибо лишь с ним можно было вести диалог без ожидания предательства. Более сорока лет безупречной репутации для людей, для которых этот срок, — больше половины жизни! — совсем не шутка.
И его атрибут… Пламя кицунэ и пламя Урагана прекрасно
смешивались, даже если он больше не позволял искрам Небес проскальзывать в его Облако… они всё равно резонировали. Не как Череп и Ураган Аркобалено, но как Юки и Фонг, и разве это не было прекрасно?..
Ему нравился черноволосый китаец. Нравилось его пламя, отражение его души. Этого было достаточно, чтобы дать шанс этой хлипкой дружбе?..
Достаточно для того, чтобы, стиснув зубы и тяжело дыша, пустить его за спину, в мягком, медленном движении, когда он поправил его позицию, едва-едва в состоянии воздействовать на его закаменевшие мышцы. Ката скользнуло легче, и Буря медленно, очень медленно и демонстративно отступил.
В глазах Фонга светилась почти детская радость.
Вероятно, кицунэ тоже может считать это победой. В конце концов, жизнь параноика, без привязанностей и хотя бы небольшой дружбы — это не жизнь.
Ярат мертв. Юки жив.
И он собирается жить, а не существовать, не оглядываясь на тени.
С некоторыми ограничениями, конечно.
— Я расскажу тебе о своем… но только когда ты расскажешь мне о нём, — дракон на плече Фонга скалится, но кицунэ не торопит. От татуировки веет кровью, кровью и пеплом, тем самым, что остается от неукротимого пламени Урагана, и свет в глазах экс-Аркобалено слегка тускнеет. — Quid pro quo… Но… не обязательно сегодня, — и легко улыбается, едва ощутимо погладив кончиками пальцев предплечье Бури.
У него есть всё время мира…
***
На свете было много вещей, которые величайший киллер этого столетия просто терпеть не мог.
Глупость, например… И лень… И современное «искусство», о, Дева Мария, но это действительно ужасно!.. Растворимый кофе
без комментариев… Дешёвые костюмы, пожалуй… Непроверенные информаторы… информаторы, которые пытаются ему солгать
и долго не живут… Попытки заказчиков
«хитрить»… Попытки заказчиков
солгать о том, что они
«хитрят»…
Небеса. Лжецы. Все они.
О, и
люди, конечно, как он мог забыть?..
Людей Реборн тоже терпеть не мог, от всей души, что очень помогало в избранной стезе. Так сказать, провоцировало рост профессионального мастерства!
Будь всё иначе, он бы, вероятно, уже стал частью famiglia… или, возможно, стоял во главе одной из них, кто знает?..
(Великое множество мафиозных донов или вздрогнули во сне, или ощутили суеверное желание трижды перекреститься. Некоторые так и сделали).
…и как много хаоса он мог бы внести одним существованием подконтрольной ему семьи?..
(В поместье семьи Вонгола синхронно подавились Савада и Каваллоне, переглянулись и с тихим, глубинным ужасом пробормотали в унисон, объединённые полным сотовариществом: «Реборн»).
Но, на счастье всей итальянской мафии, он был
просто Величайшим Солнцем и
просто свободным
лучшим в мире киллером, который лишь в определённой степени и до некоторого предела благоволил донам Вонголы, — в конце концов, последнего он воспитал! — и это сохраняло некоторый баланс сил.
Относительный, конечно, потому что только безумцы и идиоты смели тявкать на королевскую семью мафиозного мира Европы.
Но и тех, и других хватало, чтобы жизнь была притягательно-разнообразной…
Но не о том речь!
Да, были вещи, которые Реборн терпеть не мог, а были — которые
не терпел, и да, это
разные вещи. Вернее, у них различный… итог.
(
Леон самодовольно потянулся, ощутив краткую дрожь удовлетворения от проделанной работы. Он не знал, почему, но был всегда рад угодить хозяину).
Насильное Небесное притяжение…
(у него список чрезмерно-навязчивых исчезнувших Небес, которые пытались проделать этот трюк… никто не должен знать, как болело и кричало его пламя после каждой неудачной попытки, как горько было оставаться неаффилированным…)
Предатели… Кофе без кофеина
без комментариев, о, dio mio!… Зависимость… Беспомощность…
Незнание.
Вот последнее балансировало между глубоким раздражением и чистой ненавистью, каждый раз в зависимости от ситуации и скорости получения нужной информации, но прямо сейчас склонялось в пользу второго, потому что
что-то происходило рядом с ним, с людьми, которые
были ему близки были его партнерами, могло коснуться его лично (!), а Реборн всё ещё не выяснил,
что.
Отвратительно, неприемлемо, и просто сводит убийцу с ума!
В центре внимания его инстинктов свободно расположился, точно сытая кошка, их
лакей, улыбаясь своей раздражающей улыбкой: не той привычной, широкой, зубастой,
комедийной, но тонкой и немного острой, укромно таящейся в уголках обиженно-надутых губ и на дне спрятанных за пушистыми ресницами фиолетовых глаз, и если бы не постоянные проверки Верде и искусные сканирования Гадюки, он бы действительно заподозрил инфильтрацию.
Но, поскольку он был не единственным человеком с крайне развитой паранойей в этом доме, вкупе с тем фактом, что экс-Аркобалено Молнии постоянно оценивал то кровь, то пламя каждого в медицинских целях…
Ну, что ж…
Вместо допроса с пристрастием, не подходившим по всем статьям под Всеобщую декларацию прав человека, он вынужден был каждый раз аккуратно, с деланной небрежностью отступать, потому что у плеча Облака неизменно вырастал Фонг, чьё выражение лица, извечно-
тактично-аккуратно-раздражающе-нейтральное, немного светлело рядом с каскадёром, но столь же внимательно наблюдало и за их окружением.
И пока Череп улыбался, всё было в порядке, но стоило кому-то попытаться уколоть глупое Облако, как в тёмных глазах мастера Триад вспыхивали угли Бури, и пламя начинало опасно дрожать, словно меньше, чем за долю секунды переходило в авральный режим «бей, бей и еще раз бей».
И даже величайший киллер в мире не собирался сражаться с теряющим под влиянием стремительного роста и наплыва гормонов свой совершенный контроль Ураганом в
прямом противостоянии.
Реборн признавал, что был очень
высокомерен горд, что, конечно, полностью заслуженно, но это, однако, не превращало его в идиота. Кроме того, он… в некоторой степени
ценил Фонга, даже если бы не признался в этом и на смертном одре.
На самом деле, он некоторое время предполагал, что парочка просто начала спать вместе: гормоны подростковых тел, ограниченное пространство, какая-то минимальная симпатия, позиция «сильного и слабого», взывающая к рыцарским качествам Шторма и жажде принятия Облака, и вуаля, но…
…это было не так, вот в чем соль, перец и прочие специи!
Что-что, но двух трахающихся и
не трахающихся людей он бы отличил,
спасибо, Реборн ещё не настолько растерял свои навыки в этой
дыре…
Кроме того, у Верде были целые сводки анализов их крови, и чёрт его побери, если оценка выработки половых гормонов говорили о чем-то ещё, кроме как попытки выяснить степень
вовлечённости их Облака и Урагана.
Ученый мог плевать с высокой башни на круг своих
друзей подопытных коллег, но, как и любое существо, обладающее мозгом и связанное с мафией, контролировал мир вокруг себя на максимуме — ради элементарной безопасности.
А Фонг продолжал виться вокруг Черепа, словно тот был совершенно особенной закуской, требующей времени, чтобы раскрыть вкус, продолжал исчезать с ним на
короткие часы, чтобы вернуться довольным и, иногда, чуть восторженным, — спасибо его пошатнувшемуся контролю, что теперь Бурю, хотя бы поверхностно, стало возможно расшифровать: для киллера, который кичился тем, что может читать мысли, экс-Аркобалено Урагана был вечной
алой тряпкой во всех смыслах, ироничных в том числе, — а каскадёр невинно улыбался, бросая кроткие взгляды из-под ресниц и продолжая вести себя непривычно в самой утонченной манере, которую Реборн когда-либо видел.
Немного тише…
Чуть спокойнее…
В малейшей степени
острее…
Самую чуть осторожнее…
…и дрейфуя от них ото всех, кроме Фонга, гораздо, гораздо и гораздо дальше, чем Облако когда-либо пыталось.
Реборн был готов позволить Леону обернуться береттой, и ему не было стыдно. Ни капли.
Внезапно решив попробовать изменить тактику со своих обычных манипуляций и игр, и решив встать на путь наименьшего сопротивления — наводящих вопросов, — киллер резко встал из-за кухонной стойки, небрежно сунул пустую чашку кофе в посудомойку и уверенно шагнул в общий зал, где устроился Ураган, изучающий что-то из английской классики.
Необычно.
Теперь любая мелочь, хоть немного выходящая за рамки привычного, казалась странной. Что очень, очень, очень раздражало, а Реборн не был сторонником терпения и принятия, это было по части Фонга.
Обычно.
Киллер сделал для себя небольшую ментальную заметку и скользнул в комнату, на миг опустив федору на глаза.
Он не успел даже рта раскрыть: двери в холл распахнулись и внутрь влетел совершенно довольный и чуть взъерошенный Череп, мгновенно нашедший глазами Бурю и тут же просиявший, словно гранёное стекло, на которое упал луч света.
То, что Реборн не замер в ступоре, было поводом для маленькой, но всё же гордости.
Потому что на Облаке не было ни кожи, ни наколенников и щитков, не было видно пирсинга, — ах, нет, тот был, но выглядел гораздо строже и аккуратнее, чем обычно, и, конечно, никаких цепей и утолщенных железок, будто их и не было… — исчезли неровно остриженные, словно каскадер кромсал их там, где они ему мешали, вихры, стоявшие дыбом, как иглы испуганного насмерть дикобраза…
Не было
грима — самого главного атрибута Облака, без которого Реборн не видел того даже при смерти!
Но самым важным оказался тот факт, что эйдетическая память Солнца ошпарено твердила: так было уже давно, если не с самого их переезда в Норвегию, просто он
не обращал внимания на каскадера
настолько, что эти
изменения нейтрально
копились, пока тот не пришел в…
этом.
Под
«этим» подразумевался, в общем-то, довольно простой образ: чёрный кашемировый свитер с высоким горлом, и тёмно-серые брюки, даже без стрелок, с — правильно, — чёрными оксфордами.
Двубортное распахнутое пальто тоже было почти чёрным, и не выделялось из общей картины.
Честно говоря, Череп вообще не выглядел в этом как-то особенно, нет… Наоборот, он
сливался с другими молодыми людьми их неопределенного возраста и статуса.
Аккуратный «конский» хвост на затылке только завершал ансамбль самую малость неформального, но благовоспитанного молодого человека с тонкими, полу-восточными чертами и мягкой улыбкой, которая, вероятно, заставляла девушек
млеть.
И это все было
ненормально!
Вся обыденность образа каскадера, готового самым буквальным образом умереть ради внимания, была совершенно, абсолютно
неправильной!
— Фонг! Ты обещал! Ты помнишь, что ты мне обещал…?! — Едва ли появившись, воскликнул экс-Аркобалено, махнув зажатыми в руке бумажками, но это был не его визгливый
«ну-обратите-на-меня-внимание-я-здесь»-вопль, а, скорее, просто
«смотри-что-у-меня-есть»-радость.
А ещё Облако совершенно проигнорировал Солнце, лишь мазнув по нему равнодушным взглядом, отмечая больше как препятствие и выбрав соответствующий путь до другого мужчины.
Что просто неимоверно
бесило…! Он не мог, не имел права смотреть на Реборна так, словно его и не было, словно тот был кем-то, чьё присутствие не заставляло комнату вращаться по единственной орбите — его орбите!
Как смел жалкий, никчёмный лакей просто мазнуть по нему взглядом, не чувствуя
ни-че-го?!
— В самом деле?.. — невинно улыбнулся Ураган, прикрывая губы рукавом ципао, и Облако топнуло плоским каблуком, негодующе взвизгнув, и Реборн поверил бы, если бы не лучащиеся искренним, теплым юмором лиловые глаза.
Он не был обижен.
Он веселился.
Ровно также, как и Фонг.
Но это веселье принадлежало лишь им двоим, и словно они находились в личном пузыре, куда не было доступа остальному миру.
Солнце не шевелился, справляясь с невыносимым желанием пристрелить обоих и продолжая наблюдать
и уговаривая себя, что выстрелить ещё успеет, но удовлетворить его любопытство будет уже некому….
— Да! Да-да-да! Ты обещал мне, что, если появится что-то достойное, то ты отведешь меня! — надул губы Череп, изящным жестом отбросив чёрно-лиловую прядь, и еще раз, словно кто-то мог не заметить его предыдущее изображение ветряной мельницы, продемонстрировал зажатые в пальцах листочки, которые вблизи оказались билетами.
Фонг протянул руку и взял один, задумчиво рассматривая.
— «Notre Dame de Paris»? — с еле слышным удивлением спросил китаец, подняв на Облако тёмно-вишнёвые глаза, и тот склонил голову, позволяя прядям вновь упасть на лицо. — Не думал, что тебе понравится что-то подобное…
Череп невесомо улыбнулся, тихо и немного мрачно.
— Что может быть интереснее, чем человеческие пороки, перемежающиеся искренностью и невинностью? Это очень похоже на жизнь, не так ли? — негромко произнес он, явно думая о чем-то своём. — Ожидание счастья и разбитые мечты, и всё, как всегда, из-за любви…
Реборн усмехнулся, привлекая к себе внимание увлекшихся беседой экс-Аркобалено.
— А ты, оказывается, романтик, лакей?.. — с легкой насмешкой бросил он, отслеживая, как дрогнув, на мгновение сжались кулаки Бури, тут же спрятанные в рукава.
Нехорошо.
Очень нехорошо.
— Не знаю,
семпай! Я никогда не любил! —
мгновенно переключился Череп на безмерно раздражающий тон, в то же время отступая так, чтобы оказаться частично за спиной Фонга, улыбка которого прекрасно сочеталась со взглядом очень голодной пантеры.
В глазах Облака мелькнула мягкая, хитрая усмешка и киллер с необычайной ясностью осознал, что тот просто играет с ним, но, именно в этот раз — совсем не скрываясь.
Это осознание волной жаркого пламени прошлось от затылка до копчика, как вставшая дыбом шерсть у кота.
Потому что Череп всегда был просто…
Черепом.
Мелкая сошка, шестерка, глупый и ужасно громкий гражданский… случайно оказавшийся носителем действительно мощного Атрибута… являющимся отражением души и воли носителя… и, в будущем-которого-никогда-не-будет, Череп разбил две-третьих армии Бьякурана… в одиночку…
Porca miseria!
Фонг тонко, предупреждающе улыбается и бездумно подает Облаку сгиб локтя, словно приглашая на прогулку, и Череп двигается ему в такт, укладывая ладонь на чужое предплечье.
Их шаги легкие, почти невесомые, танцующие.
Реборн ненавидит то, как легко движется Череп.
Реборн ненавидит, что, кажется, Череп всегда так двигался, а он не замечал, потому что рот Облака не закрывался, и его визгливые речи смазывали весь эффект присутствия.
Но он должен был знать, обязан! Так почему… почему…
Пара уходит из дома, и в дверях слышится мягкий, совершенно спокойный голос Облака.
— Тебе нужен костюм. Что-то простое и не запоминающееся… — почти напевает он, и Солнце стискивает зубы.
Он всё выяснит, как всегда и делал.
