Улыбка за восьмью хвостами

***

      Колонелло никогда не считал себя самой умной горошиной в стручке, или как там говорят эти проклятые янки?.. Да и не важно! В общем, светлой головой он себя не мнил, хотя было бы приятно, да.       Но, чего нет, того нет — у него было неплохое понимание стратегии и тактики, выработанное больше опытом, чем талантом, значительная, — ещё бы, чёрт побери, COMSUBIN! — военная выучка, самое мощное в мире пламя Дождя и годы, проведенные в детском теле, приучившие его терпеть.       «Все проходит, пройдет и это», — твердил он себе, и, посмотрите-ка, они даже выжили!       Неожиданно, но приятно.       Хорошо обученные солдаты, что хоть немного умнее табуретки, всегда знают, что выживание — это нечто особенное, награда получше многих, чтобы там ни думали насмотревшиеся боевиков…       Наверно, именно солдатская выучка мешала ему теперь наслаждаться жизнью, вместо этого всё сильнее и сильнее погружая в напряжение.       Колонелло не был гением, как Верде, или перфекционистом, как Реборн, или центром информационной паутины, как Вайпер, но, кора, он не был идиотом — в мафии без извилин долго не живут.       Он привык воспринимать других Аркобалено, как свой отряд, и был уверен, что они останутся вместе.       Ну, не семьей, конечно, к черту, к черту! Ему только этих сумасшедших в генеалогическом древе не хватало, да, нет, спасибо!       Просто… они были Аркобалено…       И да, проклятие снято, но они были сильнейшими, они остаются сильнейшими, и это кажется только удобным, — правильным, — оставаться вместе и прикрывать друг другу спину.       Это ведь просто логично, правда?       Ну, видимо, нет, потому что Фонг и Череп определенно собирались отделиться от них.       Вернее, Облако собирался.       А Буря, чего Колонелло совершенно не ожидал, — да никто не ожидал! — занял его сторону, и дело приняло очень скверный оборот, потому что в простой драке, не на смерть, преимущество будет за китайцем, а с учетом того, как гармонировало их пламя, — …тоска-тоска-тоска-хочу-хочу-хочу-почему-почему-почему…, — Череп может усилить того собственным настолько, что сражаться даже в условно-дружеской манере будет слишком опасно.       Если бы Фонг только уступил, они бы поставили глупое Облако на место, и никакого раскола не было бы! Череп поскулил бы, да сдался, как всегда, и всё было бы по прежнему! Так какого черта, кора, лакею нужно было все испортить, а Фонгу — вмешаться?!       Он вошёл в зал, сминая в руке билеты на матч — Лар любила хоккей, чего он никогда не мог понять, — и немного горько поджимая губы.       Женщина заявила, что ей нужен перерыв — что она хочет снова понять, кто она такая, снова привыкнуть к телу взрослого человека, просто подумать обо всем и смириться с потерянным временем, и, черт его возьми, полковник понимал её!       Действительно понимал.       Просто… от этого не становилось легче, или даже просто не так больно: понимание не рождало облегчение.       В доме было тихо, но в зале Колонелло всё равно оказался не один.       Череп сидел у окна, с деревянным планшетом для бумаги в руках и широкой коробкой акварельных карандашей на столике рядом, с выдвинутыми ящичками для хранения. Цвета были перемешаны, раздражая инстинкты военного до крайности, — нет у него обсессивно-компульсивного синдрома, нет, он просто любит порядок! — но Облако даже не оглядывался на коробку, каждый раз доставая нужный ему цвет.       Возможно, система все же была, просто не очевидная для Дождя…       — Какого чёрта, кора?.. — неожиданно даже для самого себя спросил Колонелло, смутно чувствуя, что повторяется, и светло-зелёный, — солдат понятия не имел, как называются все эти оттенки, и знать не хотел, — карандаш оторвался от листа и лег обратно в выемку в ящике.       — Конкретнее, пожалуйста… — спокойно, слишком спокойно, чтобы это было комфортно слышать от вечно ноющего Облака, спросил Череп, и Дождь слегка вздрогнул.       На самом деле, смотреть на этого Черепа, — почти без пирсинга, не считая пары колечек в нижней губе, без грима, с тонкой, но безликой улыбкой, с глазами, полными холодных, острых секретов, и волосами, мягко рассыпавшимися по плечам вместо обычного ёжика, — было почти неприятно.       Это был не тот человек, которого он знал. Если бы не Вайпер и Верде, он давно бы набросился на самозванца, потому что поверить, что это — их Облако, у него не выходило. Никак.       Но, когда солдат пожаловался на это Фонгу, тот рассмеялся и спросил, а что он вообще знал о Черепе, и Колонелло вдруг не смог вспомнить ничего, кроме связи с Каркасса, Оодако, дирижабле, и якобы гражданского прошлого, в котором больше не было никакой уверенности.       — Японские суффиксы, крики и истерики по любому поводу, зачем это всё было нужно? — Череп молчаливо улыбнулся, вытаскивая жёлтый карандаш и чуть прищурился, глядя в окно.       — О, так ты заметил? — с невинностью, в которой не было ни грамма правды, спросил он наконец, и Дождь подавил желание выхватить любимую винтовку.       — Как я мог не заметить, это было чертовски очевидно, кора! — прорычал сквозь стиснутые зубы солдат, зарываясь одной рукой в пшеничные волосы.       — Да, настолько очевидно, что понадобилось несколько десятилетий и прекращение этой милой игры, чтобы вы заметили, — пробормотал Череп, и полковник с силой ударил кулаком по столу.       — Ну так скажи мне, Череп, прежде чем я прострелю тебе голову, ЗАЧЕМ БЫЛО ЛГАТЬ НАМ?! — рявкнул Колонелло, теряя последние остатки сдержанности, в то время как Облако даже не вздрогнул.       Череп должен был быть гражданским лицом, и буквально ожидалось, что, когда его втолкнут в дерьмо мафии, он будет жалким трусливым слюнтяем, какими становились большинство штатских, едва их нервы щекотали чуть сильнее, чем обычно.       Он провел годы, десятилетия, думая, что знает Черепа — от его привычек и слабостей до походки и манеры речи.       Понимание того, что он не видел ничего, тогда как в мафии чтение людей было жизненно важным, выводило его из себя вовсе не ударом по гордости, — спасибо, его зовут Колонелло, не Реборн! — а подспудным ужасом, ведь если он провалился в этом, то мог провалиться и где-то ещё, и любой из его друзей мог оказаться врагом, ведь он не распознал игру Облака, значит…       Тихий смешок вытащил его из спирали ужаса, хотя Череп всё ещё не смотрел на него.       — Ты ещё скажи, что я должен был доверять вам… о, нет, — он мягко покачал головой, с легкой улыбкой нанося штрихи белым карандашом, — вы с самого начала относились ко мне, как к грязи на ваших ботинках, и моя жизнь стоила для вас дешевле виски, и заглянуть дальше фасада, который я организовал для ваших же ожиданий, никто даже не попытался, — Череп слегка пожал плечами, вынимая следом чёрный карандаш.       Солнечный свет, проникающий через узоры тюля, рисовал на его лице тонкие муаровые узоры, камешки его пирсинга тонко поблескивали, притягивая взгляд к насмешке в уголках губ, и Колонелло подавился желанием закричать.       — Наоборот, вы поверили в него так быстро, что это поражало меня от встречи к встрече, не скрою… Поверь мне, я оставлял для вас «хлебные крошки», и то, что ты не можешь даже вспомнить, о чем я говорю, только подчеркивает факт: вы просто не хотели этого. Вам было комфортно в том придуманном пузыре, а его разрушение теперь провоцирует на… странные вещи, — Облако тихо хмыкнул, чуть прищуриваясь. — Но, подумай хорошенько, Колонелло, просто примерь мою роль на себя, вспомни, как вы вели себя, и ответь — не мне, но самому себе — ты бы доверил этим людям защищать тебя, прикрывать себе спину? Зачем мне оставаться?..       — Мы — Аркобалено. Мы должны держаться вместе, — беспомощно, а от того болезненным нажимом в голосе он выбросил в пространство мысль, мучившую его с того мгновения, как все они начали терять свои Облако и Ураган.       — Мы — собранные насильно живые батарейки этого мира, чудом выжившие в великой игре за неустойчивый баланс. Разменные монеты с нужным номиналом, не более того. Без Неба, без элементарного доверия и уважения, вечно грызущиеся хищники на слишком узкой территории, с единственной связью в виде общего опыта и общего горя. Если ты веришь, что вы должны остаться вместе, то, пожалуйста, действуйте. Но помните, что я — сильнейшее в мире Облако, о котором вы не знаете ни-че-го. Вам меня не сломать, и я не прощу попытку, — его глаза стали совсем холодными, даже несмотря на то, что улыбка ни на секунду не дрогнула.       — Мафия тебя не отпустит! Тебе не справиться без нас! — бросил Колонелло последний свой козырь.       Череп запрокинул голову и расхохотался в голос. Смех его, мелодичный и нежный, звучал настоящей наждачкой по нервам, и солдат сцепил зубы.       — О, боги, полковник, ты говоришь так, словно за все те годы, что мы были Семёркой, вы хоть раз проявили какое-либо участие в моей судьбе! Ты можешь что угодно говорить о единстве, но ни один из вас не был там, когда мне нужен был хоть кто-то, так что не надо этой чепухи! Меня ты не обманешь, а заниматься самообманом слишком наивно для человека твоего опыта, — почти пренебрежительно махнул рукой Облако, и блондин стиснул зубы.       — Я не помню, чтобы Фонг делал что-то, что могло выделить его из нас! — грубо бросил он, и Череп легко кивнул, заставляя Дождь удивлённо распахнуть глаза.       Почему-то он ожидал, что тот тут же бросится на защиту своего «рыцаря в ципао», как цинично шутил Реборн, пряча глаза под полями федоры, но Облаку вновь удалось его удивить.       — Да, о, да, это так, — согласился он, придирчиво рассматривая рисунок, — но он никогда не причинял мне намеренной боли или оскорблений, и этого достаточно, чтобы я дал ему шанс…       — И всё? — почти против воли воскликнул Колонелло, взмахнув руками, — только поэтому?!       — Единственный из оставшихся шести, включая наше милое бывшее псевдо-Небо, что для меня вполне является аргументом, — скупо заметил Облако, и поднялся со стула, вытянувшись и удовлетворенно потянувшись.       Тонкие пальцы толкнули ящички до щелчка и он взял свой «набор художника» со стола, и лёгкой, почти танцующий походкой прошел мимо к лестнице, мурлыкая мягкую, почти убаюкивающую мелодию.       Рисунок остался лежать на столе, и, в порыве бессмысленного гнева, Колонелло метнулся к листку, чтобы разорвать его, но, едва взяв в руки планшет, остановился, увидев почти фотографически-точно прорисованную картину — двух мелких птиц, обчищающих подсолнух.       Он любил птиц.       Крупных — больше, мелких — чуть меньше, но сине-жёлтые синицы нравились ему особенно. Ещё с детства.       Простонав сквозь зубы, солдат бросил планшет, схватил с вешалки куртку и вылетел из дома.       Он не мог не чувствовать, что всё разваливается к чертям, и у него не было совершенно никакого контроля над повреждениями, никакого выхода, кроме как смотреть, как все рушится, и он ненавидел это.       Не-на-ви-дел.       …даже если где-то внутри голос сознания шептал, что, обращайся с ним кто-то, как он и Реборн — с Черепом, результатом была бы кровавая вендетта, а не холодные глаза и желание оказаться на разных концах планеты.

***

      Честно говоря, в глубине его искалеченной, запятнанной прошлым души, экс-Аркобалено Урагана думал, что это будет очень сложно — найти точки соприкосновения с Облаком.       Что дружба потребует огромной самоотдачи и постоянной работы, бесконечной борьбы с углубившимися настолько, что въелись в кости, инстинктами, и привычкой если и не лгать, то хотя бы таинственно улыбаться в рукав ципао, замалчивая и укрывая за тысячей замков даже малейшие намеки на уязвимые точки, и дозируя откровенность с умеренностью монаха во время важнейшего поста…       Он думал, что это будет титанический труд, и готовился к нему, как к освоению нового, полностью отличающегося от предыдущих, стиля боя: с ожиданием множества ошибок, боли и череды чернейших разочарований, прежде, чем начнет выходить хоть что-то.       Фонг полагал, что он был готов к этому.       Правда.       Его интуиция, конечно, не Небес Вонголы, но тоже более чем стоила того, чтобы чутко руководствоваться ею при принятии решений — и она была твердо уверена, что это того стоит, действительно.       Что он должен хотя бы попытаться, если ничего больше не выйдет.       К чему мастер, оказывается, не был готов, так это к полусемейной рутине, установившейся между ними без его участия и контроля вовсе.       Просто.       Просто в один день он пришёл к Черепу, аккуратно и крайне вежливо напросился на восхитительный завтрак, и это каким-то образом стало привычкой…       Просто он заваривает чай в саду, а Череп приносит сладости и мягкий, летящий смех…       Просто он читает трактат европейского философа, порой неэстетично фыркая и подчёркивая особенно не понравившиеся, или, наоборот, понравившиеся строки ярко-розовым стикером с комментарием от руки, а Снежинка сидит под боком, рисуя: иногда простые наброски чёрной ручкой, иногда — настоящие шедевры цветными карандашами, и от его волос пахнет можжевеловым маслом и сладко-кислой свежей морошкой…       Просто после тренировки они медитируют спина к спине, наблюдая восходы и закаты…       Просто они вместе обедают в трактире на углу площади, что со старым фонтаном, и Юки позволяет пламени Урагана скользить в его тарелку, уничтожая любые примеси, кроме тех, что должны быть, и даже бровью не ведёт на подобное самоуправство…       Просто.       Действительно «просто».       Иногда двое экс-Аркобалено встречались чуть позднее, на рассвете, позволяя себе побездельничать подольше: тогда улыбающееся Облако будет держать на сгибе локтя корзинку с завтраком и накинутый поверх плед, длинные волосы окажутся небрежно заколотыми или заплетенными в простую косу, почти как у Фонга, а то и вовсе — волнами будут спускаться за лопатки.       Сиреневые глаза радостно блеснут почти невидимым искрами, приветствуя Бурю и новый день, легкая туника не должна, но все же спасет от прохлады, несмотря на фарфоровый румянец на светлых щеках, и, как обычно, нахлынет чувство абсолютной правильности и покоя.       Всё так, как и должно быть.       Даже лучше.       В Осло снова расцветает весна, а вместе с ней сияет нежной, утонченной красотой Юки, впитывая свежий воздух и первые цветы всем существом.       К улыбчивому юноше не подходят знакомиться только из-за Фонга, бросающего, казалось бы, мягкие, но, при этом, очень плотоядные взгляды, как бы намекающие, что желающие протянуть руки к его Облаку вполне могут протянуть вместо этого ноги, а разве мы этого хотим?..       «Нет, не хотим», — риторически соглашались девушки и юноши, мужчины и женщины, провожая немного ревнивым, но понимающим взглядом их пару — а после нескольких прогулок бок о бок их уже прочно считали таковой, и над ними даже витало несколько милых и слегка переслащенных слухов в городе, подтверждающих их легенду.       После очередной тренировки на закате, в ядовито-оранжевых и багряных лучах, слепящих глаза, когда они ужинают в тишине, среди высоких диких трав, Фонг физически ощущает, как успокаивается его пламя и насколько легче сейчас дается его контроль, и как в мышцы вновь вплетаются старые рефлексы, а глаза приучаются следить за новой высотой направления ударов… он чувствует себя настолько живым, каким не был десятилетиями, даже до проклятия.       Юки впитывает его науку с упоением книжного ботаника, впервые оказавшегося в библиотеке, и вытягивает из него всё, что чувствует нужным и необходимым.       Фонг прекрасно понимает, что манеру боя тот выстраивает отличную от его, и у него определенно есть предпочтительное оружие, потому что ката мгновенно переделываются с определенным упором, но это, признаться, вовсе не обидно — это восхитительно!..       Потому что Череп берёт то, что ему нужно, с небрежной грацией и жаждой, и Буря не может не признать, что ему нравится давать и давать, пока он может, даже если маленькая часть внутри него шепчет, что ему не удержать вольное Облачное пламя цепью эмоционального долга, не стоит даже мечтать об этом…       Всё, что он может, так это возражать самому себе, что он не пытается этого сделать, ему просто… просто нравится учить и нравится видеть Юки счастливым, беззаботным и сражающимся без настоящей опасности.       Боги, помогите ему, но это красиво!..       И немного ужасает, да… но все равно красиво.       Его сердце надрывно смеялось над незадачливым хозяином и колотилось в ребра, пока пламя вилось, — высокое, алое-алое, как дикие маки-первоцветы, празднующие конец апреля вспышками огня, и немного хмельное, почти пьяное от счастья, но такое домашнее и покорное, что почти невозможно дышать, не чувствуя свободы.       Они ныряют в реку, что только отпустила сковывающий её лед, разгоряченные, усталые, и смеются от холода, греют замёрзшие пальцы у костра из сухостоя, пока Череп трясёт непокорной гривой цвета самой тёмной пропасти и северных небес за миг до сияния Авроры, и предлагает горячий вишнёвый ликер, согревшийся в термосе у самого огня, и — делая первые глотки сладкого и гладкого на языке алкоголя, Фонг думает, что счастлив.       Вернее, он боится стать ещё счастливее, потому что не верит, что подобное можно пережить, что главная мышца в теле не пробьёт грудину насквозь, если дать ей больше…       Это какое-то дикое, пиковое состояние, и так не должно быть, так не бывает, но так оно и есть, конечно…       А может, он просто никогда не был счастлив, и не знает ничего, кроме гортанного смеха на могиле врага, бесконтрольной пляски пламени в диком угаре, которую невозможно остановить, и пирровой победы без цели и желания…       Точнее, не знал до этих дней.       — Расскажи мне, — негромко просит Череп, расслабленно откинувшись на пледе, и под чистой улыбкой и аметистовыми глазами, жемчужным шелком кожи и тонкостью черт скрывается дикость и настоящая угроза.       Облака — самые опасные атрибуты, как же они, Аркобалено, смогли об этом забыть?..       — Расскажи мне, — говорит Юки, и это, конечно, не приказ, это так далеко от приказа, как только можно, не являясь мольбой и просьбой, совсем нет…       И лишь тогда Фонг понимает, что Облаку это не нужно вовсе, только ему самому.       И губы сами собой распахиваются, и слова вылетают, не сплетаясь в узор, но падая, словно птенцы из гнезда, и только случай подскажет, поймают ли они ветер или разобьются о камни.       Фонг предпочитает не столько говорить, сколько шептать о своем прошлом.       Он честен, до смешного честен, и благороден, но это те черты характера, которые он скорее приобрел, — «вопреки», — а не получил от природы или воспитания.       Меняться — всегда тяжело, лис знает это по себе.       И очень-очень больно.       Не зря же этот процесс называют «перековкой» характера.       Это трудно — до боли, до скользящих под кожей желваков, до так крепко стиснутых челюстей, что стирается эмаль.       Там слишком много теней и крови, гордыни и граней сумасшествия, — пресеченных, обожженных, ржаво-багряных… — в его прошлом, и слишком много тоски, и холодного, муторного одиночества.       Фонг… не всегда был стоическим мастером боевых искусств с чертами рыцаря и кодексом чести столь известным, что стоит чего-то даже в мафии.       Фонг даже не всегда был «Фонгом», вовсе не это имя было дано ему при рождении.       …но он был им всегда, конечно.       Юки видит это также ясно, как звездную крошку в чернилах небес.       Мальчик с искрами Бури в бордовых глазах.             Юноша с чистым пламенем, заполнившим всю радужку — в алых.                      Ветер, ураганный ветер, сметающий всё и вся на своём пути, и в какой-то миг… не остановившийся…       Облако ползет по покрывалу и обвивается вокруг Бури, точно виноградная лоза, пока тот рассказывает, срываясь на хриплые нотки, почему экс-Аркобалено Урагана никогда не примут обратно в клан, почему Хибари всегда будет смотреть на него с долей опасливой злости, несмотря на то, что сменилось уже несколько поколений, почему контроль так важен для него, почему он не может остановить тренировки вопреки усталости и боли, — ведь только через них он заново выжжет в собственной плоти цепи, за которые можно будет дёрнуть, остановить, остановиться… — почему он никогда не сможет смыть с себя позор и избавиться от титула братоубийцы, какой бы кодекс чести ни сковывал его сейчас…       Кицунэ не обвиняет, но и не говорит, что «все уже в прошлом» и прочие банальности, скорее обесценивающие чужие переживания, нежели облегчающие ношу.       По большей части, он и вовсе молчит, глубоко сочувствуя чужому горю, его Облачное пламя вьётся вокруг сжимающегося и пульсирующего Урагана, точно мотылёк вокруг сияющего во тьме фонаря.       Юки не сравнивает его с открытым огнем, не сейчас, когда, кажется, даже простая мысль может вырваться и начать резать по живому.       Нет, даже в его ассоциациях — просто свет, и ничего больше.       Он позволяет Фонгу прятать взгляд, делает вид, что его плечо — сухо, и ничего не говорит, когда Ураган обессиленно засыпает у него на груди, лишь зарывается пальцами в чуть влажные волосы у того на затылке, укрывает их обоих своим пальто и, отвернув глаза от далеких звезд, смотрит на языки огня, позволяя искрам найти приют в индиговой глубине.       В голове так много мыслей, так много усталости и старой, горчащей печали. Ей века, а всё ещё больно, только тронь шрамы. Как же с этим справляются смертные, у которых нет по десятку лет, а то и столетий, на каждую рану?..       …они такие сильные, что порой — пугает…       «Пожалуйста, научи меня не жалеть… научи меня не-любить…», — когда-то молил он Инари, но, конечно, это были крики горя и отчаяния, а не истины разума и сердца.       Правильно ли он поступает, позволяя себе рискнуть?       О, разумеется, в физической близости нет никакой опасности, да и скучна была бы вечность, если не разбавлять её умелыми прикосновениями любовников и горько-сладкой игры без ожиданий в ответ.       Совсем другое дело — близость ума, и непостижима вовсе — близость сердца.       Позволить их, значит, подставить беззащитное горло под нож и верить, что его не перережут…       Буря ворочается в полудреме, сжимает руки крепче, а затем, совершенно бессознательно, оплетает поверх пламенем.       Можно было бы возмутиться, конечно, но пламя горячее, густое, как пустынное марево, и тяжёлое, как одеяло, и ночная стужа северной весны переживается так гораздо легче.       Пальцы всё ещё скользят через пряди сохнущих в тепле темных волос.       Боль в груди говорит, что довериться снова — нестерпимо сложно.       Разум же насмешливо шепчет — ну что же, коль так, тогда иди, иди прочь!.. Нет?.. Тогда не ври…       Огонь горит жарче, хотя ветки прогорели даже не до углей — до пепла, и пламя уже не искрами, а целыми язычками пляшет в радужках глаз, спрятанных за частоколом ресниц.       Ураган всё ещё спит — Облачное Небо убаюкивает его боль, мягкой рукой стирает кошмары, и недолго, — но хоть так!.. — прячет от одиночества, и прячется само.       Одинокое Небо — печальная вещь, как ни посмотри…       Доверие — это прыжок со скалы в бушующее море.       Можно всплыть, а можно разбиться о подводные камни.       Юки честно пытается понять, хочет ли он прыгнуть по-настоящему, или это лишь влияние момента?.. и не слишком ли много моментов собралось для такого количества вопросов?..       Начинает накрапывать мелкий весенний дождик, и даже пламя Урагана уже не может дать того комфорта и тепла, как раньше, и кицунэ двигается под Бурей, заставляя его проснуться.       Глаза Фонга мгновенно обретают ясность — воин никогда не теряется между сном и явью в момент пробуждения. В позолоченных отсветах костра и пыльном блеске далеких звезд его черты резче, чем должны быть, но взгляд черно-вишнёвых глаз — светлее, мягче, глубже… от его волос пахнет рекой, дымом и чем-то до боли уютным.       Боль кричит ему — пожалуйста, будь благоразумен, не надо…       Разум смеётся, смеётся, смеётся…       Дождь становится сильнее, и Юки, наконец, отпускает костер, и пламя мгновенно гаснет, шипя.       Они всё ещё лежат, так крепко переплетённые, что даже пульс, кажется, сплетается в одну нить, под все тем же тонким пальто, наполняющимся водой, и, кажется, они никуда-никуда не торопятся, только пламя Бури горит сильнее, согревая обоих.       Чёрная лисица не верит сказкам и снам, он их сочиняет.       Это такая глупость — довериться этим глазам…       Это такая безнадёжная наивность — доверить сердце чужим рукам…       «Пожалуйста, научи меня не-любить», — кричал он когда-то богам.       Это было так давно, но так, так больно…       Неужели он действительно хочет…?       — Поцелуй меня, — просит кицунэ, и даже во тьме ему видно, как зрачки Урагана разливаются, словно река, вышедшая из берегов.       Фонг стонет, действительно стонет, прежде чем склониться к нему, и Юки не может не рассмеяться, даже если в нем больше горечи и страха, чем юмора, пока чужие губы не поймают этот звук прямо с языка, и в горле не зародится низкое, чистейшее мурлыканье.       Близость — это нити, это верёвки, это цепи… страх силен, и скребется так сильно, что, кажется, режет вены изнутри…       — Ты меня погубишь, — бормочет Ураган, прижимаясь лбом к его лбу, вкус весеннего дождя и болезненной надежды всё ещё играет на губах, и кажется, совсем забывает дышать.       Юки смотрит на него безраздельно-честно, и видит океан в безумнейшем шторме, и это ужасно, но так красиво…       — Или ты меня, — он прыгает со скалы, не зная дна.       Поймай меня, Шторм. Пожалуйста.