Улыбка за восьмью хвостами

***

      Кицунэ — это всего лишь переодетые лисы, — лжецы и обманщики, интриганы и соблазнители, все они, — но есть нечто общее, нечто особенное, но свойственное всему виду, не взирая на крайности и грани: они никогда не ломаются. Просто не могут.       Только гнутся к земле, точно травинки под ураганным ветром, могут даже пасть на спину и подставить уязвимый живот, но, в отличие от псов и волков, это положение не делает их менее гибкими — даже так они могут немыслимо изогнуться и укусить.       Лисица может покорно замереть в руках охотника или провиснуть в когтях хищника, словно маленький дешевый воротник, но потеряй бдительность всего лишь на миг…       Это так просто: все кицунэ знают, что сдаваться живыми нельзя…       А в глазах Лар Мирч — неподдельная, тихая неопределённость и сломленность, и генко понимает её: и страхи, и сомнения женщины, чьё место в Небе, которое она хотела, получил человек, который, как она думала, любил её… чтобы оказаться немедленно преданным этим Небом, — не её Небом, — обзаводясь ужасающим проклятьем, выпивающим саму суть… но это не стирает усталое горе бесприютности, плач и смех отвергнутого не за проступок, а лишь потому, что тебя просто недостаточно, и эти чувства убивали её.       Она была не нужна: ничейная, неприкаянная девочка, неспособная найти себе место, неумеющая принимать любовь и отвечать на неё, она была никем, и её дом отказался от неё.       Кицунэ понимал это отчаяние, терпеливо нес собственные шрамы от этих ран, и знал сокрушительное горе, дыру в глубине нутра, которую ничем не закрыть.       И всё же… не жалел её.       Лар не сделала тех выводов, которые делает каждый лис, выживший в подобной ситуации.       Она не вывела для себя веками и богами проверенную парадигму, не шагнула на знакомую тропу, ту, на которой Юки поприветствовал бы женщину, как друга и, вероятно, протянул бы руку, чтобы помочь…       Лар не просто не сделала себя чем-то большим за все эти годы… но даже не попыталась!..       Лар выбрала сдаться.       Она несла титул «слабейшего Аркобалено» по своему собственному выбору и словам, в то время, как «I Prescelti Sette» уважали и любили её, отреклась от новоприобретённых связей и рухнула в стагнацию, потворствуя жалости и тоске; она тренировалась, но не толкала себя, не превозмогала, не училась новым трюкам, не открывала мир и жизнь…       Юки не мог этого принять.       Понять и печально улыбнуться подобному бессилию — мог, но вот принять — нет.       Никак не может тот, кто болью и кровью, улыбкой и сталью, бессонными ночами над свитками и часами медитации выгрызал себе путь на вершину — всерьёз воспринимать опустившиеся руки того, кто попробовал только один раз.       Если Мирч желала себе настоящее Небо, если она хотела дом — то должна была его для себя отыскать! Луче не была единственной, не на весь человеческий мир!       И если она не могла найти подходящего человека, его нужно было вырастить, тем более, что её проклятие было неполным, и не убивало её так, как делало с истинными Аркобалено, у неё было время, были силы, и были возможности…       Ну, а если женщина не была уверена, что справится?.. Собери союзников, получи тех, кто может, создай должников и «друзей», образуй необходимые связи, и сделай желаемое реальностью!       Но не останавливайся.       Не опускай руки со словами — «я оказалась слишком слабым Дождём», не бросай дисфункциональную, но всё же семью, соратников, товарищей по несчастью, гармонировавших между собой, даже если они все вместе отреклись от предавшего их Неба!..       О, ты можешь зализывать раны: год, два, пять — но всему есть предел, а у людей итак очень мало времени исполнять мечты, им останавливаться нельзя…       Несомненно, из ошибок необходимо делать выводы, но невозможно каждое неудачное начинание и препятствие на пути развития приравнивать к промаху, который ни в коем случае нельзя повторять, это делает бессмысленной саму жизнь!..       Слабость Лар… нет, не раздражала.       Раздражение — это ответ, эмоция, это акт реакции, и кицунэ был слишком равнодушен к её существованию, чтобы испытывать подобные чувства.       Их просто толкало в стороны, как одинаковые заряды.       Там, где между ним и Фонгом существовало притяжение, было давление, заставляющее двигаться в противоположном направлении, и это было несложно, потому что Юки не желал сидеть на месте, а Мирч… что ж… чем меньше будет сказано, тем лучше.       Между ними не было ни вражды, ни любви, только взаимное безразличие — мягкое, как прикосновение ручья, и такое же холодное.       Потому что Юки — это всё нежные улыбки и ямочки на щеках, цветы в шёлке волос, тяжесть боевого веера, янтарное пламя в пурпурных разводах, и чистейшая сталь в костях.       Когда Юки желали остановить, — сломить, сломать, — кицунэ всегда лишь покорно склонял голову к плечу: он позволял другим верить, что он разбился, и позволял «собирать» себя из осколков в образ, который они так мучительно желали, словно некое причудливое кинцуги, он показывал ровно то, что они хотели видеть, как делают это все лисы, пряча хвосты под экзотическими шелками и получая то, что они хотят, всегда, без исключений…       Он сгибался, не ломаясь, в череде спрятанных клыков и острых граней в нежных улыбках, слёз и искр в красивых посеребрённых глазах, в мягкости крупных кудрей, прячущих в шелковых заколках стилеты… потому что всё, что ему было необходимо, когда встречаешь кого-то очень сильного, очень умного и очень, очень жесткого — это оказаться на расстоянии одного удара.       Позволь им верить в свою силу, в свой ум, в свою удачу, в своё бессмертие — и отними их.       Юки не всегда был самым молодым восьмихвостым лисом, но он учился, всегда и везде, и, о, горе тем, кто не понимал, что он впитывал каждый урок в свою кровь, как пески пустыни — дождь, копил их с жадностью дракона, и всегда приспосабливался.       Он был, без ложной скромности, пугающе-великолепен: невысокий, тонкокостный, горящий пламенем Инари и улыбающийся — царственная уверенность и непоколебимость в мягком наклоне головы, блеск свежей крови на губах, янтарь и пурпур, вьющиеся вокруг восьми хвостов, — лис, что сотворил себя сам, от и до, был произведением искусства, красивым и чудовищным, и если смог он, то почему не могли другие?..       Кицунэ понимал Лар Мирч.       Искушение остановиться, сдаться, потерять себя — оно действительно сильно, когда тебе больно. Но у него тоже не было никого, чтобы помочь, не было никого, чтобы его спасти.       Юки спас себя сам. Поэтому и не жалел тех, кто не смог.       И именно поэтому, вместо осколков разговоров и забавных игр, как это было с Колонелло и Реборном, вместо очередной попытки жить, как это было с Фонгом, вместо взаимного изучения, как это было между ним, Верде и Гадюкой, его взгляд просто… скользил по ней — необременительно-пусто, без эмоций и желаний, без страстей и определенности.       Да, он был Небом — очень нетрадиционным, очень необычным, нечеловеческим, в конце концов, но даже если он и мог оценить атрибуты, этот сломленный Дождь, опустивший руки, не был ему нужен.       Что же с того?.. Каждый из них был сломлен по-своему, и каждый нёс на плечах вес прошлого, а за плечами имел собственное кладбище — и семьи, и друзей, и врагов.       Даже Реборн, что скрывал свои надломы в нарциссизме и садизме, ослеплённый собственным величием настолько, что уже не видел дальше собственного носа, и однажды это заставит его оступиться, потому что мир продолжает вращаться, а враги — множиться и расти: в силах и над собой…       Даже Колонелло, разрываемый виной и любовью, мукой и последствиями, как бешеными псами, неоценённый рыцарь, с сердцем, брошенным к ногам любимой дамы, которой оно совершенно не нужно…       Даже Верде, забивающий дыру внутри исследованиями и новыми знаниями, слишком логичный, чтобы понять, что его голод — эмоционален по своей сути, погрязший в жажде, что не будет утолена, потому что ни одно Небо не сможет взять Молнию, неспособную защищать…       Даже Гадюка, слишком изголодавшиеся в своей жадности, чтобы видеть, что они не тратят накопленное, дракон без истинных сокровищ, чтобы любить, и начавший путаться в себе Туман, без истинной верности и цели…       Даже Фонг, с его гневом и, порой, безнадёжными попытками обуздать его, внешнее смирение и постоянный пожар внутри, Буря, кипящая и брыкающаяся, как и любой огонь, желая больше, чем уже есть, чтобы уничтожить, чтобы гореть…       Даже Юки, с его, почти Туманным, притворством, бесконечными иллюзиями и нежной ложью, игрой на грани фола и мягкой изоляцией, спокойствием посреди хаоса и кинжалами в рукавах, одинокое Небо без атрибутов и желания их иметь, улыбчивый хищник, мечтающий о покое, но понятия не имеющий, как тот должен выглядеть, закалённый в горниле войн, интриг и проклятий настолько, что, разбив свои оковы, не понимал — а как же ему быть с этой свободой…       …о, боги, они все были сломленными, отчаявшимися, изголодавшимися людьми и нелюдью, Мирч не была исключением!.. Но только она позволила себе остановиться.       И Юки улыбался, как всегда, его глаза — такой теплый, мягкий оттенок лилового, крошечные янтарные искры в глубине радужки, легкий блеск переплетенных нежности и стали, — были спокойны: ни обвинения, ни презрения, ни жалости… но смотрели они не столько на, сколько сквозь искажённый Дождь.       Лар Мирч болезненно разочаровала его, и она не давала ни малейшего повода даже на мысли о втором шансе.

***

      Дверь в комнату открылась совершенно бесшумно, и Юки невольно расплылся в капельку удивленной полу-улыбке, одним этим фактом заставляя экс-Аркобалено Солнца застыть в дверях, разглядывая его с некоторым заторможенным ошеломлением, почти идеально спрятанным тенью федоры.       Дело было не в том, что он радовался Реборну, просто петли, — в качестве безопасности, если уж быть откровенным, — скрипели при малейшем движении, да простит Инари, просто безбожно, так что отсутствие этого предупредительного дребезжания он воспринял не столько, как акт запугивания, — потому что, конечно, это был Реборн, кто же еще, кроме умелого убийцы… — но, скорее, как небольшое чудо.       — Общий сбор, — хладнокровно объявил киллер, чуть сощурившись, и кицунэ на мгновение стало интересно, что же увидел в его лице Солнце, что заставило его потерять контроль над собой, а глаза — подернуться странной пеленой воспоминаний…       Но это любопытство быстро, вопреки сути всех лис, истаяло, и он опустил взгляд на свои колени, где, распустив привычную косу и уткнувшись лицом ему в свитер, дремал уставший Ураган.       Конечно, Фонг выскользнул из омута глубокого сна еще до того, как Реборн открыл рот, но встать, видимо, поленился, и только лёгкое напряжение мышц говорило о готовности двигаться в любой момент — не столько из недоверия, сколько по привычке.       Уже тот факт, что Буря продолжал лежать к Солнцу спиной, говорил об уровне доверия, непривычном в мафиозном мире за пределами связанных одним Небом групп, и даже в этом случае бывали осложнения и прецеденты…       Реборн неслышно для человеческого уха фыркнул, и Юки бросил на него кроткий, но острый взгляд: лисы — очень осторожные существа, пока не достигнут хотя бы шести хвостов, да и после этого они невольно сохраняют выученную расчётливость, скрывая её под сдержанностью и благоразумием.       Как утверждал один американский писатель: «Женщины и лисы, как существа слабые, отличаются превосходным тактом».       В отношении, по крайней мере, лис, он был довольно прав…       — Собирайтесь или мы начнем без вас, — скупо обронил итальянец, Леон на миг показал свою крошечную голову из рукава его идеально-скроенного костюма, демонстрируя, что его хозяин всегда вооружен, и только после этого Реборн соизволил их покинуть.       Фонг отчетливо дернул уголками губ, откидываясь затылком на его колени — тёплые, шоколадно-вишнёвые глаза Бури невольно задержались на пальцах, постукивающих по подбородку, скользнули по розовым губам, прежде чем встретить взгляд, и Юки внутренне вздохнул, теряясь между усталой, чуть горькой надеждой и осторожностью.       По идее, им нужно было сесть и поговорить — об этом писали все книги по семейной психологии, которые он успел прочитать, и кицунэ полагал, что это особенно верно для них, даже если сам Буря этого не понимал: Юки мог вести себя, как человек, но всё же им не был. Он полагался на иные инстинкты, воспитание и традиции, в его жизни были совсем другие законы, даже привычки, само его понимание такой вещи, как «отношения», могли действительно отличаться от того, чем это было для Фонга, и, раз уж на то пошло, — чем это было для Фонга?..       Было легко признать, что он привязался к Буре достаточно, чтобы позволить себе решиться на новый уровень близости, но им нужно было понять ожидания друг друга, узнать о границах и абсолютных запретах, хотя бы косвенно, потому что иначе… они причинят друг другу очень и очень много боли.       Но это могло немного подождать — зная Аркобалено, у них уже образовалась какая-нибудь проблема, хорошо, если мирового, а не как в прошлый раз — Вселенского, масштаба, и только поэтому лис позволил себе погладить Ураган по мягким волосам, напоминающим полированное темное дерево, и указал взглядом на выход из комнаты.       Фонг неприязненно дернул носом, как раздраженный ёжик.       Юки зажмурился, сдерживая смех.       Фонг поднял руку, состроил высокомерно-презрительную гримассу, и изобразил пальцами утку, качая качая головой в такт имитации классического «бла-бла-бла…».       На этот раз Юки не сдержался и искренне рассмеялся в голос, разбивая тишину и запрокидывая голову, и его звонкому смеху вторил мягкий баритон Шторма.       Из коридора донеслись отголоски сухого раздражения Солнца, лизнувшие щеки и ладони полуденным зноем — несмотря на довольно мерзкий характер, атрибут Реборна ощущался весьма и весьма притягательно.       Неудивительно, что каждое встречное Небо автоматически пыталось «втянуть» его на собственный свод…       — Пойдем, — все еще посмеиваясь, подтолкнул лис брюнета, и хорошенько потянулся, едва тот встал с его коленей. Тренированные суставы даже не щёлкнули, и Юки довольно мурлыкнул. — Не будем заставлять наших… старых друзей… ждать, — Фонг скрыл улыбку за рукавом ципао, но церемониально склонился, прежде чем выскользнуть из комнаты первым, как это делает любой защитник.       Покачав головой на маленькое самоуправство Урагана, Облачное Небо невесомо скользнул следом, все восемь хвостов, дрогнув, обернулись вокруг ног, заставляя бедра неуловимо покачиваться, маленькая, теплая улыбка в уголках губ — гораздо более искренняя, чем все прочие.       «Инари, будь милосердна, но с ним так легко… мы могли бы попытаться, мы могли бы попробовать быть счастливыми… искалеченное тянется к искалеченному, но наши сколы могли бы образовать такой красивый узор…», — тихо молился кицунэ, крупные лисьи уши на миг прижались к голове. — «Я бы хотел, чтобы это не было ложью и долгой игрой больше всего на свете, потому что мы действительно могли бы стать счастливыми… мы могли бы?.. пожалуйста?..».

***

      «Королевская семья итальянской мафии даёт прием», — Юки прижал кончики сведенных, словно в молитве, рук к губам, и чуть склонил голову к плечу, отчётливо сощурившись на Реборна.       Тот объявил об их присутствии, как о чём-то, само собой разумеющимся, и это очень не понравилось лису, и его холодное, мрачное отрицание затронуло постоянно вьющуюся и сплетенную с его пламенем Бурю, мгновенно настораживая ту и заставляя китайца осторожно выпрямиться, будто готовясь к нападению.       Фонг посмотрел чуть вопросительно, и Небесное Облако мягко улыбнулся ему, а затем, в совершенно бездумной ласке, погладил по щеке, даря утешение взамен напряжению в пламени.       В это мгновение его почти не интересовали ни нежный румянец на щеках Урагана, ни различные взгляды, от демонстративно-брезгливых до острых, почти препарирующих, — слишком далеко были его мысли от пальцев, играющих с тёмным локоном на теплой щеке, или рук, сплетенных на коленях в мягкий, почти робкий замок…       Он не хотел тревожить свой Ураган, просто… ему не нравилось, как жёстко и бескомпромиссно их пытались привязать к действующему поколению Вонголы.       Ему не нравилась их политика.       Ему претило, что эта политика начинала переплетаться с могуществом Десятых, опирающихся одновременно на своих цепных псов — Варию, — на громкие союзы — семьи Джиглио Неро и Джессо, не то вновь спаивающиеся воедино, не то расходящиеся каждая своей дорогой, — и, вот теперь, на очевидный фаворитизм всей семерки Аркобалено.       В конце концов, кто рискнет сказать Вонголе — «нет», когда королевская семья демонстрирует, что им готова подчиниться «I Prescelti Sette»?       Аркобалено ужасно боялись по отдельности, даже Череп, их «лакей» и «шестерка», имел какой-никакой вес — но все вместе?..       Padre nostro che sei nei cieli, sia santificato il tuo nome!       — Череп, — спокойно позвали Гадюка, и Юки улыбнулся.       Это была спокойная, поверхностная улыбка, похожая на морскую гладь в безветренный день.       Она словно уговаривала — давай, погрузись, посмотри, какие чудовища скрываются в моих глубинах!..       Действительно прекрасная, но в той низменной манере, как… стихийное бедствие. Что-то, что настолько ужасающе-великое, что не может быть чем-то иным, кроме как пленительным.       Пальцы Фонга чуть сжались на его руке, и кицунэ отпустил тяжёлые мысли, прикрывая глаза и бросая ресницами тень на фарфоровые щёки.       — Мы будем, конечно! Семпай, разве мы можем пропустить большую вечеринку?! — радостно воскликнул лис, продолжая держать глаза закрытыми, полностью доверяя своей Буре позаботиться о любой угрозе, которая может прийти от разозленных коллег.       Те, вероятно, разгадали его манёвр, потому что, кроме синхронных вспышек раздражения в пламени, они не шевельнулись.       — Я давно не видел И-пин, — мягко согласился мастер Триад, и в улыбку Юки мгновенно просочилось тепло.       И-пин, маленькая ученица Фонга, малютка со смешной косичкой и нежной безухой миловидностью, она собиралась вырасти в потрясающую красавицу: сильную, смелую и полностью достойную своего учителя, но пока что была просто слабовидящей крохой с привычкой взрываться в совершенно неподходящие для этого моменты.       Она была семьёй.       И-пин необходимо было забрать у Вонголы.       Но Фонг не просто так оставил эту малышку Дечимо, нет… это был весьма надёжный тыл. Он обезопасил девочку от Триад, немного неортодоксально, верно, прятать дитя от китайской мафии в центре итальянской, но действенно, не так ли?.. и разве могло быть иначе — в конце концов, Буря был хорошим родителем…       — Я бы хотел повидаться с ней в небоевых условиях, — совсем другим тоном согласился Облачное Небо, поднимая руку Фонга к щеке и успокаивая себя физическим контактом с носителем гармонирующего с ним атрибута.       На мгновение их глаза вновь закрылись, уже у обоих, позволяя пропустить мимо горько-ревнивые взгляды напрягшихся рядом экс-Аркобалено.       Это было немного забавно, потому что Верде, например, даже не понимал истоков своей боли, а Реборн — отказывался её принимать.       Юки не обращал на них внимания — ему было абсолютно всё равно.       Фонг тихо выдохнул, расслабляясь на каком-то глубинном уровне, и это было заметно не столько в его теле — его поза оставалась всё той же, его мышцы перекатывались под кожей с неизменной звериной грацией пантеры, и даже выражение лица не дрогнуло, уже потеряв румянец смущения.       Но было что-то в самих костях, в самой сути Бури, успокоенное и убаюканное его тёплым прикосновением.       Может быть, Юки и не позволял его Небесному пламени даже коснуться истерзанного Урагана, но его Облако не облагалось подобными ограничениями, и их соединение было очень красивым и глубоко утешительным, какой и должна быть связь атрибутов.       — Если вы закончили миловаться, то мы могли бы продолжить, — чуть грубовато заключила Лар, складывая руки на груди, отчего мускулы её плеч, не скрытые свободной майкой, пришли в движение, заставляя Колонелло громко сглотнуть слюну.       Юки чуть повернул голову, не отодвигаясь от Бури ни на дюйм, и приподнял брови.       — А есть, что добавить к этой новости кроме того, что мы должны пошить новые костюмы и явиться на это лицемерное представление единым фронтом? — с тонкой иронией спросил лис, заставляя женщину распрямиться, отстраняясь от дверного проема.       — А разве с этим не будет проблем? — вопросом на вопрос ответила она, демонстративно оглядывая Черепа с головы до ног, и тот сощурился.       — Не используйте на мне этот тон, мисс Мирч, — предупреждающе шепнул он, и его пламя всего на долю секунды вспыхнуло так, что подавило все присутствующие атрибуты.       Облако — это, в первую очередь, увеличение.       Не зря действительно умные главы famiglia боялись их не меньше Туманов: сражаться с противником, который всё усиливает и усиливает себя и свои удары, всё двигается и двигается вперед… ужасное неудобство.       Фонг наклонился вперёд, вклиниваясь между ними ещё до того, как Реборн, Колонелло и Лар вытащили оружие.       — Довольно, — веско приказал он, и Юки… послушал свою Бурю, сжимая Облако до точки, когда его невозможно было ощутить.       Конечно, из подобного положения он мог толкнуть его сильнее всего, как пружину, сжатую до предела, но кому об этом нужно знать, право слово!       Медленно опускали свои совсем не пустые руки и остальные.       — Мы не семья, Лар Мирч, так следи за языком, — в голосе кицунэ не было места для иной интерпретации, кроме: «прояви ко мне неуважение, и я заставлю тебя заплатить», — и всё же… мы сражались вместе достаточно, чтобы я не подставил никого из присутствующих добровольно, — он выделил голосом эту часть, ставя, одновременно, ограничение и оправдание, — а демонстративный разрыв связей между Аркобалено был бы огромным ударом по репутации, и, соответственно, по безопасности. Достаточно того, что целых две famiglii обладают пониманием, что нас вполне можно убить на расстоянии, стоит лишь придумать что-то умное, совместив технологии и пламя, — лиловые глаза блеснули сталью.       Затем он распрямился, вновь нежно улыбнувшись, всё ещё частично скрытый за фигурой Фонга, напряжённо следившего за сжавшим зубы сломанным Дождём.       — Кроме того, я действительно хочу повидаться с ученицей Фонга!       Несколько затянувшихся мгновений прошли в тяжёлой, вязкой тишине.       Пока Верде не склонился вперёд, опираясь локтями о колени и складывая руки под подбородком, в акте очевидного наблюдения.       — Ошибка в расчётах: я думал, ты — «перевёрнутое» Облако, и действуешь соответственно. Поправка: ты — Облако, достаточно низкое, чтобы быть Туманом, — прохладным тоном резюмировал он, свернув очками, и Юки обернул руки вокруг талии своего Урагана.       Фраза Верде была интересной: одновременно, оскорбительной игрой слов — «низкое Облако», то есть, лживое, а «быть Туманом», то есть, искажающим, полным иллюзий, и в то же время — почти признанием заслуг: уважением к долгой игре Черепа, которую Юки походя разрушал, не имея терпения продолжать шараду, когда у него было достаточно сил, чтобы избавиться от неё и остаться в безопасности.       «Если бы вы только знали», — с нежным, почти невесомым смешком заключил лис, и Молния нахмурился под его умиленным взглядом.       Верде был гением.       Он наблюдал, анализировал и делал выводы.       Взгляд, которым его одарили, был, очевидно, «снисходительным», и, по шкале «от одного до десяти», значил — шесть.       Следовательно?       В его рассуждениях была грубая ошибка, известная Облаку, но тот не желал её раскрывать.       Молния тяжело прищурился.       Он не любил, когда его недооценивают.       — Я думаю, мы закончили, — вдруг прервал битву взглядов Колонелло, выглядя в высшей степени неловко, впервые исполняя свой долг Дождя и успокаивая избранную семью.       Юки, первый осознавший эту перемену, не мог не бросить на солдата одобрительный взгляд, заставивший того против воли вскинуть голову и распрямиться — скрытое Небо все равно остается Небом, атрибут может не видеть его, но он всегда инстинктивно знает, когда следует вести себя хорошо и быть особенно красивым, уютным и желанным: все для того, чтобы обрести дом.       — Я согласен с полковником. У нас есть несколько новых дел, чтобы уделить им внимание, — в мягкой, миротворческой манере заметил Фонг, и если бы его Буря не ластилась любовно к Облаку, одновременно щерясь, словно огромный кот, на любого, кто осмеливался задержать на нём взгляд, могло даже показаться, что мастер боевых искусств спокоен.       Они встали одновременно, всё ещё держась за руки, и легко проскользнули к уличной двери: пять напряжённых, звериных взглядов царапали им спины.       — Тебе не нравится Вонгола, — без вопросительных интонаций произнес Ураган, понижая голос, но не превращая его в шепот, который привлекал внимание значительно сильнее мягких интонаций.       — У них есть ожидания относительно нашего поведения на основе долга, который, как обещали, не должен существовать, — с мгновенно заледеневшей улыбкой заметил кицунэ, отбрасывая разноцветные волосы за плечи. — Кроме того, юный Вонгола верит в равенство.       — Это плохо? — любезно уточнил экс-Аркобалено Урагана, предлагая локоть для прогулки.       — Очень. С малышом обходились весьма несправедливо большую часть жизни по причине, которая даже не была его виной — в конце концов, поставив печать на его пламя в столь юном возрасте и уже после того, как оно проявилось, Девятый Вонгола осознанно сделал ребенка калекой, ради защиты собственной линии наследования, что совершенно понятно, и судимо лишь с этической стороны, — задумчиво мурлыкал лис, взгляд его был спокоен и собран. — Теперь малыш подрос, он отрастил когти, и не маленькие, и после того, как он испытал на себе все возможные угнетения и притеснения, побыв «маленьким человеком», он стремится к уравнительству, как к итогу справедливости. Все имеют равные права, всем со всеми надо обходиться одинаково… Малые и большие семьи, гражданские и famiglia, одиночки и группы… Он хочет всего для всех. Только вот… равенства, конечно, нет.       Фонг на миг прижался носом к его волосам и глубоко вздохнул.       — Ты так думаешь? — только и спросил он, и Юки легко улыбнулся.       — И ты так думаешь, просто позволь мне объяснить тебе, почему, — и Ураган мягко кивнул, заставляя кицунэ внутренне удовлетворенно мурлыкнуть, низко и протяжно: Фонг, очевидно, не был с ним согласен, но всё же позволял выразить и разбить мнение на понятия, чтобы сделать из этого реальные выводы, и эти логичность и мягкое доверие, которые сочетал жест, будили за грудиной лиса мягкие, как шёлк, чувства.       — Мнение, что люди от природы равны, совершенно неверно, но суть вовсе не в том, что кто-то из них лучше или хуже, это мерзкое заблуждение. Но, если согласиться на предположение о всеобщем равенстве, мы должны заключить, что люди — одинаковы: что все, от рождения, имеют равные физические, умственные, духовные и материальные ресурсы, и если последний, путем многочисленных революций, люди всё ещё пытаются реально уровнять, то как быть с остальными?       Фонг на мгновение замер, обдумывая логичную концепцию, и слегка приподнял брови, призывая к продолжению.       Несколько хвостов автоматически скользнули по его ногам в удовлетворении, легко и невесомо, словно ветер.       — Мы не можем, не так ли? Люди слишком разные, чтобы позволить арифметическое равенство: «все одинаковы — всем поровну». Люди просто неравны от природы, потому что неодинаковы ни телом, ни умом, ни душой. Они рождаются здоровыми и больными, и в любой момент могут переместиться между этими категориями в зависимости от жизненных обстоятельств, они различного пола, возраста, со всевозможными способностями и склонностями, и если потенциал изучить и понять что-то есть у всех, то вот достигнуть высот… это совсем другое дело, не так ли?.. — Юки поймал из воздуха лист и легко улыбнулся. — В разном климате, рожденные от разных родителей, с разным воспитанием, образованием, нравом, религией, талантами, желаниями живут люди — они выглядят по разному, создают и разрушают разные вещи, они неодинаковы и неравноценны. Они различны во всех отношениях. И истинная справедливость требует вовсе не уравнивания этих различных людей, вовсе нет, она требует, чтобы с ними обходились согласно их личным особенностям — предметно-обоснованное неравенство.       И маленький Вонгола слишком юн, чтобы это понять, но достаточно силен, чтобы насаждать то, что считает нужным: хитростью или прямой игрой — уже не важно.       — И что же ты собираешься делать? — в жестах мастера Триад проскользнула кошачья плавность, но Юки лишь покачал головой.       — Ничего. И им придется с этим смириться, — в его улыбке блеснула сталь.