Улыбка за восьмью хвостами

***

      В простом глиняном горшке, расположившемся в узорной сети закреплённого в потолке кашпо, — стены уже были заняты полками с книгами, и больше в комнатке просто не было места, — застенчиво цвёл карминно-красный цветок.       Поразительно, как сильно тот отличался от своих соседей-собратьев, мелькающих то тут, то там: его ствол был слишком длинным и мясистым, к тому же, покрытый, полупрозрачными мягкими иголками, скорее призванными отвратить, чем ранить; с листьями густыми и частыми, но совершенно обычными — ничего о мягком кружеве бархатцев или изящных стрелах крокусов, или пальчатых звёздах люпинов…       Он истекал красным, словно гроздья рябины на снегу: множество мелких алых цветков на крупной округлой головке, образующих похожее на закат соцветие… но все равно оставался простым, почти неказистым.       Ярким, да, но совершенно обыкновенным.       Лихнис халцедонский, взявший имя древнего пригорода византийской столицы: «огненный шар», «пылающая любовь», «цветок Константинополя»…       Как ни назови, это всё равно не меняло того факта, что Юки предпочитал совсем другие растения: изящные, с нежным ароматом, что медленно дурманит разум, и филигранными бутонами — заставляющие одним своим видом замирать перед этой аристократичной красотой…       Но лихнис был грубым растением: многолетним, крепким, с сильным медово-травяным запахом — он выглядел так, словно собирался выжить вопреки всему, и это его единственная константа.       И лис улыбался, с нежностью глядя на этот своевольный, громоздкий и неуклюжий цветок — улыбался мягко и как-то очень, очень сладко, хотя на его месте мог бы быть… тот же гибискус… или иксора… а может дикий мак или южная роза?.. даже лобелия!.. гвоздика, в конце концов!.. что-то гораздо более утончённое и очаровательное, нежели одноствольный маленький куст…       Тот же ликорис, — изящный, диковатый, острый, называемый в том числе «ураганной лилией», — казался идеальным вариантом, не так ли?..       Разве этот таинственный, красивый, исконно-восточный алый цветок с мистическим ореолом и крепкой связью со смертью не был бы честным выбором?       Разве он не подходил Аркобалено Урагана и китайскому мастеру боевых искусств, первому силовику Триад идеально?..              Нет.              В том то и дело, что — «нет».       Хиганбана был слишком горьким, слишком потерянным и жестоким, слишком холодным, чтобы олицетворять его Бурю, даже если они и казались неразрывно связанными.       Кицунэ действительно не мог отрицать усталого горя Фонга, происходившего из одиночества и предательства единственной возможной для члена мафии константы — его Неба.       Не мог не ощущать привкуса старого, гноящегося негодования к засевшим внутри осколкам бессильной боли, — потому что разрыв связи продолжал болеть, и инстинкты гнали его, требовали найти Небо и закрыть рану, а такой возможности просто не было… как и, в общем-то, искреннего желания после случившегося подпускать кого-то на расстояние нового удара: в этом Фонг напоминал солдата, вернувшегося с полей очень жестоких битв, которого никто не попытался привести в чувства и напомнить, что мир уже наступил.       Ураган смог избавиться от своего гнева и научиться смирению, смог постичь искусство равновесия, но до сих пор не сумел усмирить самые глубинные свои чувства — больше потому, что не хотел с ними сталкиваться вовсе, и так старательно делал вид, что их нет, что, кажется, успел в это поверить.       …потому что Фонг скучал по своему Небу.       По своему дому.       По Луче.       …и потому что этого он себе никак не мог простить.       И Юки такой расклад не удивлял — он прекрасно понимал и боль предательства, и ненависть к себе, когда, даже сквозь чудовищную, непереносимую муку ты не можешь заставить себя разлюбить того, кто разорвал твое сердце.       Это было так же верно с нелюдью, как и с пламенными — их сути очень близки.       Кроме того, стихиям всегда нужен якорь, нужно Небо, чтобы успокоиться и перестать выжигать себя своим же пламенем, чтобы согреться, не обжигаясь, и ощутить тыл, опору, поддержку — оттого-то этот атрибут и был столь ценен в мафиозном мире…       …и, конечно, потому что именно вокруг Неба формировался первичный круг, образуя крепкую клановую ячейку, на чем, в общем-то, базировались сами «famiglia»…       Но даже зная и принимая все это, но возвращаясь к символизму — алая паучья лилия была цветком небытия — усопших и их последнего пристанища.       Его рыцарственный Ураган был достоин лучшего.       Фонг был чем-то гораздо большим, чем очередной прославленный убийца, предпочитающий боевые искусства.       И лис продолжал и продолжал искать, перебирая варианты:розы, маки, антуриумы, анемоны, гвоздики, герберы, тюльпаны… Не то, всё не то…       И не страсть, и не нежность, не радушие и вера, не «вечная любовь» или «твой лик сравним с солнцем, о, прекраснейший»…       Но только получив в руки этот смешной суровый многолетник, пачкая тонкие пальцы в земле и истекая золотистым светом своей души, позволяя растению тянуть столько, сколько ему нужно, Юки наконец ощутил, что вот теперь, только теперь — всё правильно.       …да, конечно, кицунэ очень любят красоту.       Это правда.       Они восторгаются как самим миром целиком, так и его частностями.       Звезды и пламя, рассветы и закаты, морской прибой, бескрайняя степь, северные леса, горные реки — иногда они проваливаются в созерцание на недели, не способные сосредоточиться на чем-то вне совершенства Творения, и даже смертельный враг не коснется тебя в эту пору, потому что боги очень, очень не любят, когда кто-то прерывает созерцание души и сердца ради мелких, — а Высшим всё смертное кажется незначительным, — склок.       Они обожают красивые вещи… и красивых существ, конечно Красота — это связанная с их Искрой часть акта Творения.       И все же глуп тот, кто позволит себе поверить в распространённое заблуждение, что лисы выбирают себе друзей и партнёров, основываясь на внешней привлекательности.       Какая неимоверная наивность, какая глупость!       Даже полукровки, выросшие со своими человеческими родителями, догадались бы, что этот слух кицунэ пустили сами, чтобы посмеяться над дураками!       Просто подумайте!       Чтобы осторожные, чуткие, сообразительные до крайности дети Инари — и имели склонность к самой древней, самой примитивной западне — «ловле на приманку»?..       Курьез.       «Не страшись этого пламени, оно ведёт к счастью», — шепчет лихнис, крепкий, сильный, надёжный, и, да, он далёк от громких заявлений: это не «дикая огненная страсть», не «признание в вечной любви», в нем не кроется сладкая, подтачивающая разум и сердце, лесть…       Вместо этого рождается связь, построенная не на легком и мимолетном, вроде интереса, влечения или даже влюблённости, но вместо этого, — путь взаимного уважения, медленно выстраиваемого доверия: гораздо более достойный, чем игра гормонов и фантазий.       Он взывал к болезненной надежде, похороненной в каждом живом существе: найти не любовника, но друга — единомышленника, с которым будет настолько комфортно, безопасно и счастливо, что не захочешь ничего и никого другого.       Потому что, чтобы любить, искренне и по-настоящему любить, требуется огромное мужество — но чтобы принимать любовь, действительно твердо осознавая: «да, меня любят, без оглядки, и я доверяю любить себя…»… это нуждается в не меньшем количестве храбрости.       Лишь маленькие дети способны впитывать любовь без сомнений, без размышлений.       Взрослому человеку, преисполненному понимания себя, своей двуличности, мелких и крупных тайн, своего характера и ошибок… ему невозможно просто принять любовь.       «Кто смеет утверждать, что любит меня, а не придуманный образ или собственные чувства, рожденные близостью со мной? А что, если меня действительно знают? Нет-нет, этого не может быть!.. Но вдруг…», — думают люди, и испытывают вовсе не радость.       Быть узнанным — самое стойкое желание и самый искренний страх любого разумного существа…       «Не страшись…»       Юки наклоняется над цветком и делает короткий, лёгкий вдох — ему не нужно больше, обоняние кицунэ истинно-звериное, как и должно быть.       В глазах — тысячи мыслей, сомнений и надежд, но улыбка, — мягкая и кроткая, — не выдает ни одной из них, разве что теплая нежность, ощутимая в ней, подсказывает, о ком он думает.       …его притянула к Фонгу не внешность мужчины, — юноши, на самом деле, сейчас их тела ещё очень и очень молоды, даже если это гораздо дальше от ужаса детских тел, — та, в общем-то, была не слишком примечательной, даже если и достаточно приятной.       Но, как и лихнис, она не несла в себе чего-то особенного или глубоко-привлекательного, не была… «медовой ловушкой», как это называли раньше.       Внешность Фонга — обыкновенная.       Да, местами яркая, как его вишнёвые глаза и алое ципао, но в остальном?..       Не более, чем располагающая.       Откровенно говоря, из Аркобалено красивы были двое: Колонелло и Реборн.       Вот уж кто был отрадой для глаз: их высокомерный типичный итальянец — гладкая кожа цвета гречишного мёда, чёрные миндалевидные глаза с солнечными искрами, мужественная линия челюсти, подчёркнутая витыми бакенбардами, густая шевелюра цвета крепкого кофе, почти чёрная, но с глубоким каштановым подтоном, — и взрывной не-типичный итальянец, — белокурый, с глазами не столько голубыми, сколько аквамариновыми, как воды в Коралловом море, и телом профессионального военного, постоянно проходящего строевую подготовку.       Если бы его спросили о самом красивом Аркобалено, он не стал бы лгать про «красоту в глазах смотрящего» и указал бы на этих двоих: итальянцы были классически-миловидны, как… очень дорогие машины. Как Феррари и Ламборджини, если сразу расставлять все точки над «ё» и черточки над «й».       А Фонг — абсолютно очарователен, как пантера в прыжке… или как медленно распахивающий кольца змеевидный дракон.       В нём таилась привлекательность не яркой картинки, а, скорее, харизма тихого, гибкого хищника, медленно обнажающего клыки.       …возможно, это была собственная нечеловеческая природа Юки, болезненно-фиксирующаяся на анималистических чертах, которые нелюдь находил пленительными, но от Бури ему было гораздо сложнее оторвать взгляд.       Кроме того, Фонг умен, но скромен, учтив и вежлив, способен без унижений и садистских ментальных игр ставить на место любого, грациозен, и заваривал чай, который являлся даром богов на земле, что делало его в глазах Юки почти совершенным.       У него тёплые сильные руки и мощное, но нежное пламя, заигрывающее с ним с самой соблазнительной настойчивостью, заставляя низко мурлыкать и обнажать уязвимое горло с тонким шрамом на коже.       У него бархатные вишнёвые глаза, а на лице зачастую царило выражение мягкой приветливости, которое, — Юки был уверен, — почти не менялось, когда Фонг убивал.       Стоит ли говорить, что черногривый кицунэ был до боли заворожён своей Бурей, даже если сам мастер Триад полагал, что в эту пропасть падает в одиночестве…              В простом глиняном горшке, расположившемся в узорной сети закрепленного в потолке кашпо, — стены уже были заняты полками с книгами, и больше в комнатке просто не было места, — цвёл карминно-красный цветок.       Простой цветок.       Садовый многолетник, с толстым стволом, беспорядочными листьями и не особенно красивым соцветием.       И, почему-то, Юки он казался самым красивым на свете…

***

      Они взяли теплые пальто и толстые вязанные шарфы: пусть Эмилия-Романья и располагается ближе всего к центру Италии, но даже так регион оставался северным, и апрель там чаще всего был льдисто-промозглым, иногда сопровождаясь кратковременными метелями, в отличие от бархатного юга.       Лис, признаться, не возражал: он не любил резких перепадов температур, и Меццоджорно был бы сейчас слишком жарким на его вкус, только-только привыкший к скандинавской весне.       Фонг тоже выглядел вполне довольным, вальяжно играя с Ричи пальцами и щекоча тому животик кончиком косы, даже не отрывая взгляда от иллюминатора.       Пальцы правой руки уверенно лежали на его запястье, чётко прижимаясь подушечками к точке пульса, и Юки было искренне интересно, осознаёт ли Ураган этот жест или тот был полностью произвольным.       По крайней мере, этот вопрос, кажется, несколько волновал сидевшего прямо напротив них Верде, чей неморгающий взгляд не отрывался от их сплетенных рук вот уже четырнадцать минут.       Пыльно-фиолетовые и золотисто-лиловые глаза встретились, точеные брови кицунэ слегка изогнулись, словно приглашая ученого начать разговор, и тот слегка пошевелил губами, точно пробуя на вкус заставшие на языке слова.       И промолчал.       Юки чуть склонил голову и мягко улыбнулся. Понимающе так, спокойно, заставляя Молнию заметно напрячься — настолько, что Клейман звучно щелкнул челюстью, — будто медвежий капкан схлопнулся. Выражение лица Облачного Неба это не изменило, и кайман заметно обиделся, что его моральное давление не зацепило цель.       — Это просто случилось, — в конце концов произнес ученый, небрежно поправляя очки на переносице, и уголки тонких губ изогнулись вниз, словно само произношение этих слов причиняло ему боль… Может, так оно и было?..       Кицунэ слегка кивнул, протянув руку за бокалом и принимая маленький глоток сока. Контакт взглядов не прерывался, словно два хищника, что застыли в напряжении, не желая ни отступать, ни отворачиваться.       — Некоторые вещи просто требуют определенных условий для реакции, ты знаешь это получше других, — вполголоса ответил черногривый, заставляя Грозу нахмуриться.       — Основания?.. — почти потребовал он, и Юки немного смягчился.       — Они были, но, видимо, не слишком очевидны и малоинтересны, — немного снисходительно предположил брюнет, но Молнию это не успокоило.       — Смысл? Ты уйдёшь, он — нет. Противодействующие силы неблагоприятны в социальных взаимоотношениях, — в тоне Грозы промелькнуло почти что… обвинение.       Лис позабавленно склонил голову к плечу.       — Универсальный закон: уступай и будешь мудр, — продекламировал он слегка мурлыкающим тоном, и улыбнулся.       Экс-Аркобалено откинулся в кресле и сложил руки в молитвенном жесте.       — Но не ты. Ты не уступишь. Собираешься забрать наш Ураган? — с полуиздевательской, не слишком тонкой провокацией пробормотал он, сощурившись за блеснувшим стеклом очков.       Юки плавно опустил бокал в подлокотник и закинул ногу на ногу.       — Ваш?.. — слово повисло, словно заклинившее лезвие гильотины.       Лис продолжал улыбаться, его зубы, — снежно-белые, блестящие, — влажно поблёскивали под бледным светом ламп, тёмные пряди обрамляли скулы резковатыми тёмными линиями, придавая лицу расчётливое выражение.       Верде слегка наклонился, ноздри его дрогнули, как у волка, нашедшего след.       В невозмутимых позах таилась откровенная угроза.       — Всё это скудно, поверхностно и беспочвенно, — почти прошипел Грозовой Страж, и улыбка кицунэ стала острее.       — Но так цепляет, не правда ли?.. Разве не это так злит сейчас, Верде-сан, разве ты не спрашиваешь себя, как так вышло, что ты, такой умный, такой знающий, большую часть жизни провёл, пылая, борясь, изучая, достигая… но не нашёл ни поддержки, ни сочувствия, ни понимания?.. Почему я — ничтожество, на которое ты не тратил даже лишний взгляд, — вдруг сформировал узы и уверенно взращиваю истинную дружбу и привязанность, создаю целостные партнерские отношения, и столь небрежно, когда ты заставляешь себя не чувствовать ни тягостность, ни горечь этого, казалось бы, природного одиночества…       — Я всё ещё здесь, — скромно заметил Фонг, слегка сжимая пальцы там, где они давили на пульс Облака, и тот скупо улыбнулся.       — О, поверь, мы оба это знаем, — уверил его кицунэ, и синхронно с Грозой оскалился.       Брови Фонга чуть приподнялись, словно противостояние перед ним обрело какой-то новый смысл.       — О, — глубокомысленно заметил он, и отвёл взгляд обратно к иллюминатору.       Верде выглядел так, словно был готов поставить эксперимент по болевым пределам Облаков в условиях множественных ранений, но ещё не выбрал, каких именно.       Юки отвечал ему шалым взглядом существа, которое привыкло бояться только богов.       — Какого чёрта, кора… — шёпотом спросил напряженно прислушивающийся Колонелло, поднимая слегка расширенные глаза на Мирч. — Я ни черта не понял, но они собираются перегрызть друг другу глотки!..       Женщина чуть надменно закатила глаза, даже если в уголках её губ промелькнула маленькая улыбка.       — Идиот… — отчасти ласково пробормотала женщина, сдув сизую чёлку, — Верде заявил, что отношения между Фонгом и Черепом развиваются слишком быстро, что не имеет для него смысла в разрезе отсутствия между ними каких-либо связей, и подчеркнул, что он ужасно манипулятивен, планируя покинуть мафию, ведь Фонгу придется поступить аналогично, чтобы остаться с ним. А Череп сказал, что мы не знаем всех фактов, и что Верде просто завидует. Фонг напомнил им, что обсуждать его же перед ним неприлично, и что они ведут себя, как дети с любимой игрушкой, на что Череп возразил, что они очень даже контролируют себя, и вне его внимания всё было бы гораздо хуже. Как ты вообще живешь с таким ограниченным пониманием элементарного?.. — пробормотала Лар, дернув щекой, и полковник несколько раз моргнул.       — Кора… Это ещё хуже… — признал блондин, и выглянул из-за кресла. — Они не разрушат самолет?       — Если они попытаются это сделать, я выпишу им штраф, — пробормотал Маммон, перекидывая трубочку от клубничного коктейля из одного угла рта в другой.       Вероятно, наличие этих самых коктейлей в самолете было единственной причиной присутствия Тумана на борту. — Ты веришь, что у вас есть будущее, — тем временем шипел Гроза, и даже Реборн вскинул брови от оборонительной глубины этого тона. — Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что наблюдаю классический «разговор о лопате»… ну, знаете, «ты сделаешь ему больно — я закопаю тебя так глубоко, что не найдут даже археологи»… — прокомментировал Колонелло, снова выглядывая в промежуток между креслами.       Тонкая, полная огня и льда улыбка Облака заставила его подавиться попкорном.       — Гораздо интереснее, что ты веришь, будто вы сможете задержаться сколько-нибудь долго, Верде, — мягко и шелестяще, словно шёлк, скользящий по стали, проговорил Череп, сверкнув глазами. — Как мило! Горстка людей, уже даже не объединенных ни общей целью, ни общей бедой, взаимно-посторонние и чуждые, лишь временно облегчающие себе жизнь поверхностным корыстным взаимодействием: не понимающие, не знающие, не любящие друг друга… Назови хоть одну причину, что позволит этой «дружбе» сохраниться теперь, когда внешнее давление почти иссякло?..       Верде слегка побледнел, но сложно было сказать, от злости или от жестокой правды, которую бросал к его ногам Облако.       Колонелло посмотрел на Лар в поисках подсказки, но и она сидела, сжав кулаки, словно переживая не лучшее воспоминание.       — Снежинка, — спокойно, но строго пробормотал Фонг, и Череп выдохнул, прикрывая глаза.       — Прошу прощения, Верде, впутывать в это Луче было низко, — искренне признал Облако, склоняя голову, и полковник слегка вздрогнул. Этот подтекст он тоже пропустил, пока о нём не заявили напрямую.       Гроза кратко кивнул, отведя взгляд к окну, бледность губ все еще выдавала его нервозность.       — Мы не ладим, и это нормально, но мне не следовало позволять этому влиять на мои слова, — в конце концов произнес Череп, сложив руки на колене, и Верде мрачно усмехнулся, — я действительно планирую отойти от дел теперь, когда мы получили нашу свободу, как и хотел когда-то. Но разве я не проявил достаточно доверия и преданности, решив показать, что «Череп-каскадёр-которого-ненавидит-Смерть» — не более чем фикция, когда мог сбежать, не оставив и намека на что-то большее? Разве я не сижу сейчас здесь, в то время, как презираю намерение Вонголы продемонстрировать всему мафиозному миру, что даже Аркобалено прибегут по первому их зову? — Реборн резко распрямился, повернув голову в сторону невесело улыбающегося Облака, чья рука сейчас легко касалась края рукава тёмно-зелёной куртки учёного, что внимательно слушал его речь, пока Фонг наблюдал это взаимодействие глазами убийцы, явно не приветствуя, но и не возбраняя внезапный контакт своего партнёра с кем-то ещё. — Я — здесь, выдерживая наш «единый фронт», здесь, чтобы поддержать не только Фонга, но и каждого из вас, чтобы подчеркнуть, что «Великая Семерка» снова на пике своих сил и возможностей… неужели это недостаточно ясное заявление?..       Верде молчал, но плечи его, казалось, слегка опустились, признавая поражение.       Кицунэ плавно откинулся обратно в кресло, и Ураган мгновенно притянул его ближе, утыкаясь носом в волосы, его пламя издало мягкое, низкочастотное гудение, близкое к мурлыканью очень крупной кошки.       Юки мягко потёр его запястье большим пальцем, рисуя небольшие круги, точно зная, как на самом деле тяжело тому было не вмешиваться и позволить вести свои собственные битвы: Фонг знал, что его отношения с Аркобалено могли измениться лишь в том случае, если он заставит их уважать себя, но его Пламя стремилось выполнить предназначение Стража, продемонстрировать себя, как наилучшего Хранителя, и давило на своего хозяина, даже если тот пока не осознавал причины.       — Признаю, я несколько удивлён, что именно вы решили поднять этот вопрос, — Фонг благодушно прикрыл глаза, пряча за тёмными ресницами опасный блеск.       — Хн… Кто-то должен был, — пробормотал Верде, не обращая внимание на опасность. — Проблема очевидна, вы, оба, — эмоционально скомпрометированы, и кто-то должен был напомнить вам о реальности. Все расчеты говорят, что ситуация не разрешится благополучно…       — М-м… и каковы же критерии благополучия? — вежливо осведомился Фонг, пряча холодную улыбку рукавом тёмно-алого пальто.       Верде хмуро выдохнул.       — Экс-Аркобалено держатся вместе и известны, как нерушимая, взаимовыручающая структура, состоящая из семерых сильнейших и/или максимально обученных пользователей пламени этого столетия. Формирование и удержание той степени известности, которой будет достаточно для отпугивания максимального числа неприемлемо-заинтересованных, — чётко, словно глядя на записанные пункты, продекламировал Молния. — Разумеется, что совершенно очевидно, распад группы приведет к деструктуризации легенды и положения в обществе, создаст намного более доступный образ, что позволит людям формулировать идеи и строить планы, которые, по текущим расчетам, на 6,78% могут оказаться успешными.       Фонг… отвел взгляд, тихонько сжимая его руку, и Юки захотелось тихо рассмеяться.       — Что ж… Я бы предпочел услышать эту часть, нежели всё ранее сказанное, — с иронией пробормотал лис, прикрывая сиреневые глаза. — Мы можем с этим работать, — мягко, почти утешительно пробормотал он, продолжая потирать успокаивающие круги на руке Бури.       Взгляд Урагана стал удивлённо-смущённым.       — Уступай и будешь мудр, — тихо кивнул лис, — в любви всегда кто-то уступает, чтобы найти компромисс. Очевидно, что я не могу полностью пропасть с радаров мафии, как Аркобалено Череп, не без последствий, следовательно, я этого не сделаю, вот и всё. Всё очень просто.       — Эй! Я говорил то же самое, кора! — вдруг воскликнул Колонелло, перегибаясь через подлокотник кресла и негодующе тыкая пальцем в сторону своенравного Облака.       — Есть разница: заявить, что я не могу что-то сделать, потому что кто-то, чьё мнение мне не особенно и интересно, этого не хочет, и что я не могу что-то сделать, не подвергая нас очевидной опасности, полковник, — сухо ответил Череп, и Фонг вдруг с облегчением рассмеялся, закрыв половину лица рукавом.       Выражение лица Верде, осознавшего, что, вопреки обычным обстоятельствам, результат принес научно-доказательный, а не эмоциональный диалог, было не менее бесценным, чем чудовищное чувство облегчения, накрывшее Бурю с головой: просто от того, что, возможно, только возможно! — ему не придётся полностью ломать свою жизнь, чтобы вписаться в будущее Черепа…       — Нам нужно научиться разговаривать, — угадав направление его мыслей, вполголоса прошептал Юки с грустной, мягкой и очень виноватой улыбкой, коротко прижавшись лбом к плечу своего тихо дрожащего Урагана. — И расставлять приоритеты для наших разговоров. Обсудим всё за ужином, когда прилетим в Равенну.       — Пожалуйста, — сквозь начавший горчить смех пробормотал Фонг, давя подступающие слезы.