Хрвацка богомать, у нас не шашечки, а шахматы

Слишком долго до игры с Уэльсом, слишком давно начались эти сборы, слишком часто дожди в Хорватии, и слишком много тортов, по словам Златко, уплетают Ватрени на разных праздниках. Скучающий Лука сидит с друзьями в лучшем ресторане Риеки. Сегодня прощальный вечер в честь главврача сборной Бориса Немеца, который знает про команду все, что их фанаты хотели узнать, но боялись спросить, а теперь отправляется на заслуженный («Очень заслуженный! С вами надо выдавать молоко за вредность!») отдых. Ватрени смотрят выступление иллюзиониста Андрея Шкеделя. Фокуснику нужен ассистент, и он приглашает на сцену Луку. — Если он тебя распилит, кэп, пусть отдаст мне половину! — кричит вслед ему Матео. — Которую? — Брозо как всегда ироничен. Шкедель просит Луку улечься на импровизированную подставку из стульев и доски, но нужно быть супер-аккуратным, так что фокусник легко берет его на руки, чтобы уложить самому. Лука машинально обхватывает его за шею. Ему складывают руки на груди и заворачивают в красное покрывало под смех товарищей, что следующим застольем станут поминки по капитану. Ноги свисают, голову Луке приходится тоже держать на весу, но Шкедель подставляет одну ладонь под его затылок, гладя по волосам, а другой мягко нажимает на лоб, убеждая расслабиться и свесить голову назад с подставки. Лука слушается, а все же норовит поглядеть, любопытство берет верх (в детстве было не до цирка, когда вырос — тем более), так что его укладывают снова, настойчиво поглаживая по лбу. Тут-то и вспыхивает осознание, почему он весело, без малейшего напряжения доверяется рукам незнакомца. Фокусник высок, но не мощного сложения, а поднимал Луку как котенка. У него коротко стриженные русые волосы («Иван, я за все эти годы так редко видел твой настоящий цвет… в смысле, на макушке… ну хватит ржать, середина ночи… я почти забыл, что ты не светлее меня») и негромкий хрипловатый голос. Лишь друзьям позволяется таскать Луку во всех мыслимых позах, и сам он с детства любит беззаботно виснуть на них. Кроме одного человека. С которым он так старается выглядеть просто другом, что перед камерами держит с ним даже бОльшую дистанцию, чем с прочими, много лет ограничиваясь скромными объятиями. Все, что происходит за закрытой дверью, остается за закрытой дверью. Лишь одни нежные руки, более сильные, чем может показаться по их худощавому обладателю («Я за неделю сборов накачиваю с тобой бицепсы лучше, чем за три месяца…» — «В стене шурупы торчат, придурок, тащи к другой!»), имеют особенную привилегию поднимать его. Имеют тайное право на него. И вот, сейчас тоскующие подсознание и тело откликнулись прежде разума. Слишком долго Лука не встречался с Иваном, слишком давно не ощущал себя в самых нужных руках, слишком часто гребаные график, травмы, дела мешают в последний момент, слишком много ночей он засыпает, не выпуская смартфона... Он возвращается за столик (эх, так и не распилили, всего-то трюк с левитацией) и, подумав, заказывает молочный коктейль с двойной порцией клубники. Хочется не столько пить, сколько нюхать. Назавтра Луке приходит фото Ивана, который только что прилетел с семьей в Дубай и селфится в пафосном арабском наряде. Лука скачивает у Брозо видеозапись фокуса — неугомонный приятель уже прифотошопил ему в сложенные руки свечку и добавил пение Miserere — и отсылает Ивану с припиской «зачем тебя туда понесло, ты пальм не видел, что ли?». Если этот Лоуренс Аравийский не скучал по нему, то лучше пусть начинает прямо сейчас. Иван раздражающе долго не реагирует. Лука из вредности не хочет звонить первым, но так изводится в ожидании, что забывает на ночь включить беззвучный режим. За полночь его вытряхивает из сна сигнал смс. Er traumt von einer Palme, Die, fern im Morgenland, Einsam und schweigend trauert Auf brennender Felsenwand.*