Хрвацка богомать, у нас не шашечки, а шахматы

      Иван обожает надевать капитанскую повязку после Луки. Она еще теплая, нагретая телом капитана, чуточку пахнет его потом, и от полоски полиэстера на липучке Иван сразу чувствует прилив гордости, боевого задора и сил, даже если за спиной почти полный матч. Как правило, надевает повязку на него сам Лука, умудряясь превратить обыденное действие в прилюдную эротическую игру. Иной раз даже арбитры на это странно поглядывают…       Поправка: Иван обожает такие моменты, когда они случаются не из-за травмы Луки. Сейчас он успевает лишь протянуть свою длинную руку сквозь толпу и мазнуть уводимого медиками Луку по взмокшим волосам. Иван отгоняет подальше пугающие воспоминания, как он так же склонялся над корчащимся от боли Лукой в матче против Италии пять лет назад, где тому повредили бедро и на несколько месяцев отправили его в лазарет.       Добавочные восемь минут обе команды проводят в хождении с мячом, сопровождаемые беспокойными взглядами готовых снова выбежать вперед медиков у бровки, уже опасаясь атаковать, чтобы этот «сногсшибательный» матч-мясорубка не дошел напоследок до смертоубийства. Иван проникается немалым уважением к хромающему на обе ноги Бэйлу, который под конец выглядит, словно Кухулин (или как там зовут героя кельтских мифов) в последней битве, но из чистого упорства не оставляет команду.       Жалкая ничья, ради которой переломалось и присело на карточки столько народу, словно тут сошлись «Сельта» с «Хетафе», и Ватрени вполне могли проиграть, если бы Лука не сорвал атаку Уилсона. Они упрямо идут к Евро, но дорога, как обычно, усложняется из-за тупейших случайностей, а они-то зимой наивно пророчили легкие матчи, видя свою группу жизни... Иван хлопает по плечу Домагоя, который аплодирует валлийцам с надутым лицом провинившегося ребенка. По правому локтю Домо расползается огромный синяк.       — Лед не забудь приложить, акробат ты наш, — говорит Иван.       Тот смотрит своими голубыми глазами куда-то в астрал, слушает сигналы квазаров или крики местных банши, и Иван, быстро оглядевшись, ловит Доминика.       — Эй, пригляди за ним, ладно?       Стоящий неподалеку Деян вовсе не выглядит столь виноватым, хотя они с Домо оба отхватили горчичники и пропустят матч со Словакией, а через Деяна вдобавок вкатили гол. Если Ловрену все как с гуся вода — значит, есть еще на свете постоянство.       — Полегче, ты сам кэпа доломаешь! — смеется кто-то в раздевалке, когда Иван заключает Луку в объятия и прижимается к его искусанным губам, с трудом заставляя себя сбавить напор. Лука, не глядя, бросает в том направлении сланец и отвечает на поцелуй так, словно пытается высосать у Ивана пломбы из зубов. Иван чувствует языком его кровь и легкий травяной привкус, нехотя отрывается от него, чтобы глотнуть воздуха и сплевывает зеленую крошку:       — Почему у тебя во рту трава?       — Я грыз газон, если ты не заметил, — пожимает плечами Лука, облизнувшись, и тут же сворачивает в успокаивающий тон, видя округлившиеся глаза и возникшее на лице Ивана страдальческое выражение. — Да ладно, с заморозкой уже нормально, просто нехуевый ушиб. Вот у Матео — черт знает… ты не мог бы его тоже поцеловать?       Бледный Матео, который полулежит на скамейке и обмотан пакетами льда, швыряет в ответ тот же сланец.       — Ты спину не сорвешь? — тревожится Лука, когда Иван выносит его на руках из ванной и укладывает на сдвинутые в одну кровати. Медики уверили, что у Луки ушиб квадрицепса, и половина сборной, которая нервно топталась в коридоре, разбрелась спать, с облегчением переводя дух. — В автобус тащил, из автобуса тащил… до сортира я и сам бы дошел.       — Я тебя сколько лет трахаю на весу.       — Так то у стены, она компенсирует тяжесть, — Лука осторожно вытягивается на подушках и одеялах, ища удобную позу. — Слышал, что сказал Зоран? Через несколько дней смогу вернуться к тренировкам, так что не переживай, сиделка. Я и на Класико выйду.       — Слава богу, — закатывает глаза Иван, — я-то весь вечер волновался, что с марта не надирал твою сливочную задницу и могу лишиться такого шанса через две недели…       — А третьи подушку и одеяло ты где раздобыл?       — Из соседнего номера, они все равно там не понадобятся…       В дверь стучат узнаваемой тройной четкой дробью.       — Входите, господин Далич! — откликается Иван.       Вежливый Златко всегда заранее стучит. С тех пор, как в 2017-м, начиная свою карьеру на посту тренера сборной, он зашел без стука к Деяну и Шиме.       — Вечер добрый… ну, будем считать, — улыбается Златко. — Вы не знаете, где Домагой? Он делит номер с Анте, но тот не в курсе. Я хочу побеседовать с ним, парень не в своей тарелке.       Лука глядит на Ивана, подняв левую бровь. Иван отвечает:       — Он где-то в гостинице, не волнуйтесь.       — Не в обнимку с бутылкой, я надеюсь? — подозрительно спрашивает тренер.       — Нее, — тянет Иван, — Домо будет в порядке… наверное… но не стоит его сегодня искать, поверьте мне.       Златко понимающе кивает, сонно потирая лицо:       — Ну хорошо, спокойной ночи, сенат.       Лука поднимает другую бровь:       — Тин? Лива? Ловре?       — Думаю, второй… и третий, возможно, — хмыкает Иван, отцепляя с забинтованного бедра Луки пакет растаявшего льда. Тот ловит его ладонь и мягко, но настойчиво тянет выше.       — Чего? — удивляется Иван. — У моего железного капитана еще есть желание потрахаться после всего этого? Зоран тебе виагру вколол вместо обезболивающего?       — С тобой — всегда есть, — зеленовато-карие глаза лихорадочно поблескивают из-под полуопущенных ресниц. — Ты бы видел себя, когда разделся после свистка и ходил в повязке на голое тело… Просто валить и трахать посреди поля.       — Я в другой раз ее надену для тебя, окей? Сейчас спать надо, ты слишком заебан, и я тоже, — убеждает Иван, стараясь выглядеть строгой нянькой, хотя был бы не прочь сегодня заставить своего супергероя стонать не от боли.       Раздается новый стук и голос «Обслуживание номеров».       — О, чуть не забыл! — вскакивает Иван и возвращается к кровати с двумя кружками какао на подносе. Блаженно отхлебывает горячую ароматную сладость, наконец-то позволяя себе расслабиться.       — Ну и погодка у них здесь, а? — кивает он в сторону большого окна, за которым виднеется матовый мир, покрытый одновременно туманами с моря и трех рек. Огни ночного Кардиффа в нем кажутся призрачными болотными огоньками.       — Обычная. Я уже и подзабыл, с тех пор, как играл в Англии, — под глазами у Луки темные круги, но их рассекают лучики морщин от улыбки. Он смакует какао маленькими глотками, потираясь виском об иванову отрастающую щетину. — Только не открывай окно, а то черт знает что влезет с этим туманом.       — Ээ?..       — Думаешь, почему мы с Чарли в Тоттэнхэме часто брали общий номер? Не уследишь — и сначала в комнату вползают туманные белые струйки…       — А следом тентакли. Да пошел ты с твоими хоррорами, помню я наше романтическое свидание под «1408»… — смеющийся Иван вслед за ним опустошает кружку и выключает прикроватную лампу, с сомнением покосившись на окно. Лука сворачивается на боку, Иван подкладывает подушку ему между бедер и устраивается как ложка позади, обнимая его поперек груди и уткнувшись носом в русые лохмы, которые вместо привычной хвойной горечи пахнут сейчас неразборчивой отдушкой гостиничного шампуня.       — Мы в домике, ото всех тварей из тумана и проблем сборной, — шепчет Иван, когда Лука натягивает на них одеяло выше головы. Тело Луки понемногу расслабляется в надежных сильных руках, остатки адреналина и лекарства прекращают бушевать у него в крови. Он зевает:       — Включи тихонько какой-нибудь плейлист, что ты накачал.       Ему известно, что Иван любит во время гостевых матчей в разных странах слушать местных звезд. Из динамика смартфона доносится нежное меццо-сопрано, выводящее какой-то кельтский мотив без слов.       — Она не валлийская, а ирландская певица, — разморенно бормочет Лука, прижимаясь к нему поближе.       — Мне просто понравилось. Так светло и релаксационно... — отвечает Иван, чувствуя под правой ладонью ровный стук его сердца и погружаясь в дрему на фоне очередной убаюкивающей песни. And all the light, will be, will be And all the future prophecy And all the waves, the sea, the sea And on the road, are you and me…