Dragonrend

Наконец, он обнаружил своего брата на самой высокой платформе для ожидания, куда и джорре, и драконы поднимались, когда хотели получить его аудиенцию. Башня Алдуина была самой красивой во всём Бромьунаре и, вероятно, самой величественной во всём обитаемом мире. Построенная из лунного камня и серебра, она увековечивала его достижения, его истории, легенды и мифы вокруг него — как изложенные письменно, так и изображённые самыми видными художниками королевства. Они были отлиты из золота. Алдуин очень любил драгоценные камни и приберегал самые красивые и яркие для своей башни; наблюдая за звёздами и двумя лунами на ночном небе, он мог представить, как парит среди них, даже не расправляя крыльев. Сидя в своей башне, под чьей тенью трепетал город Дов, он подолгу испытывал то, что большинство его сородичей считали крайне редким чувством: удовлетворение. В эти моменты его амбиции звучали как мягкий шёпот, а не обжигали его кровь ненасытным огнём, и, глядя на раскинувшиеся вдалеке моря, Алдуин иногда думал, что эти земли, в которые они отправились из Дованор, смогут удерживать его интерес несколько дольше, чем их предшественница. Но сегодняшний день был не из таких. Сегодня его генералам предстояло заживо сдирать кожу с предаталей сразу перед их публичной казнью на виселице и на плахе. Часть изменников он отдал драконьим жрецам для проведения магических экспериментов. Некоторые из заключённых стоически хранили молчание, а какие-то уже были до того сломлены, что напоминали безмозглых, послушных зверьков. Кто-то лил слёзы. Но в конце концов все они будут кричать, и это станет мрачным напоминанием для остальных о том, что случается с врагами короны. С севера до Алдуина дошли вести о том, что Вультурьйол и Нааглив начали открыто поедать пленников, захваченных ими в бою, и поощряли других дова под своим командованием делать то же самое. Одавинг успешно защитил центральные провинции вокруг Монавен от нескольких атак, но запрашивал больше людей и драконов на смену павшим. Рагот лично передал Тури список шпионов, которых он выследил и арестовал — к великой зависти Вокуна, кому было поручено выдвигаться на юг с новой армией, чтобы вернуть потерянные территории. Алдуину всегда нравились сражения, ибо он всегда в них побеждал. Кто вообще мог тягаться с богами? Раньше это было риторическим вопросом; нынешняя же война предлагала не самый приятный ответ на него. Как только Партурнакс услышал тихий шелест его крыльев, зелёный дова развернулся и поприветствовал его низким поклоном. Хоть они были братьями, но среди Дов более младший всегда обязан проявлять уважение к старшему. — Выяснил ли ты имя того, кто продал наши силы, наше неотъемлемое право джорре? — тихо спросил Алдуин, хотя он отослал всех находившихся поблизости слуг. Партурнакс никогда не слыл трусом, однако мимолётный стыд, мелькнувший на его лице, был очевиден. — Прости меня, — ответил он вполголоса, — но пока нет. Любого другого на его месте, с крыльями или без, Алдуин уже сбросил бы с платформы. И тем самым проявил бы милосердие. Решив продемонстрировать своё крайнее неудовольствие, он ощетилил гигантские шипы вокруг своей головы. Он и так был крупнее всех прочих драконов, и это зрелище внушило бы ужас даже его военачальникам. Партурнакс же просто стоял и молчал, точно гора под натиском урагана. — Я надеюсь, — прорычал Алдуин, — вскоре ты вернёшься с именем. — Так точно, — кивнул Партурнакс. Пару минут они провели в тишине, наблюдая, как в воздухе внизу парят дова и бросают подвижные тени на снующих по улицам смертных, временно погружая их во тьму. В главном храме зазвонил колокол, и его раскатистое, звучное эхо разнеслось по всему Бромьунару. Жрецы заставили его запеть трижды. Приближалось время вечерней литургии. — Ты не скучаешь по ней? Алдуин удивлённо моргнул и повернулся к брату. — Объяснись. — Дованор. Иногда я могу поклясться, что вижу её даже отсюда. Морские ветры доносят до меня её запах, а, когда он исчезает, я… — Слова будто застряли у него во рту, и младший дракон замолчал. Но всё, что он оставил невысказанным, читалось в его необычных, ярких глазах, подаренных ему Акатошем. «Как аметисты», — перешёптывались между собой слуги. Как грозовые тучи за миг до начала дождя. Но сейчас Алдуин видел в них лишь тоску. Тоску и сожаление. — Там больше ничего для тебя не осталось. Для нас, — прибавил он. — Мы завоевали всё, что там было. Объединили материк под нашей властью. Ты забыл, почему мы улетели? — Ради новых земель. И новых завоеваний. За этими словами скрывался неявный упрёк, и они оба это понимали. — Тебе наскучила эта война, — сердито прошипел чёрный дракон. Его когти впились в серебристо-кремовый пол, оставляя на нём глубокие борозды, рассекая его с той же лёгкостью, с какой клинок режет кожу. — Вот почему ты прячешься в Бромьунаре и других городах, пока остальные сражаются в битвах, которыми я мог бы наградить тебя, не так ли? Губы Партурнакса дрогнули, и на его частично оскаленных зубах блеснули последние лучи заката, прежде чем он опомнился. — Я не прячусь, — возразил он с гневной резкостью, которую Тури не потерпел бы ни от кого, кроме него. — Меня только удивляет, откуда у джорре взялся ту'ум. — Среди нас есть предатель, — повторил Алдуин, намеренно подчёркивая каждый слог, дабы намекнуть Партурнаксу на его тугодумие. — Ту'ум никогда не был предназначен для смертных. Нам с тобой это известно. Многие из них веками говорили на Довазул, но так и не постигли его тайны. Их кровь бренна по своей природе. — Партурнакс опустил голову, и шипы на его горле и шее пригладились, что было признаком уныния. — Я подозреваю, что этот феномен выходит за рамки возможностей Дов. — О чём ты говоришь? — Алдуин резко развернулся лицом к брату, и Партурнакс тоже встал к нему передом. Только глупец мог подставить свой бок разъярённому дракону. — Ты утверждаешь, что ту'ум принадлежит нам по праву рождения, что он достался нам от Акатоша, а смертные его украли. Что, если… — Зелёный дракон заколебался, и в этот миг Алдуин с ужасающей ясностью понял, какую ересь собирается произнести его брат. Он открыл рот, чтобы остановить его, но было слишком поздно. — Что, если мы сами в этом виноваты? Вдруг мы утратили ту'ум из-за того, что злоупотребляли им?.. Алдуиново крыло ударилось о его челюсть так сильно, что он был сбит с ног. Земля задрожала, и Партурнакс почти без сознания рухнул на пол. Но даже тогда он отдавал себе отчёт, что если б Алдуин пустил в ход когти, то от его лица осталось бы лишь кровавое месиво — а может, и ото всей головы. Первенец Акатоша навис над ним чудовищной тенью, и Партурнакс впервые в жизни испытал страх перед собственным братом. Острые зубы сомкнулись на его шее. Он ощутил запах огня и своей крови и осознал, что это конец. «По крайней мере, я попытался. Не забывай об этом, Борма». Одно бесконечно долгое мгновение он ожидал смерти. И каково же было его изумление, когда Алдуин отпустил его и с силой швырнул на пол, наверняка сломав ему пару костей на морде и шее. Луннокаменные плиты под ним треснули, превратившись в бесформенные обломки. В угасающем свете солнца парила мелкая белая пыль, а Партурнакс не слышал ничего, кроме собственного хрипа, и чувствовал лишь тяжесть лапы Алдуина на своём мягком животе и то, как когти старшего больно впиваются в его кровоточащую плоть. — Никогда, никогда больше не говори о подобном. Если до меня дойдёт хотя бы слух, хотя бы шёпот об этом, то я убью тебя, брат мой. Убирайся прочь из города и впредь не попадайся мне на глаза, пока я сам тебя не призову.

***

То была последняя их встреча. Несколько месяцев спустя Алдуин понял, что предатель — сам Партурнакс. Люди стали массово взывать к Кин перед смертью, и с каждой одержанной Языками победой они открыто славили её за преподнесённый им дар. К тому моменту дова начали сдавать позиции в войне, а Алдуинов брат так хорошо скрывался, что у Тури не хватало ресурсов и времени, чтобы его выследить. И вот, спустя целую вечность, они увиделись вновь — на вершине Глотки Мира, разделённые завесой неистово клубящейся пурги, такой густой и смертельно холодной, что его плоть превратилась бы в ледышку, стоило ему к ней прикоснуться. Глубоко вдохнув, он приготовился расчистить путь к своему вероломному брату. Но внезапно в воздухе что-то поменялось, и Алдуин застыл. Нет, это был даже не воздух, а скорее… «Магия». Какие бы древние силы ни охраняли Партурнакса, они начали таять, рассеиваться, словно дым в темноте. Плотные волны из метели расступились, открывая путь вперёд, и растаяли, оставив на своём месте лишь короткий подъём, вид на ночное небо с бдительными лунами и звёздами и чистый, ледяной ветер, который прошиб Алдуина почти так же сильно, как вкус грядущей мести у него на языке. Открывшаяся его взору картина была не нова. Время словно повернулось вспять, и Пожирателю Мира почудилось, что он был тут лишь несколько часов назад, с лёгкостью взлетев на гору и приземлившись на Стену Слов — правда, когда он видел её в прошлый раз, она была целой. Алдуин ведь почти выиграл войну; его драконы, его солдаты неуклонно истребляли армию мятежников. А потом они всё у него отобрали — Языки и этот гнусный лжец, называвший себя его братом и правым крылом. Здесь первенец Акатоша познал смертность и вкусил забвение; здесь с ним сотворили то, что не должен был переживать ни один дракон. Как они извратили Довазул, думал он тогда. И ещё не подозревал, насколько далеко зайдёт надругательство людей над ту'умом: свидетельством этого был его нынешний убогий вид. Стоя перед другим дова, он опять почувствовал то, что всегда испытывал в присутствии своих собратьев: с каждой проходящей минутой, с каждой секундой, тянущейся бесконечно долго, Алдуин умирал. Его взгляд привлекло лёгкое мерцание, и он невольно задержал дыхание, распознав Тид Аран. Время так и не смогло полностью освободиться от власти Кел, и его частица оказалась заперта в ловушку, то погружаясь в потоки магии, то выплывая из них, и мягко поблёскивала на ветру, точно поверхность водоёма. Алдуину казалось, ещё чуть-чуть — и его разорвёт. Бешеный стук его сердца отдавался в ушах, гудел под кожей; он буквально горел изнутри, дрожа от всепоглощающей ярости, так что даже не чувствовал холода. Он не заметил, как Партурнакс в шоке отпрянул назад, как его шея и голова поникли в безмолвной тоске и изумлении, и он стал ждать, чтобы Алдуин заговорил первым. То, что началось как горькая улыбка, оформилось в свирепый оскал. Какой смысл соблюдать традиции сейчас, когда драконы превратились не более чем в пепел мифов и легенд и когда смертные узнали, что богов можно свергнуть с небес и закопать в землю? Алдуин выступил вперёд, не сводя глаз со своей жертвы. — Ты постарел, брат мой, — тихо произнёс Ал, обнажая меч. Казалось, его чёрное лезвие запело от прикосновения. — Годы тебя не пощадили. Вокруг бушевали ветра, рассыпая по земле и воздуху снежные хлопья и колыша рваные края крыльев Партурнакса. Теперь его зелёная расцветка стала ещё более бледной, практически серой. — Алдуин. Я знал, что ты придёшь. И ждал тебя всё это время. Когда я услышал твой Голос, он звучал не как обычно, но я не думал, что… — Что твоя помощь джорре обернётся вот этим непотребством? — Слова хлестали сына Акатоша, точно невидимая плеть. Жалость в глазах Партурнакса стала дополнительной причиной освежевать того голыми руками, предпочтительно живьём. — В твоём взгляде и голосе такой испуг. Ты всегда был талантливым лжецом. Однако я бы посоветовал приберечь жалость для твоей собственной шкуры. Ведь скоро ты её лишишься. Партурнакс негромко фыркнул в знак отрицания. — Я не принимал участия в создании ту'ума, который поразил тебя. Я никогда не думал, что такие Слова вообще могут быть созданы. Алдуин взревел, сотрясая гору под ними. Казалось, с неба сейчас попадают звёзды. Пытаясь удержаться на Стене, Партурнакс полностью расправил крылья, и Алдуин во всей красе увидел, как помотали его годы. Кожаная перепонка была порвана и поцарапана в нескольких местах; Партурнакс никогда больше не сможет летать так, как в дни своей юности. Шрамы, которых Алдуин не помнил, белые и бугристые, уродовали некогда красивую чешую Партурнакса. Не все они были от когтей и зубов. Значит, на брата охотились джорре — несмотря на всё, что он для них сделал. — Хин корав лост алун фунт хи! Ты никогда не видел ничего дальше своего носа, и за это расплатились все Дов. Думаешь, люди менее честолюбивы, чем мы? Или, может, они милосерднее? — выплюнул Алдуин. — Наша раса была практически истреблена, армии разбиты, а головы наших сородичей — выставлены в их жалких деревянных домах в качестве трофеев! Камень под древними когтями недовольно заскрежетал, когда Партурнакс крепче ухватился за Стену. — Мы поступали с ними ничуть не лучше, — спокойно ответил дракон, хотя его сжатый рот и напряжённая поза свидетельствовали о внутреннем волнении. — Они осквернили твой дар — дар, предназначенный только для нас. Взгляни на меня! — Это был одновременно и крик, и рёв, и вопль, полный безумной агонии, исказившей черты его лица. — Они сделали меня одним из них! — Дракона помоложе это бы уже сломало. — Не смей играть в невинность. Ты всё знал, — прошипел Алдуин, подходя всё ближе к Стене Слов. Он был готов сорваться на бег, но из последних сил сдерживался. — Ты знал, что они сделали с нашим языком, как твои дражайшие ученики его извратили. — Это ранило почти так же сильно, как потеря его настоящего тела. — Драконобой, — произнёс Партурнакс на грани шёпота. Название повисло в воздухе, как призрак, как страшное проклятие. — Я не ведал, что их размышления над Ротмулагге зайдут так далеко. Но, даже узнав это, я был не вправе их останавливать. У меня не хватило бы сил одолеть тебя самому. Соловьиный меч взметнулся вверх, как кобра перед атакой. В животе и горле Партурнакса раздался низкий рокот, похожий на раскаты грома. Холод вокруг резко сменился жаром. Из его ноздрей и оскаленной пасти повалил дым. — На твоём месте я бы не стал этого делать. Я знаю тебя, брат, — сказал он пылко. — Таких испытаний, как те, что настигли тебя, я не пожелал бы никому, даже последнему злодею. Однако твоё состояние не меняет прошлого — его уже не перепишешь. Ты хочешь возложить вину за гибель нашей расы на меня. — Он на мгновение закрыл глаза. — И я действительно виновен. Мне следовало бросить тебе вызов задолго до того, как меня посетила богиня. Ты и я — мы оба несём это бремя. — Кин развратила тебя любовью к собственному творению, — прошипел Алдуин. Добавь ещё немного злости — и он утратил бы рассудок от вопиющей глупости своего брата. — Это она произвела на свет людей. Тебя не посещала мысль, что сделать их сильнее было в её интересах? — Кин — развратила? Если один из нас и слеп, так это ты. Думаешь, она могла сделать что-то без одобрения Акатоша? Он — глава Девяти; все они подчинены его воле. А мы, как-никак, его дети, наполовину созданные по его образу и подобию. Помимо ту'ума были и другие слова, которые несли в себе силу. Партурнакс затронул подозрение, смутную тревогу, что посещала Алдуина, когда тот был заперт в пространстве и времени — но он всегда отбрасывал её куда подальше. Однако с тех пор, как он осознал, что любовь к власти сбила его с пути истинного, она вновь подняла свою уродливую голову, и Алдуин изо всех сил старался фокусироваться на иных вещах. Слышать подобное из уст отступника было невыносимо; это превращало возможную правду в нахальное издевательство. — Не смей читать мне проповеди, тем более с участием нашего отца. Твоё коварное предательство — вот что привело к падению Дов. Бледно-изумрудные шипы сверкнули в лунном свете, и Партурнакс замотал головой, обнажая зубы. — Ты никогда не слышал ничьих голосов, кроме своего собственного. — Скажи мне одну вещь. — Алдуин обязан был это знать, хотя боль от предательства была ещё свежа, а внутренние раны ничуть не затянулись. Их всегда оставляли те, кому он доверял больше всего, всегда… — Если бы ты знал, какая нас ожидает судьба, ты всё равно принял бы сторону Кин и людей? За несколько секунд молчания, последовавшего за этим, между ними разверзлась чернильная пропасть. — Да. Его едва не передёрнуло. — Ясно. Мне стоило убить тебя в тот раз, — ответил Алдуин, довольно успешно изображая невозмутимость. — Больше я этой ошибки не допущу. Бывший дракон рванул вперёд. В ту же секунду Партурнакс взмыл в воздух. Мощные взмахи крыльев подняли с земли снег, закружив его в бешеном танце. Это частично ослепило Алдуина, но его зрение было острее, чем у смертных, так что брат сыграл ему на руку. — ВЕН ГАР НОС! Ту'ум подобно молнии прорезал воздух, утягивая за собой горные ветры и превращая их в бурлящий серо-стальной водоворот, который устремился к Партурнаксу. Тот завертелся в воздухе, внезапно потеряв опору; он попытался Крикнуть, но было уже слишком поздно. Торнадо подхватило его и потащило к земле. Когда дракон оказался почти у эпицентра, вихрь ударил его о Стену Слов и перекинул через её осыпающийся каменный край, за которым Партурнакс с рёвом исчез. Сжимая в руке меч, Алдуин запрыгнул в узкую щель между Стеной и каменной глыбой, где он лицезрел оглушённого Партурнакса, цепляющегося за край скалы. Пытаясь удержаться на отвесном склоне, тот яростно царапал камень когтями и упирался в него лапами. Вырванные им обломки падали вниз, сквозь облака и туман, в бескрайнюю пустоту. — Пора закончить начатое, — прорычал Алдуин. Соловьиный клинок сверкнул чёрным пламенем и устремился навстречу драконьим костям, таким же древним, как он сам. …Но цели так и не достиг. Хвост Партурнакса, по ширине не уступающий людскому телу и заострённый на конце подобно наконечнику копья, взметнулся вверх и хлестнул Алдуина. Потеряв равновесие, он начал падать вперёд, прямо в широко раскрытую драконью пасть, готовую откусить ему голову. Алдуин бросился на землю и сделал перекат, сумев поднырнуть под бледное, незащищённое горло Партурнакса. Осознав внезапную опасность, дракон резко отпрянул, а затем взревел, почувствовав тяжесть на своём левом роге. Это был Алдуин. Его желудок судорожно сжался, когда Партурнакс с силой замотал головой, пытаясь его стряхнуть. Удерживаться на одной руке было невозможно, и постепенно хватка Алдуина ослабевала. А затем Партурнакс резко вскинул голову в умопомрачительной дуге. Гора, звёзды и луны — всё это пронеслось перед глазами Алдуина, после чего, к своему полнейшему ужасу, он увидел, как рог выскальзывает из его пальцев, пока его рука не сжала пустоту и он не полетел вниз. Сына Акатоша пронзил страх. Настолько мощный, что казалось, у него сейчас лопнет кожа. Он падал; мир кружился перед ним в жутком калейдоскопе из тошнотворной белизны и холода. Он всё падал… и падал… пока в его ушах ревела смерть. И тут его вытянутая рука наткнулась что-то твёрдое. Алдуин постарался это схватить, но не успел. Задыхаясь от ужаса, он попробовал снова, и на этот раз у него получилось. Он зацепился за один из толстых, изогнутых шипов на спине Партурнакса. Через секунду Ал обхватил его рукой — и ровно секунды не хватило его брату, чтобы вовремя понять: ему не суждено лежать багровой кучкой у подножия Монавен. Он решительно отвёл назад правую руку и со всей силы вонзил в Партурнакса Соловьиный клинок. Спина дракона была худшим местом для атаки: чешуя здесь была твёрже железа и стали и могла выдержать десятки ударов. Даже естественный огонь, которым пользовались смертные, не наносил ей вреда. Поэтому то, что чёрный клинок разрезал шкуру Партурнакса и смог наполовину войти в его плоть, стало ещё одним доказательством силы Ноктюрнал. Из раны брызнула кровь. Горячая, она попала Алдуину на лицо, оставила свой вкус на его губах. Стиснув зубы, он как можно крепче схватился за шип и за эфес меча, в то время как Партурнакс начал отчаянно извиваться, прежде чем сброситься со скалы. Они нырнули вниз; крылья его брата были плотно прижаты к корпусу. Всё, что мог сделать Алдуин, это ахнуть и зажмуриться от лютого ветра, который грозился сорвать его с драконьей спины. В следующий миг Партурнакс перекрутился и начал вращаться вокруг себя. Один раз. Второй. Третий. А затем, с оглушительным «пуф-ф-ф!», его могучие крылья раскрылись, и голова Алдуина врезалась в драконий хребет. Он прикусил себе губу и язык, но эта боль не шла ни в какое сравнение с накрывшей его дезориентацией. — Хи лост алун гола! — Партурнакс выгнул шею назад, в боли и ярости рыча на Алдуина. — Тебе не выиграть эту битву! — Я пролил больше крови, чем ты, — выплюнул в ответ Пожиратель Миров. — Это мы ещё посмотрим! — Подгоняемый воздушными потоками, что наполняли его крылья, Партурнакс рванул наверх, рассекая небо, и взлетел так высоко, что они, наконец, вырвались из плена облаков, вновь оказавшись над Монавен. Дракон устремился к вершине горы, и Алдуин сразу понял, что он задумал. Как только они достигнут земли, Партурнакс перекатится на спину, вынуждая брата отпустить его — или быть раздавленным заживо. И хотя первый вариант был бесконечно привлекательнее второго, с ним тоже имелась проблема. Без всяких сомнений, Партурнакс атаковал бы его в считанные секунды, а после столь жёсткого приземления рефлексы Дов в разы превосходили смертные. Так что Алдуин позволил Партурнаксу подлететь ближе. Когда они были почти у цели, он напрягся. А затем воздух пронзил его ту'ум: — ДЖОР! Партурнакс закричал. Его крылья дрогнули, тело забилось в конвульсиях. Прежде чем они оба рухнули наземь, Алдуин выдернул свой меч и отскочил в сторону. Он приземлился тяжело, головой вперёд проехав несколько метров и остановившись у Стены. Его руки и ноги прошибла боль, несмотря на пластинчатую броню. Меч выскользнул из его пальцев и со звоном упал на землю, наполовину провалившись под снег. «Вставай», — скомандовал себе Алдуин. С трудом поднявшись на ноги, он подобрал оружие и развернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Партурнакс тоже пытается оклематься. Его гигантские бока болезненно вздымались, в глазах стояли ужас и ошеломление. — Это была лишь маленькая проба того, что сотворили Языки. Ты всё ещё думаешь, что поступил правильно, не остановив их, не вмешавшись? — Алдуин приготовился к финальной атаке. Жар от предыдущего ту'ума уже спал, и его лёгкие снова дышали свободно. Выбранный им Крик накладывал на дова ограничения, присущие людям; для данной конкретной ситуации это подходило как нельзя хорошо. — Нет! При звуке её голоса у него сжалось сердце. Алдуин надеялся, что разрушение моста над пропастью остановит Фрейю — или, во всяком случае, даст ему достаточно времени осуществить задуманное. Но вот она стояла перед ним с мечом наперевес, защищая его врага — быстрая, чёрная тень под светлеющим небом. Внутри он уже знал, что́ она намерена сделать, но смотреть на это всё равно было тошно. — Не лезь не в своё дело, Фрейя. Уходи. — Ты прекрасно знаешь, что я никуда не уйду. Это неправильно. — Это касается только меня и Партурнакса. — Ты не можешь винить его за случившееся. Он остановил войну. — Нет, — жёстко отрезал Алдуин. — Он повернул ход событий против своего же народа. Без моего руководства Дов были разъединены. — Но ты сам всё это начал. — Короткая заминка в её голосе выдала скрытую тревогу, и всё же она продолжала настаивать. — Если бы не ты, ничего бы не было. — Значит, мои грехи затмевают его? — уточнил Алдуин. Его нервы были натянуты, как тетива лука. — Не знаю, можно ли назвать это грехами. Но он был вынужден жить всё это время, осознавая все последствия своего выбора. — Фрейя не сводила с него глаз, но Алдуин также видел своего брата, который пристально за ними наблюдал — даже чересчур пристально. — Это твоё последнее предупреждение. Чеши обратно в монастырь. — Или что? Ты будешь со мной драться? — Вопрос звучал как вызов, хотя она произнесла его так тихо, что его мог бы унести ветер. — Ты этого хочешь? Сразиться со мной, победить меня. И убить. Помимо ту'ума были другие слова, которые несли в себе силу. Слова, что оседали в его душе, будто камни, брошенные в тихое озеро. Слова, что звенели набатом в самых глубинах его существа. Сын Акатоша потерял дар речи.