Dragonrend

Я не могла поверить, что за моими словами последовала тишина, как и Алдуин. Близился рассвет. Сияние восходящего солнца убавляло и смягчало тени, подчёркивая смешанное с гневом недоверие на лице бывшего дракона. Его глаза напоминали разбитое стекло. Колючий холод доставал меня даже под бронёй, словно она была бумажной, но я не смела ни вздрогнуть, ни шелохнуться; я и дышала-то еле-еле. Всё внутри меня скрутилось в тугой узел с сердцем посередине. Я боялась, что стоит мне пошевелиться — и всё развалится; надеялась, что если каким-то магическим образом всё можно оставить неизменным, то беда, которая уже постучалась мне в дверь, всё-таки обойдёт меня стороной. Это была надежда неразумного ребенка — или, скорее, молитва. Габриэлла учила меня, что любовь и влечение — это оружие, что путь через самые надёжные защиты лежит через постель. Бриньольф говорил, что любовь — это обуза, гиря на ногах любого дурака, готового её тащить и самому себе создавать неприятности. Арнбьорн не во всём был согласен с Астрид; я уже никогда не узнаю, сказала ли она ему о своём предательстве. Однако он не оставил её, когда загорелось Убежище, а пошёл в огонь вместе с ней. И хотя часть Алдуина ненавидела меня за проклятие человеческой плоти, что я на него навлекла, другая его часть всё ещё была ко мне привязана. «Одно чувство не всегда подавляет другое, по крайней мере, не сразу», — подумала я и шире распахнула глаза из-за предательского жжения, которое грозило превратиться в слёзы. Я не смела отвести от него взгляд. Он с нежностью и вожделением гладил меня по щеке; он предложил мне вечность в своём царстве. Он вручил мне оружие против себя же — очень эффективное оружие, судя по его бездействию, — и я собиралась его применить. Не опуская меч, я стала приближаться к Алдуину. Исключительно медленно, с повышенным вниманием к тому, чтобы находиться между ним и его братом, которого сын Акатоша мечтал прикончить. От одной мысли о братоубийстве у меня скрутило живот, но ещё хуже мне становилось от собственных козней. Однако я была намерена сделать то, что до́лжно, как делала всегда — хотя бы потому, что этот гигантский зелёный дракон за моею спиной, уступающий в размерах лишь Алдуину, был в чём-то похож на меня саму. Даже не имея глаз на затылке, я не сомневалась, что Партурнакс давно поднялся с земли и в любой момент мог снова напасть на брата. Его рана была довольно глубокой, из неё шла кровь, и я слышала ту'ум, произнесённый Алдуином — по крайней мере, первую его часть. Смертный. Порой в моих ночных кошмарах всё ещё звучал исступлённый крик Алдуина, падающего с небес, а теперь он заставил Партурнакса испить того же ужаса. Но дракон не атаковал. Он ждал, что конец этому положу я. Вопреки тому, что я себе надумала, застав чудовищную картину того, как Партурнакс пытался стряхнуть брата со спины во время их небесной схватки, на самом деле он не хотел его убивать. Одним Богам было известно, что сдерживало эту силу и мощь: раскаяние, верность или привязанность, — но в этот миг я лучше, чем кто-либо, понимала чувства Партурнакса. Алдуин стоял перед Стеной — раненый, дикий, — и его вид едва не сломил мою решимость. Свободной рукой я стянула маску и откинула капюшон. Лучше я буду смотреть ему в глаза, покажу ему правду в надежде, что она поможет мне пробиться сквозь невидимый барьер, который прочертило между нами пророчество и заявление Седобородых. — Алдуин, пожалуйста. — Несмотря на все усилия звучать спокойно, мой голос сорвался. — Просто… — Просто что? Внутри меня бушевал ураган, и это было не выразить никакими словами. — Завтра. — Всё во мне протестующе взвыло. — Давай закончим это завтра. — Завтра, — задумчиво повторил он, будто пробуя слово на вкус. — К чему откладывать неизбежное? — Потому что, если ты победишь, ему всё равно будет негде укрыться. — Обдувающий нас ветер переменился, и теперь я ощущала запах крови, запятнавшей его рот. — Всего лишь один день. Пустяк на фоне вечности. — Рассчитываешь на моё великодушие? — Его улыбка была жестока, тон холоден. Но я стояла меньше чем в трёх шагах от него, и остриё его меча располагалось ниже, чем в начале разговора. — Да. — Я уронила свой клинок, позволив ему воткнуться в слой наледи, скрытый под снегом. Алдуин не пошевелился, и всё же это повлияло на него, как луны незримо влияют на океан. Конечно, он прекрасно понимал, что мой арсенал не ограничен одним мечом, однако этот жест кое-что значил для него — возможно, то, что я сегодня не умру от руки любимого мужчины. Ну, либо я моргнуть не успею, как буду мертва. Этот вариант был бы самым безболезненным. — Лишь один день для нас обоих, чтобы вместе побыть в этом мире. А остальным распорядится судьба. Его взгляд скользнул за моё плечо, и тогда я поняла, что моя тактика сработала. «Пожалуйста, пусть Партурнакс будет хоть вполовину таким же умным, каким я его представляю», — мысленно взмолилась я. Как-никак, он предал Алдуина и остался жив. К моему огромнейшему облегчению, в воздухе раздалось хлопанье крыльев, и Партурнакс улетел, на миг накрыв нас своей тенью. Алдуин смотрел, как он пересекает небо и исчезает в море облаков. Только когда он скрылся из виду, я потянулась к сыну Акатоша; казалось, на мою руку давила вся тяжесть этой минуты, пока я медленно сокращала разделявшее нас расстояние. Всего одно легчайшее прикосновение — то, что я раньше воспринимала как должное; то, что я унесу с собой в могилу и в Пустоту. Он позволил мне опустить свою руку с мечом, но моментально отстранился, и это ранило не хуже лезвия. — Ты лгунья, — огрызнулся Алдуин. От этого я задрожала настолько же сильно, как и от неумолимых ветров. Я ненавидела эту гору, ненавидела за всё, что здесь должно было произойти, ненавидела всю эту бесплодную, сверкающую белизну и мертвецкий холод, который словно затекал мне в вены. — Самая убедительная ложь, — я подняла голову, чтобы смотреть ему в глаза, — нередко основана на правде. И я думаю, что ты мне веришь — по крайней мере, часть тебя всё ещё слушает часть из того, что я говорю. У него вырвался смешок. Передо мной будто погас весь свет. — Не воображай, что мне не будет наплевать с высокой колокольни, если ты пожелаешь признаться мне в чувствах. Даже если бы я стала умолять его мне поверить, он бы ответил лишь презрением. — На самом деле я хотела спросить, не рассматривал ли ты возможность того, что ты неправ насчёт уничтожения мира. Его рука, сжимающая меч, дёрнулась, челюсть напряглась, рот сплюснулся до узкой полоски. — Сперва ты намекаешь, что я глупец, а теперь принимаешь меня за оного. Многие умирали за гораздо меньшее. — Однажды ты сказал мне, что все произошедшие события были направлены на то, чтобы вывести тебя на путь истинный. Может быть, в этом ты и прав, но твоя интерпретация верного пути достаточно спорна. Я глубоко вздохнула и отступила назад. Это показалось мне вполне безопасным, но я точно не собиралась вставать к Алдуину спиной. Мы оба не были глупцами. — Ты проиграл в битве с Языками. — Он заметно ощетинился. — Возможно, с твоей перспективы они сражались бесчестно, — отметила я, больше для его успокоения, — но, тем не менее, они победили. И, может быть, поэтому, а также потому, что ты забыл своё предназначение, верховные Боги решили, что Нирн заслужил своё право на жизнь. Он слегка приподнял одну бровь; из каждой его поры сочился покровительственный скептицизм. — Ты хочешь, чтобы я поверил… — Я хочу, чтоб ты хотя бы подумал над этим, — с жаром возразила я. — Ты говорил, что Боги никогда не посылали никого, кто боролся бы с тобою за мир перед его концом. И это было потому, что ты исполнял свою миссию. Но в этот раз всё по-другому. Ты допустил ошибку, мир продолжил существовать, и появилась я, чтобы спасти его от гибели. — И как долго ты лелеешь сии нелепые фантазии? Даже не поднимая меча, Алдуин разрубал меня на куски. — Достаточно долго. Не один ты ищешь причины и объяснения. Алдуин… — Он отвёл взгляд, услышав своё имя. — Последняя Драконорождённая — это не случайность, а скорее преднамеренный замысел. Твой отец создал меня не для того, чтобы я помогала тебе не забывать о долге. Я наделена драконьей душой, и я здесь потому, что могу убивать драконов. Я могу убить тебя. Воздух между нами был словно наэлектризован, отравлен, как и моё сердце. Если Алдуин что-то и чувствовал, то он хорошо это прятал. — Зу'у унслад. Зу'у нис облан. — Ты знаешь: я не понимаю ваш язык. — Я вечен — я не могу умереть. — И всё же тебя можно остановить. — Значит, ты выберешь сохранить этот мир и предать анафеме ещё не рождённый? Как однажды сделал я, — мрачно добавил он. Казалось, вместе со вздохом из меня вырвалось всё, чем я была. — Это решать не мне — и уже не тебе, поскольку ты не справился с ролью Пожирателя Миров. Подумай, пожалуйста, над моими словами. Время для долга уже прошло — тебе пора оставить Нирн в покое. Пусть всё течёт своим чередом, — под конец я едва ли не умоляла. Он долго ничего не отвечал. Это придало мне смелости добавить: — К тому же через несколько десятков лет ты всё равно станешь богом. Я не бессмертна, в отличие от тебя. — И что прикажешь мне делать с оставшимся временем? Меня словно ударило молнией, затянуло в водоворот, в котором я стремительно тонула. — Поехали со мной, — рвано выдохнула я со смесью страха и надежды, как будто не дышала целый час. — Я хочу узнать, кто я и откуда. И я хочу, чтобы ты был рядом. Мы можем пойти куда угодно, быть кем угодно, пока я жива. «А о большем ты просить не смеешь», — промелькнула непрошеная, но кристально ясная мысль. Это была Мать Ночи. Её касание было холоднее Монавен, а ещё больше леденило душу осознание того, что они с Ситисом могли достать меня даже в этом месте. — Ты реально в это веришь. — Взгляд Алдуина был жёстким, но пытливым. — Ты считаешь себя вправе противостоять мне. — Пророчество не может ошибаться. — В Квостид — то есть пророчестве — говорится о том, что может произойти, а не о том, что обязано. Если ты можешь что-нибудь сделать, это ещё не значит, что ты должна. — Разве это не в обе стороны работает? На мгновение я снова увидела его — бога, который всё ещё меня любил. На миг он выглянул из этих янтарных глубин, полных того же безнадёжного желания и злой печали, что мучили меня саму. Мы сожгли друг друга дотла — но только на один миг. — Ну, тогда выходит, что мы оба — просто игрушки судьбы, и единственная наша мотивация — следовать своей участи. — В словах Алдуина сквозило презрение, но также и отчаяние. Впрочем, он мигом стряхнул их с себя, убирая в ножны Соловьиный меч. Внезапно мне подумалось, что я неиронично могла умереть от клинка, дарованного мне, помимо всего прочего, в обмен на мою душу. Алдуин уже начал уходить, когда я наконец взяла себя в руки. — И это всё? — выпалила я, стараясь не кричать и понимая, что у меня ничего не выходит. Я боялась повернуться к нему лицом. Мне нельзя было оглядываться. — Неужели это всё, что ты мне скажешь по поводу наших жизней? — Мы никогда не будем верить в одно и то же, Фрейя. Уж точно не в этом вопросе. Он был прав. И я дала ему уйти, глотая слёзы в ожидании того, когда он спустится с Монавен, после чего сползла на снег и зажала руками рот. Поднимающаяся метель заглушала все звуки плача, что вырывались наружу, и охлаждала огненные струйки, стекавшие по моим щекам, хотя глаза я крепко зажмурила. Меня всю трясло, а потом затряслась земля; подняв глаза, я увидела нависшего надо мной Партурнакса. Он был так близко, что тепло его дыхания оседало на моей коже, согревая меня лучше любого камина, у которого мне доводилось коротать время. — Довакин, — тихо поздоровался он и расправил крылья, чтобы не дать мне утонуть под снегом. Я зарыдала ещё хлеще, ненавидя себя за эту слабость, но будучи не в состоянии делать что-либо ещё. По ощущениям прошёл не один час, прежде чем я, наконец, успокоилась. Приводить себя в нормальный вид было уже поздновато, но я всё равно попыталась. Зачерпнув пригоршню снега, я умыла лицо, затем заправила за уши пряди, выбившиеся из косы на ветру. Этого должно было хватить. Я встала на ноги, чувствуя странную пустоту, как внутри тех высушенных скорлуп, что часто встречались в паучьих логовах. — Спасибо, — я поморщилась от хриплости собственного голоса, — Партурнакс. — Это я должен выразить тебе благодарность. — Он посмотрел на меня и наклонил свою огромную голову с грацией, которая могла бы показаться фантастической для столь большого существа, если бы он и так не был волшебным. — Ты пришла сюда не одна, Довакин. Вместе с тобой пришла Смерть. Все волоски на моём теле встали дыбом, кожу головы начало болезненно покалывать. — Как ты..? — В отличие от своего брата, я не закован в смертную плоть и не страдаю от недугов смертного сердца. Он видит, но его взору недостаёт глубины. Возможно, потому, что он утратил часть себя, когда превратился в то, чем он стал. Даже если Партурнакс спросил бы, как я привязала себя к Ситису, я не была готова пересказывать эту историю. — Тогда ты знаешь, зачем мы пришли на гору. — Знаю; но, полагаю, ответы, которые вы ищете, уже были даны. Ничего больше я сделать не в силах — ни для тебя, ни для Алдуина. Однако я сожалею обо всём, что навлекли на вас мои ученики, мои друзья. Партурнакс казался таким старым и измученным, обременённый бессчётными годами. Если б не его внушительный размер и не глаза, на дне которых плескалась тысячелетняя мудрость, он был бы весьма жалким представителем Дов. — Алдуин говорил мне, что у драконов есть заклинания для восстановления тела и лечения ран. — Я старалась не глазеть на огромный шип под его подбородком с отсутствующей нижней половиной. Верхняя же половина треснула, и я не сомневалась, что этот перелом, вероятно, был очень болезненным. — Почему ты ими не воспользовался? Мягкие чешуйки внизу его длинной шеи задрожали, и Партурнакс с силой втянул носом воздух, отчего мой плащ дёрнулся к нему. — Они были известны не каждому дракону, а почти все мои собратья мертвы, Довакин. Мне явилась Кан, и я обучил людей дару, который они направили против Дов. Я поступил верно, но всему есть своя цена. И я плачу её — так, как могу, единственным доступным мне способом. — Должно быть, ты первый и последний дракон в Скайриме с таким мировоззрением. Если так подумать, то все драконы кроме тебя либо хотят, либо уже пытались меня убить, включая твоего брата. — Я проговорила это почти без осечек. Солнечный свет упал на его рога и шипы, и они мягко замерцали. Бледно-зелёная драконья чешуя будто сияла изнутри. — Я чувствую тягу к власти, как и все Дов. Желание господствовать — в нашей крови, такое же естественное, как приливы и отливы. Однажды я тоже правил. Но никогда больше. Не так-то просто, Довакин, побороть зло в своей натуре. Это требует больших усилий. — Он пронзил меня испытующим взглядом. — Подозреваю, ты и сама об этом знаешь. «Интересно, много ли Арнгейр поведал Партурнаксу о моих визитах на Высокий Хротгар? Или драконы обладают чем-то вроде дара ясновидения?» — Это был дорогой урок, — призналась я и потупила взгляд, точно моё прошлое могло в любой момент выползти из-под земли. Партурнакс ничего не ответил, и я тоже молчала. Мы поняли друг друга без слов. Однако тишина не могла длиться вечно. — Что же ты собираешься делать дальше? «Для начала — подберу свой клинок». Мрачно шипя, даэдрический меч скользнул обратно в ножны. — Я собираюсь поступить верно, — позаимствовала я его фразу. — И заплатить за это цену. — Партурнакс пристально вгляделся мне в лицо; он словно раздевал мою душу. Странное, некомфортное чувство. — Ты будешь там? — спросила я. — Вра. Конечно. Я буду наблюдать издалека. Ты ведома роком, Фрейя, — сказал он беззлобно. — Иди же и исполни своё предназначение. Я начала спускаться с горы, чувствуя на своих плечах тяжёлый взгляд старого дова и задаваясь вопросом, как много из моего плана он разгадал. «Хотя это не особо важно: он не станет вмешиваться». А кто сейчас был действительно важен, так это Бриньольф, и мне не требовалось никакого драконьего чутья, чтобы понять: меня ожидает чертовски сложная битва. Как я и предполагала, Брин караулил меня у подножия лестницы. — А ты, детка, смотрю, не торопилась спускаться с этой горы. — Он ласково потрепал меня за подбородок, явно испытывая облегчение. — В какой-то момент я даже решил, что дракон таки попытался тебя съесть, даже будучи главой Седобородых. — Не говори чепуху, — пробормотала я, оглядывая двор. — Где Дельфина и Эсберн? — Бриньольф почесал затылок, и я сразу поняла, что дела плохи. — О Боги. Пожалуйста, пусть они… — Дельфина хотела заставить монахов дать ей последовать за вами. Её поместили в то же крыло, где выздоравливает Эсберн. Двое из Седобородых охраняют вход и выход, и как минимум один внимательно следит за Алдуином. Как ты можешь представить, обстановка там безумно напряжённая. Мне было гораздо веселее отмораживать зад снаружи. — А я-то уж подумала, что ты за меня беспокоишься. — Я выдавила слабую улыбку. — Пойдём-ка прогуляемся. Его лицо вмиг сделалось серьёзным. — Чую, ничего хорошего это не предвещает. — Это с самого начала не сулило ничего хорошего, а после слов Седобородых — и подавно. И у Партурнакса тоже нет решения. Я толкнула двери, ведущие в высокую башню, откуда открывался вид на монастырь. Долгий подъём по лестнице, полный ожидания и подозрений (в основном со стороны Брина), вконец добил мои ноги и поясницу. С верхней платформы замечательно просматривалось всё подножие горы и земли за её пределами. Но, главное, отсюда был детально виден весь внутренний двор без единого скрытого уголочка. — Наша с Алдуином история закончится там. А ты будешь нужен мне здесь, наверху, завтра утром. С луком и стрелами. — Во имя Ноктюрнал, детка, что ты задумала? — Мне понадобится твоя помощь. Я хочу, чтобы ты убил Алдуина. Это был один из тех немногих случаев, когда у Бриньольфа отвисла челюсть, а я не испытала ни малейшей радости по этому поводу.

***

Той ночью Алдуин почти не спал. Ему хотелось выйти на улицу, а не сидеть в плену толстых каменных стен, факелы на которых не давали достаточно тепла, чтобы побороть неуходящий холод в воздухе. Сын Акатоша беспокойно ворочался на койке, притащенной Седобородыми из какого-то сырого, тёмного угла монастыря. Набитый соломой матрас казался бугристым и неудобным даже через броню — снимать её Алдуин отказался, прежде всего потому, что под одной крышей с ним находилась Дельфина и чуть ли слюнями не обливалась при мысли о его смерти. Её совершенно не заботил тот факт, что Фрейя умерла бы вместе с ним, даже если это означало спасение мира. Он будет иметь это в виду, когда вернёт свой истинный облик. Эта мысль принесла ему определённое удовлетворение, но оно быстро померкло, и Алдуин почувствовал, как его злорадство обращается в пепел. Его пальцы вцепились в тонкую ткань, выдающую себя за одеяло. Нет, он не произнесёт её имя, как бы велик ни был соблазн. Ал закрыл глаза и ощутил, как его волосы перебирают фантомные пальцы, услышал её тихое дыхание где-то на уровне сердца. Его виска коснулись мягкие губы; он резко распахнул глаза и увидел, как она склоняется над ним. — Фрейя, — ошеломлённо пробормотал Алдуин. Он потянулся к ней. Она исчезла. Его живот болезненно скрутило, и Алдуин очнулся. Звук его сдавленного, учащённого дыхания был невыносим, поэтому он вскочил на ноги и устремился во внутренний двор. Дежурный Седобородый, точно бледный призрак, следовал за ним по пятам, но Алдуин уже не обращал внимания на старца, бросив безуспешные попытки криком вынудить последнего оставить его в покое. Мороз ударил его, словно молот, но это было приятное чувство, и он распахнул дверь до конца, чтобы выйти наружу. Облака были тяжёлыми и низкими. Казалось, протяни руку — и сможешь уткнуться в них пальцами. Однако это было так же иллюзорно, как и его короткий сон. В небе переливались разноцветные огни, и на фоне медленного танца их насыщенных красок сверкали белые звёзды. Впрочем, это было не единственным источником света. На вершине смотровой башни виднелся свет от пламени, играющий на тёмных в обычное время каменных столбах. Так вот куда исчезли Фрейя и Бриньольф. Алдуин пытался не прислушиваться, но его уши были гораздо чувствительнее, чем у простого норда, а на улице было так тихо и пусто, что звуки всё равно долетали до него. Как и запахи. Они принесли туда хлеб, вино и что-то вроде рыбной похлёбки. И вели беседу, перемежающуюся негромким смехом, параллельно собирая вещи. Сказать, что его мучила ревность, было бы преуменьшением, но ничего поделать с этим Алдуин не мог. К тому же Фрейя была счастлива — так пускай радуется, по крайней мере, до завтра. «На рассвете», — с серьёзным лицом протянул Арнгейр, передавая сообщение Довакин. «Во дворе». Она больше не хотела его видеть, хотя каждая клеточка его организма упрямо тянулась к ней. Алдуин закрыл глаза и сконцентрировался, отключая разум от всего, что его окружало. Звуки стихли, запахи ослабли, а потом и вовсе испарились. Он больше не ощущал ничего: ни холода, ни ночи, ни сердцебиения стоявшего за ним монаха. Мир погрузился в абсолютную тишину — это была капля в море времени, которое покрывало всё сущее, пронизывало всю планету и выходило за её пределы. Он был человеком, но также и драконом, самим Первенцем Акатоша — и, собрав всё божественное, что ещё было ему доступно, Алдуин устремился к моменту, который искал. Он снова оказался на Монавен вместе с Фрейей. Поехали со мной. Её глаза, её лицо светились такой надеждой; в тот момент он осознал, что она не лжёт, что она действительно готова посвятить ему все оставшиеся годы своей жизни, прими он её предложение. Может быть, она и предала его, но, боги… она ведь правда его полюбила. Он видел эту любовь — и боялся даже предположить, насколько она была сильной. В её волосах блестели снежинки, напоминающие бриллианты или серебро, оправленное в чистое золото. Фрейины щёки раскраснелись, к коже прилила кровь. Он никогда не видел ничего прекраснее. Мы можем пойти куда угодно, быть кем угодно, пока я жива. Если бы она тогда его коснулась, то он, наверное, сдался бы ей с потрохами. Даже представлять это сейчас было почти нестерпимо. Так что Алдуин покинул воспоминание, дал себе уйти от неё — и на него сразу же обрушилась лавина настоящего. Когда его глаза открылись, они смотрели в сторону башни. Он ещё долго стоял перед ней. А затем вернулся внутрь и стал дожидаться рассвета.