Dragonrend

Я не знала, кто мои родители и живы ли они. То же самое касалось моих возможных братьев и сестёр. Быть может, люди, за чьи жизни я боролась, люди, которых я любила, в каком-то смысле заменяли мне семью, были моей роднёй. Вижу я весь род свой до самого начала. Да, я могла живо представить их в своём воображении — особенно в такое утро, как сегодня. Королева рабов, освободившая людей от айлейдов; гордые короли, создававшие целые государства; человек, который стал богом, и император, принявший мученическую смерть. Династия, что так и не прервалась, несмотря на кинжал убийцы и долгие годы, если мои предположения были верны. В прочтённых мною книгах не говорилось точно, что значит иметь драконью кровь или являться Драконорождённым. Все мои знания были основаны на моих собственных чувствах; может, я просто принимала желаемое за действительное, пытаясь отследить свою генеалогию без какой-либо информации о реальных родственниках. Они зовут меня занять своё место. Они призывают меня к себе… Здесь, в маленькой ванной комнате — одной из двух, что прилегали к противоположным концам монастыря, — тишина была громче любых слов. Её нарушали лишь тихие неравномерные всплески быстро остывающей воды, в которой я мылась. — Фрин, — прошептала я. Воздух задрожал от силы моего ту'ума, и в комнате мгновенно стало жарко. От воды начал подниматься пар, белый, словно облака. «А где моё место?» Это был пустой вопрос; ответ на него был таким же одиноким, как и эта ванная. «В чертоги Шора мне попасть не суждено: Зал доблести закрыт для меня». Я продала своё право там находиться ещё до того, как смогла по-настоящему осознать, от чего отказываюсь. «Я никогда не увижу другого Драконорождённого, кого-то, в чьих жилах течёт та же кровь, что и в моих». Алдуин не был Драконорождённым, но никого более похожего на себя я не встречала — а теперь готовилась вспороть ему брюхо. Взяв мокрую тряпку, я отжала её, чтобы небольшая струйка тёплой воды смыла с моей кожи тонкий слой мыла. «В гробу я буду пахнуть драконьим языком. Ну а чем ещё?» …Туда, где герои пируют вечно. В этом финале для меня было что-то зловещее. Я действительно буду жить вечно; там, куда я уйду, души не умирают. Но то будут не ослепительно красивые просторы Лунной Тени и не прохладные лесные тропы Вечнотени. Смерть пришла за мной на эту гору, а значит, конец уже предрешён. Как-никак, Ситис превосходит всех, кроме одного, и ни Ноктюрнал, ни Азура им не являются. Когда остатки мыла были смыты, а маленькие пузырьки — брошены доживать свой век на каменном полу, я начала медленно вытираться. На ночь мы с Бриньольфом вернулись в монастырь, иначе мы бы околели на вершине той башни, несмотря на разожжённый костёр. К удивлению, мне даже удалось заснуть. Это было неожиданно — как резкое, глубокое падение в благословенную тьму, внезапно оборвавшееся в ранних, неокрепших часах утра. Толстые полупрозрачные панели в прорезях каменных стен всё ещё были темны, когда я проходила мимо них и коленопреклоненного Борри, который не спускал глаз со спящих Дельфины и Эсберна. Вульфгар и Эйнарт молились в большом зале. Арнгейра нигде видно не было, да и чёрт с ним. Всё, чего я хотела — это тёплая ванна и немного времени наедине с собой, чтобы собраться перед битвой. Первым делом я надела мягкую исподнюю рубашку; пока мои пальцы шнуровали её спереди и затягивали узелки, разум мой блуждал в воспоминаниях о прошлом, перебирал незавершённые задачи, прощался с мечтами и надеждами, которые уже не сбудутся, и размышлял о том, что станет с миром, когда я умру. После рубашки наступила очередь штанов. А затем — кожаных доспехов, будто бы сотканных из полуночного неба. В их черноте была глубина, и, проведя пальцами по крыльям соловья, изображённого по центру груди, я почти услышала его пение. Наконец, все ремни были затянуты, пряжки застёгнуты. Прямо над эмблемой Ноктюрнал я закрепила амулет Талоса. Сейчас я нуждалась в нём больше, чем когда-либо. Если б в поединке с Алдуином можно было использовать только ту'ум, я бы предпочла убить его во сне. Его познания во много крат превосходили мои; лишь в его присутствии я начала понимать, что, сколько бы Стен Слов я ни открыла, моё мастерство Голоса никогда не сравнится с его. Пока я натягивала сапоги, в подвижном свете факела ярко блеснули мои кольца. Помимо обручального кольца Сангвина, горящего потусторонним огнём, на мне было гладкое золотое кольцо с безупречным бриллиантом, зачарованное на регенерацию. Его отдал мне Бриньольф в ходе нашего вчерашнего обмена. «Пусть это пока хранится у меня». Он извлёк из сумки простую золотую цепочку, нанизал на неё моё кольцо несравненного удара, а после застегнул цепочку у себя на шее. «На удачу — и не только», — добавил Брин. Это было всё равно что носить у сердца частичку меня. И она будет с ним, когда Бриньольф застрелит Алдуина, попутно забирая и мою жизнь. Если до этого дойдёт. «Нируин охотился за этим кольцом с тех пор, как я его нашла. Смотри, не проворонь». «Ах, детка, Нируин не только за твоим колечком охотился», — приподняв брови, Брин одарил меня самой пошлой улыбкой по эту сторону Тамриэля. Я пригрозила ему сладким рулетом, и чёрная тоска, сжирающая нас обоих, отступила ещё ненадолго. Мой меч и капюшон покоились на каменной скамье, когда я начала переплетать свои волосы. Из-за пара они были влажными, но кое-где ещё торчали непослушные пряди, которые я стала расчёсывать пальцами. И тут я поняла, что у меня трясутся руки; несколько секунд потребовалось мне, чтобы вернуть контроль над своим телом. Правда, это стоило мне пары волосков. Подобрав Древний капюшон теней, я нацепила его на голову, ещё раз отмечая зеленоватый призрачный свет, который исходил от мягкой ткани, если внимательно в неё вглядеться. В самую последнюю очередь я застегнула на талии пояс с клинком; привычная тяжесть даэдрического меча принесла мне некоторое успокоение. В нескольких бочках ещё оставалась вода, и я подошла к той, что стояла ближе всего к факелу. Вода внутри неё казалась тёмной, однако её неподвижная, гладкая поверхность была сродни зеркалу. Я вытянула руку и окунула в бочку палец, наблюдая, как моё отражение заходится рябью, рассыпается на кусочки, тщетно силящиеся соединиться обратно. Стоило мне только покинуть тихое уединение ванной, как я наткнулась на Дельфину. Та выглядела мрачно, если не измождённо, и я вновь осознала, как жестоко обошлись с ней годы. Она была той, кем была, но такой её сделали шрамы войны и лишений — а ещё надежда, столь слабая, что её могла затмить даже одинокая звезда в далёкой ночи. — Ты должна кое-что для меня сделать. — Ты не хочешь, чтобы я присутствовала на твоей битве с Пожирателем Мира, — тут же догадалась Дельфина, и её лицо стало ещё суровее, если такое вообще было возможно. — Да, это так. Пойдём со мной. — За час внутри монастыря ничего не поменялось. Брин не вернулся — он сегодня встал даже раньше меня, — и его лук и стрелы тоже исчезли. Должно быть, он отправился на смотровую башню, решив переждать эти напряжённые часы в своей манере, точно так же, как и я. Воры и ассасины жили за счёт секретов и скрытности, и для тех, кто мог похвастаться зоркостью глаз и ловкостью пальцев, наша броня, как и большинство наших вещей, явно на это указывали. Я высыпала на кровать содержимое своего рюкзака и протянула руку Дельфине; не говоря ни слова, она вложила мне в ладонь маленький, но острый нож. Я стала шариться им по дну рюкзака, нащупывая потайные швы. Они были прочными и аккуратными, а кожа — толстой и покрытой составом, не пропускающим воду. Разрезав швы, я оторвала ложное дно и извлекла из рюкзака конверт с бумагами, завёрнутый в чехол из водонепроницаемой кожи с клеёночной подложкой и защищённый заклинаниями против всех стихий. — Я сняла с них копию и отдала на хранение Арнгейру. Это — оригиналы. Дельфинины руки не двигались, но у неё расширились глаза и перехватило дыхание, когда она взглянула на первую страницу. — Где ты это достала? — На борту Катарии, в день смерти Императора. — Она подняла голову и посмотрела мне в глаза. Выходит, она всё знала… С самого начала. Или, как минимум, подозревала. Но у Драконорождённых были свои преимущества в общении с Клинками. — Он знал, что я приду… — У нас обоих свидание с судьбой, как мне кажется. С императорами и убийцами вечно так. — …И подготовил всё заранее. — Это был финальный ход Империи против Альдмерского Доминиона — тот, что он планировал осуществить из могилы. И теперь, зная, что своё свидание с судьбой я не переживу, я намеревалась сделать всё возможное, дабы исполнить последнее желание Тита Мида II. Так же, как я исполнила предпоследнее. — Ты сможешь доставить эти бумаги генералу Туллию? Наступила долгая пауза; Дельфина взвешивала варианты. — Да, — ответила она наконец. — Бриньольф тебе поможет. Когда здесь всё закончится, он тебя отыщет, и ты сможешь использовать ресурсы Гильдии воров для этого задания. Она приоткрыла было рот, но в итоге промолчала и лишь стоически кивнула. Это молчание длилось всё время, пока она наспех собирала вещи и писала записку для Эсберна, где умоляла его остаться в монастыре до полного выздоровления. А ещё там были незнакомые мне символы, и я предположила, что Клинок раскрыла ему какую-то часть своего плана или маршрута. Дельфина вновь заговорила со мной лишь на выходе из Высокого Хротгара. — За Скайрим. — Она крепко пожала мне руку, а затем развернулась и поспешила прочь, оставляя следы на снегу, ещё не затронутом утренним солнцем. Всё это время Тенегрив безропотно ждал меня у статуи Талоса. Когда я подошла к нему, он повертел головой и махнул хвостом. Я погладила его по носу и поцеловала в щёку, на что Тенегрив фыркнул — кажется, ему было ничуть не грустно. — А с тобой, дружище, я не прощаюсь, — пробормотала я. — Мы ещё встретимся. — Тенегрив открыл рот и нежно прикусил мою руку. Он останется со мной там, в Пустоте. Это немного меня утешало. Мы стояли рядом, наблюдая, как горизонт вспыхивает от восходящего солнца. Моё последнее утро. По крайней мере, Боги сочли нужным сделать его прекрасным. Свет раскололся на тысячи лучей; я вытерла слёзы прежде, чем они упали. А затем стала молиться. — Вижу я отца своего, Вижу я мать свою, Вижу я сестёр и братьев, и предков своих…

***

Это был последний раз, когда ему предстояло терпеть неудобства смертной плоти. Но, даже несмотря на это, его природное отвращение к грязи, к которой человеческое тело было столь восприимчиво, вынудило Алдуина отправиться в ванную, дабы привести себя в порядок. Хотя перспектива возвращения истинного облика уже не вызывала у него особой радости. Фрейя отняла у него даже это. «Точнее, не она, а твоя любовь к смертной. Выходит, ты сам себя обокрал», — пронёсся по его сознанию насмешливый голос, словно эхо по заброшенной пещере. Когда дуэль закончится, когда на смену утру придёт день, сотканный из обломков тьмы и пепла — смертное ложе, на котором будут посеяны семена нового мира, — всё, с чем Алдуин останется, это мрачная уверенность: он выполнил свой долг. Вот единственное, на что он может рассчитывать. Он принялся туго затягивать узлы на своих доспехах, вкладывая в это столько силы, что в тишине это звучало как удары хлыста. Тёмная сталь тускло сияла в свете канделябров. Она послужит ему хорошей защитой от ударов Фрейи, в то время как её кожаная броня не продержится так долго против эбонитового лезвия меча, который Довакин ему одолжила. Минувшей ночью он почти не спал, и ему пришлось выпить два зелья выносливости, чтобы согнать усталость. Окунуть голову в ледяную воду тоже было достаточно действенно. Смахнув с волос последние оставшиеся капли, Алдуин сунул под мышку треклятый шлем Клинков и покинул маленькую комнату. Мысль о том, чтобы позавтракать, по аппетитности была сравнима с пылью, так что он отказался от этой идеи и решил сразу пойти во внутренний двор. Рассвет был уже близок: он чувствовал это по потокам времени, текущим сквозь Монавен. Когда он дошёл до главного зала, двое Седобородых уже стояли на ногах, а третий направлялся в крыло, где они разместили Клинков. Со стороны уличной двери задул холодный ветер, и в зал вошла Фрейя. Завидев Алдуина, она резко остановилась. Хотя она была в полном обмундировании и при оружии, Довакин выглядела как-то уязвимо. На протяжении минуты никто не двигался с места. Седобородые тоже замерли, пока короткий обмен взглядами с Фрейей не заверил монахов, что в их священных стенах не будет пролита кровь. Затем они ушли, а вместе с ними — и напряжение, о котором Алдуин даже не подозревал, пока огромные широкие двери, отделявшие их от внешнего мира, с шумом не захлопнулись, оставляя его наедине с Драконорождённой. — Ты готов? — Она выдавила из себя улыбку, которая едва держалась на губах. Алдуину было больно видеть, как она страдает. — А ты? — парировал он, но без злобы или желания защититься. — Не то чтобы у нас был выбор, — пробормотала она и потупила взгляд, прежде чем вновь посмотреть на него. Всё сказанное ими на горе — и всё невысказанное, ибо продолжать спорить не было смысла — висело между ними, словно топор палача. Оно впивалось ему в грудь и сжимало сердце железными клещами. — Наше время истекло. — Ему вспомнился дождливый день по пути в Фолкрит. То, как он дотронулся до её руки. Этот закристаллизованный в его сознании момент, когда они стали гораздо большим, чем просто врагами. — Почти, — тихо добавил Ал. Фрейя поняла его намёк. Какие-то слова можно было забрать назад; Алдуин больше не сомневался, что она его любит. «Если это — и есть наша вечность, то почему бы не украсть у неё ещё один миг?» Довакин устремилась к нему, и он поймал её на полпути. Она обняла его — яростно, жадно, — и Ал тоже прижал её к себе, запустив руку в её пышную косу, будто это могло навсегда привязать Фрейю к нему. Шлем Клинков со звоном упал на пол, но никто из них не слышал этого, пока они обменивались жёсткими, почти до крови, поцелуями. Мокрые ресницы Довакин касались его щеки, однако Алдуин знал, что не все слёзы принадлежали ей. Её пальцы, зарывающиеся в его волосы; его зубы вверху её нежной шеи; их сбитое дыхание и лихорадочные попытки двух тел слиться в единое целое. Всё это превратится в прекрасные, трагичные звёзды на фоне надвигающейся ночи для того из них, кто выживет. — Что станет с тобой, если я выиграю? — чуть ли не испуганно спросила Фрейя, прижимаясь щекой к его щеке, губами к его уху. Она была живой и тёплой, но он ничего не мог сделать, чтобы оставить её такой. — Мне это неизвестно. Я никогда не умирал. — Не думаю, что твоя душа может быть поглощена. Он тоже так не думал. Однако, в случае проигрыша… Он сошёл бы с ума, если б его душа поглотила её. — Фрейя, но твоя душа… Она отстранилась и мотнула головой. Алдуин замолчал. — Ни одного Драконорождённого ещё не убивал дракон. Нам не дано знать, что случится с моей душой, как и с твоей. Может быть, она вернётся к Акатошу. Это ведь он нас создал. Он прижался к её лбу своим и одной рукой обхватил её лицо, в то время как вторая накрывала её поясницу. Фрейина хватка на нём была крепче стали. Но даже сталь рано или поздно ржавеет, и когда они, наконец, разделились, Алдуин приказал себе терпеть, ведь это было лишь тенью того, что ожидало их снаружи. — Ты иди вперёд, — сказала Фрейя, поднимая с пола его шлем и передавая ему. — Я пока потолкую с Эсберном. Его ладони на секунду задержались на её руках, прежде чем он их отдёрнул. — Прощай, Фрейя. — Прощай.

***

Рассветные лучи оплели облака золотистой каймой, прогоняя Массер за горизонт. Сторожевая башня, четыре одиноких ели и возвышающийся справа горный пик отбрасывали длинные тени. На всей же остальной земле, точно серебряная крошка, блестел снег. С севера дул сильный ветер, но новых бурь Алдуин не учуял. Четверо Седобородых стояли на низкой платформе сразу за бронзовыми дверьми; их функцией было лишь наблюдать за ходом истории и кульминацией пророчества. Они не собирались вмешиваться. Алдуин заметил, что Дельфина с Бриньольфом куда-то пропали. На миг он задался вопросом, куда они могли исчезнуть, но затем решил, что никакой опасности они не представляют — по крайней мере, бретонка, ведь тогда Седобородые не стали бы стоять сложа руки. Что же касается вора… Хлопанье мощных крыльев у него над головой оборвало эту мысль. Гора затряслась, и Партурнакс пролетел прямо над ним, на секунду перекрыв солнечный свет своей огромной тенью, после чего он сделал вираж и приземлился на высоком скалистом уступе недалеко от арки, ведущей к вершине Монавен. Расстояние между ними было приличным: попробуй Алдуин Крикнуть на брата, тот сто раз успел бы улететь. Конечно, он и так не стал бы делать это при Седобородых, пока не вернул свою настоящую форму. Наконец, двери распахнулись, и во двор вошла Фрейя, обтянутая чёрно-серой кожей. Её поступь была лёгкой, лицо закрывал капюшон, но взгляд, буравящий его поверх маски, пылал холодной решимостью. Её тень падала на землю, будто осколок тёмного стекла, и словно притягивала к себе все другие тени. Седобородые стояли неподвижно, но Алдуин почувствовал, как что-то пробежало между ними в ту секунду, когда Довакин заняла своё место в нескольких шагах от него, спиной к большим воротам, выходящим к копьеобразному выступу. Она одновременно и была, и не была той женщиной, чей поцелуй он до сих пор ощущал на губах. Ал потянулся к рукояти Соловьиного клинка, и это послужило сигналом того, что битва началась. Даэдрический меч вылетел из ножен, и Фрейя ринулась к нему. — ВУЛД! По велению его собственного Слова тело Алдуина сделалось бесплотным за долю секунды до того, как зазубренное лезвие Фрейиного меча рассекло его призрачно мерцающее горло. Этот удар мог бы его обезглавить. Подгоняемая скоростью ту'ума, Фрейя проскользила по снегу и упала на живот. Алдуин бросился на неё, обеими руками обхватив эфес клинка, что, описав дугу, рухнул вниз с такой силой, которая была способна раздробить броню, плоть и кости. Фрейя вскочила на колени, крутанулась назад, и их мечи схлестнулись с оглушительно громким лязгом. Обладая большей силой и инерцией, Алдуин напирал на неё, и её хватка стала стремительно слабеть; но тут Довакин резко отвела клинок в сторону, и он осознал, в каком опасном положении находится: с полностью открытым передом и неустойчивым равновесием. В поле его зрения мелькнуло что-то золотое, и он услышал отвратительный треск стали, когда Фрейя всадила эльфийский кинжал прямо в то место, где находилось его сердце. Огненная вспышка ослепила его, ноздри обжёг дым, и Алдуин изо всех сил ударил её ногой в рёбра, отчего Довакин отлетела назад. Из неё вырвался громкий стон боли, но она тут же вскочила на ноги, проворная, как дикая кошка. Спрятав кинжал в ножны, она прижала к боку свободную руку и залатала рану заклинанием. Доспехи Клинков защитили его от фатального удара, но на стальном нагруднике теперь зияла глубокая чёрная вмятина. «Это точно закончится смертью — или одного из нас, или обоих». Он знал, что Драконорождённая сделает всё, чтобы его убить. Но одно дело — знать это, и совсем другое — непосредственно проживать. Алдуину сейчас стоило взять пример с Фрейи и сосредоточиться на последнем. Только вот они были слишком похожи, слишком равны, и Довакин слишком легко угадала, какой ту'ум он использует следующим. — ТИД КЛО УЛЬ! — СУ ГРА ДУН! На фоне серо-голубых волн замедленного Времени силуэт Фрейи горел белым пламенем, приобретя магическую скорость, которая бросала вызов мощи его Крика. Она была чуть менее быстра, чем обычно, ибо их мечи двигались синхронно, скрещиваясь вновь и вновь, ударяясь друг о друга с низким скрежетом металла о металл, что походил на вой диковинных зверей, живущих в мире, где всё остальное заснуло. Их жестокий танец протаптывал неровные дорожки на снегу, обнажая грубый серый камень под его поверхностью. Алдуин оттеснял Фрейю назад и, используя своё небольшое преимущество в скорости, сыпал в неё мощными, широкими ударами, которые ей было всё труднее парировать. Несколько раз он чувствовал, как остриё его клинка задевает волшебную кожу и оставляет на теле Драконорождённой порезы, достаточно глубокие, чтобы его нос уловил запах крови. В следующий миг её спина врезалась в одну из низких каменных колонн, и Алдуин мог бы поклясться, что его соперница зарычала на него из-под маски. Она попыталась обогнуть препятствие, но сын Акатоша нанёс удар по её длинному чернильному плащу. Он хотел было схватить её за накидку и оттащить назад, однако тут же поплатился за это, когда Довакин крутанулась на месте и чуть не оттяпала ему полруки. А затем воздух снова стал лёгким; драконья магия схлынула, точно морские волны во время отлива, и они начали кружить друг напротив друга, не отходя от разделявшей их колонны. Алдуин всё ещё обдумывал свой следующий шаг, когда Фрейя сделала свой. Он уже слышал этот боевой клич из уст своих стародавних врагов. Одномоментный рёв целой армии нордов способен был повергнуть в трепет даже войска его жрецов, а иногда и их самих. Но драконы никогда этого не страшились. …До сегодняшнего дня. Небо затряслось, и у него потемнело в глазах. В ветре зазвучали голоса, древние даже по меркам Алдуина, и его с головы до ног пронзило чувство всеобъемлющего, неотвратимого ужаса, ранящее больнее любых мечей. На фоне этих голосов выделялся один — жуткий и глуховатый, глубокий, как зияющая чернота бесконечного космоса. Глубокий, как пустота. Ситис. Драконорождённая налетела на него, точно ураган. Его ногу пронзила жгучая боль: она ударила его по задней стороне бедра и пробила набедренник. Пошатнувшись, Алдуин яростно замахнулся. Но его меч рассёк пустой воздух, и он наколдовал перед собой синий оберег с отчаянием человека, который одновременно оглох и ослеп. Однако это не помогло. Меч Фрейи с душераздирающим лязгом врезался в доспехи на его спине, разрубая прочные стальные пластины и насылая на него сокрушительный ужас. Он снова развернулся на сто восемьдесят градусов, но Довакин уже исчезла, и Ал задался вопросом, влияют ли на неё раны, которые она наносит ему. Ответом ему стал ещё один удар, на этот раз — в уязвимое место под его левым плечом. Кольчуга не сдержала даэдрический клинок, и руку Алдуина объяла острая, невыносимая агония, растёкшаяся вверх, к шее и ключицам. Он закричал от боли. А потом — от ярости. Гнев закипал в нём жаркими приливами, требуя мести за поруганную гордость и спасения от близящейся смерти, которая играла с ним, как хищник со своей добычей. Перед гласом Бога Разрушения отступил даже ветер. Снег льдистыми комками взметнулся вверх с земли, срываясь с выступов окрестных скал. Ёлки затрещали и крупно задрожали, низко согнувшись и роняя иголки; люди, живущие у основания горы, в страхе и изумлении глядели на её вершину, ища источник звука. Седобородые, частично закрытые стеной, непроизвольно вздрогнули. А Довакин, на кого была направлена вся сила его голоса, ошеломлённо отшатнулась и зажала руками уши. Именно голос помог бывшему дракону развеять чары Ситиса. — Зу'у, — прошипел он, раздувая ноздри и обнажая зубы, — Алдуин. — Из его ладони вырвался свет заклинания, что затянуло его раны и исцелило плоть. Перенеся вес на правую ногу, он ощутил в ней остаточную слабость, но виду не подал. Точно так же, как и Фрейя, которая медленно приближалась к нему, тоже окутанная угасающим сиянием целебной магии. Вдруг она подняла руку и, заведя её под капюшон, коснулась своего уха. Когда Довакин посмотрела на свои пальцы, они были красными. Взгляд, что она бросила на сына Акатоша после этого, стал самой холодной вещью на Монавен. Сейчас перед ним стояла та женщина, которая заставила его призвать дракона, чтобы спалить дотла целую армию. Все, кто предавал её, гибли от её руки. Это была та женщина, которая вернулась в лагерь, насквозь пропитанная кровью своих врагов. А его собственная кровь в этот самый миг стыла на снегу, превращаясь в алые кристаллы. Теперь он не просто должен был её убить. Теперь он этого хотел. — ГОЛ НИР ДУ!

***

Конечно, заклинания смертных имели свои ограничения, когда дело касалось драконов. Но это уже было мне известно — и не особо помогало усмирить ярость моей драконьей души. Стоя в тени смотровой башни, я отчаянно пыталась сосредоточиться, параллельно борясь с адской болью в ушах и воздействием Матери Ночи. «Убей его», — свистел в воздухе её невесомый шёпот. Я ощущала её у себя за спиной, и вон на том высоком уступе, и чуть правее, у ствола дерева. Она была везде, и на мгновение мне показалось, что мир проваливается в Пустоту — либо же Пустота наводняет собой мир. «Та, что рождена богоубийцей и принесла клятву Отцу Ужаса». «Не вмешивайся», — гневно подумала я. Эта роль была предназначена Бриньольфу: именно ему я поручила оборвать жизнь Пожирателя Миров. Он уже давно прятался там, наверху, в ожидании моего знака. Если кому и удастся похвастаться убийством бога, так это Ноктюрнал, и если я правильно всё рассчитала, то кроме этого она ничего не получит. Ибо никто не способен сдержать Бога-Дракона Разрушения, даже Принц Даэдра. Только Ситис… «Ты надо мной не властна». Её смех прошиб меня насквозь. «Ложь. Ты чувствуешь это даже сейчас — жажду крови, голод Пустоты». «Уже не так, как прежде». И всё же мне понадобилось больше самообладания, чем когда-либо, чтобы не нанести ему смертельный удар и отступить сразу после того, как я причинила достаточно боли. Пару раз я чуть не потеряла контроль. Вытерев мокрые пальцы о свой холодный, развевающийся на ветру плащ, я подняла меч на уровень груди и отвела его вправо. Этот оглушительный рёв Алдуина стал для меня неприятным сюрпризом; я совсем забыла нашу битву с Хевнораком, что показала всю мощь драконьего голоса. Хотя, возможно, так кричать умел только сын Акатоша. «Я — бог, и со мной шутки плохи», — в очередной раз напомнил он мне. Но я была так близка к своей цели. Если бы он только знал, чего я хочу. Заплатить смертью за жизнь. Обменять одну жизнь на другую… — ГОЛ НИР ДУ! Алдуинов ту'ум взорвался кроваво-багровой вспышкой. Я напряглась всем телом, готовая отскочить в сторону, однако вместо того, чтобы устремиться ко мне, Крик просто впитался в землю. «Какого Обливиона..?» «Нир» означало «охота», «Ду» — «пожирать». Но слово «Гол» мне было незна… Первой подсказкой стало мощное землетрясение. Острые выступы ближайших скал отломились и упали, разбиваясь вдребезги. Смотровая башня зашаталась в лучах утреннего солнца, что выглядывало из-за неё. В воздухе раздался странный звук. Это звучало как… — Во имя Девяти, — ахнула я и, обернувшись, увидела, как с отвесного склона Монавен, подобно злому водопаду, низвергается белый поток. Лавина. Значит, не я одна сдерживала свои силы, и теперь Алдуин решил убить нас всех. Партурнакс взмыл в небо, и я увидела, как Седобородые бегут навстречу близящейся катастрофе. У меня проскочила краткая мысль присоединиться к ним, но тут из-под земли у моих ног вырвался каменный столб. Мой капюшон и маску обдало градом мелкого щебня; что-то острое попало мне в глаз, и я отпрянула, еле увернувшись от каменного шипа, который чуть не проткнул мне живот. Я уже видела такие раньше: в пещерах и извилистых тоннелях глубоко под Скайримом. Но никогда — в открытых местах, и уж точно не вырастающими из земли с такой умопомрачительной скоростью. Второй шип вонзился мне в плащ и потянул меня назад, пока я не ослабила застёжки и не сдёрнула его. Гора затряслась сильнее; позади меня разнёсся шквал Криков, и пропитанный магией болезненно ледяной воздух загудел. Везде, куда ни глянь, из земли вырастали колонны, похожие на наконечники копий. Выполняя волю ту'ума, земля действительно охотилась за мной в неистовом танце на выживание, где я пыталась отвоевать хотя бы толику пространства, лавируя меж расколотых стен из острых каменных зубьев. Путь к ступеням Высокого Хротгара, где я могла обрести хоть какую-то защиту в виде ровной поверхности пола, Алдуин мне отрезал. Пока земля у моих ног вздымалась и клокотала, точно живое существо, каменные шипы всё продолжали множиться. Рухнули два или три дерева. Я споткнулась и напоролась боком на заострённый верх одной из растущих колонн, прежде чем откатиться в сторону, потеряв кусок кожи и плоти. В какой-то момент я уже сбилась со счёта, сколько раз я падала. Кольцо Бриньольфа на моём пальце нагрелось, отчаянно латая раны и ушибы на теле. Моё горло сдавил страх; всякий раз, когда я прыгала, крутилась, уклонялась и пригибалась, одним только чудом спасаясь от смерти, я ощущала жжение в мышцах. Я не могла продолжать в том же духе. Бежать было некуда: меня зажало со всех сторон. Треклятый ту'ум даже не думал ослабевать, и, что самое ужасное, мне было нечего ему противопоставить. Я вспомнила о Бриньольфе, сидящем наверху, и почти услышала, как он безмолвно умоляет меня изменить свои планы, дать ему хоть какой-то сигнал к действию. На миг я выцепила взглядом Алдуина. Он отступил к высоким воротам с противоположной стороны. Земля вокруг него была цела и невредима. И тут я поняла, что могу сделать. Шанс был ничтожным — лишь крупица вероятности. Однако я за него ухватилась. — ТИД КЛО УЛЬ! В каком-то роде это напоминало лабиринт Шалидора, только живой, подвижный и угрожающий убить меня на каждом шагу, пока я пыталась спасти свою шкуру. Но теперь Время было на моей стороне. Я ринулась вперёд, сквозь парящие в воздухе облака пыли и мелких осколков, мимо вращающихся по спирали колонн, через зазоры между каменными глыбами. Те из них, что были достаточно низкими, я перепрыгивала. Я миновала заснеженную лестницу, ведущую к вершине Монавен, и погасшую жаровню. Снова скользнула в тень смотровой башни. Затем пробежала по стволу упавшей ели и чуть не наступила на скрытый под её ветками каменный вырост, когда прыгала вниз; меня спасло чистое везение. Наконец, я оказалась на свету, который отражался от бронзовых дверей и огромной морды резного дракона, слепо взиравшего на нас свысока. Здесь, ближе к концу, лабиринт изгибался, и его длинные, мощные колонны были наклонены вправо. С каждым проходящим мигом моё сердце колотилось всё безумнее, а грудь всё сильнее сжималась. «Отсюда должен быть какой-то выход, должен…» И я нашла его — маленькую щель, образованную более узкими колоннами. Используя ножны и меч вместо тарана, я начала изо всех сил кромсать булыжник и прорубать себе проход, в то время как шелковистое облако каменной крошки медленно оседало на землю. Когда я расправилась с этим, путь к Алдуину был открыт. Испещрённая буграми земля вздулась и покрылась трещинами, внешне похожими на вены — но я уже оставила их далеко позади, устремившись к воротам и пробежав мимо двух последних каменных шипов, что обрамляли собой падшего бога вместе с его обнажённым клинком. Мой собственный клинок блеснул на солнце — чёрно-алый близнец Соловьиного. Серая пелена ту'ума начала спадать, её нити — расплетаться, а Время — рваться на свободу. Магии оставалось на считанные секунды. Расстояние до Алдуина всё сокращалось. Времени хватало на один удар. Я выбросила руку вперёд, нацелившись на его горло, не защищённое доспехами Клинков. Дуэль была проиграна, но сын Акатоша не привык сдаваться: он всегда бился до конца. В золотых глазах вспыхнули вызов и отчаянье, и Пожиратель Мира нанёс ответный удар, целясь мне в сердце. Мы оба промахнулись.

***

Всё произошло так быстро. Время снова ожило и превратило мир в дикое буйство красок и движения. И вдруг, в последний момент, остриё Фрейиного меча повернулось. Алдуин ахнул. Меч пролетел у него под подбородком и со скрежетом, похожим на страшную песню, своим чёрно-красным лезвием задел верхнюю пластину его наплечника. Откатить всё назад уже было нельзя; Алу оставалось лишь принять на себя всю массу её тела, в то время как его клинок пронзил Фрейин живот с громким хлюпающим звуком, который он никогда не забудет. Меч вошёл в неё на полдлины. Его заострённый конец чёрным зубом торчал из спины Довакин, покрытый густым слоем блестящей крови, от которой на морозе исходил слабый пар. Даэдрический меч с глухим звоном упал на заснеженную землю. Фрейя ухватилась за плечо и руку Алдуина, сжимающую Соловьиный клинок, и они оба опустились на колени. Охваченный ужасом, сын Акатоша попытался отстраниться, но не смог: Фрейя слишком крепко держала его руку, а её тело уже начало извиваться в конвульсиях. Когда он скинул с неё маску и капюшон, её белые зубы были стиснуты, горло — судорожно сжато в попытке подавить мучительные крики, и всё равно она издавала такие жуткие звуки, колотясь в агонии о его доспехи… Кровь стекала вниз по мечу и уже дошла до рукояти. — Ты промахнулась, — потрясённо-неверяще выдохнул он и приобнял Довакин, чтобы она не упала, чувствуя себя совершенно беспомощным и бесполезным. — Ты промахнулась… Слышать её сдавленное, хриплое дыхание было невыносимо. Казалось, оно исходило из преисподней. Возможно, оно останется с ним навсегда. — Нет, — наконец произнесла Фрейя низким, осипшим от боли голосом. И тут он понял, что именно она натворила. От осознания масштаба её поступка Алдуин чуть не отшатнулся назад. — Дважды… — поморщившись, она с усилием сглотнула и сильнее оперлась на его руку. — Уже дважды я тебя пощадила. Твоя жизнь… — Фрейя напряглась, борясь с незримой волной боли, пока самое худшее не осталось позади. — Принадлежит тебе. Ты снова станешь богом. А теперь поклянись мне, клянись Акатошем… — Рука на его плече скользнула вниз, к запястью, и сжала его уже без прежней силы. — Клянись, что ты отдашь мне этот мир. — Ты хочешь купить его своей кровью, — оцепенело проговорил он. — Это всё, чего я желаю. — Она рассмеялась, но вскоре смех сменился приглушённым бульканьем. Из Фрейиного рта потекла кровь, и, когда Алдуин её вытер, она размазалась по щеке. Красное пятно напоминало изодранный ветром флаг. — Ты просишь слишком много. — Мы драконы. Довольствоваться малым… не в нашей натуре. — Она вытянула дрожащую руку — и уронила бы, если бы он не взял её в свою. Её прохладная ладонь коснулась его тёплой, влажной скулы. — Не плачь. Над их головами закричали птицы, и, подняв глаза, они увидели большую стаю воронов, тёмную и плотную, рисующую в небе изящные круги. Солнце всё ещё светило, но почему-то казалось очень далёким. На фоне бурлящего серебристо-серого вихря вспыхнули бледные звёзды. — Ноктюрнал и Азура, — вздохнула Фрейя, прежде чем вновь посмотреть на него. В её глазах зажёгся слабый огонёк. — Поклянись. Моя жизнь в обмен на твою, по оговорённой цене. Они всё-таки пришли за ней. Значит, вот кому достанется душа Драконорождённой. Алдуин обнял её крепче, стараясь не задеть меч, торчащий у неё из живота. — Я… — Он отчаянно пытался что-то сказать, но не находил слов. Алдуин не знал, что делать. Давным-давно он не смог исполнить свой долг, и теперь, когда он уже почти всё исправил, Фрейя умирала у него на руках, до последнего бросая ему вызов посредством жертвы, которой он никак от неё не ожидал. Она отдала всё — и просила того же взамен. — Клянись, — прорычала Довакин; её губы походили на кровавый порез на фоне белой кожи. — О Боги, дай мне свою клятву. Или поцелуй меня, — зашептала она, — в последний раз, и я отойду в мир иной. — Исцели себя. — Он собрался было вытащить из неё клинок, но Фрейя ему не позволила и только ещё сильнее поранилась. — Сразись со мной по-честному. Ты не можешь просить меня о таком, — в отчаянии сказал Алдуин. — Иначе никак, — тихо ответила она. — Я умираю, и он уже здесь. Ситис получит своего дракона. — Её глаза наполнились слезами, которые прорисовали две чёткие дорожки на её окровавленных щеках. — Я не убью тебя, если есть риск, что ты попадёшь в его лапы. Гортанные крики птиц наверху превратились в пронзительный визг; теперь стая кружила прямо над Драконорождённой, образуя нечто вроде купола. Звёзды увеличились в размерах, и в их мерцании появилось что-то неуловимо зловещее. У основания высокой, сверкающей на солнце ледяной стены, при помощи которой Партурнакс и Седобородые остановили лавину, медленно расползалась тень. Всё, до чего она доставала, чернело, за исключением стены, созданной драконьей магией — но даже та утратила свой блеск. Тень поднималась и закручивалась, как огромная волна, но вместо того, чтобы хлынуть вперёд, она жидкой ночью растеклась по земле, одновременно становясь всё выше и выше и принимая форму разинутой пасти. Внутри этой дыры парило что-то бесформенное — одна мощная сущность, вознесённая над плачем подневольных душ. — Это она. Пустота. — Фрейино лицо исказил страх. А затем она вскрикнула и забилась в конвульсиях. На снег брызнул фонтан горячей крови, затем ещё один. И ещё. Из неё буквально высасывали жизнь. Звёзды начали гаснуть, сумерки — сменяться непроглядной тьмой. Птицы метались среди теней, а те, что подлетали слишком близко и задевали чёрные шупальца, рассеивались, словно дым. Алдуин не слышал ни злобного смеха, ни коварного гогота. Однако веселье — необъятное, как горизонт — казалось, затопило всё вокруг. Оно витало в воздухе, пронизывало каждое колебание веток деревьев и кустов, отражалось в серебристом инее. Седобородые прижались к стене монастыря; Партурнакс сидел сверху, на крыше, расправив крылья в защитном жесте, и рычал так яростно, как никогда прежде. Тьма всё продолжала надвигаться — неспешно, но целенаправленно. Остановить её было не под силу ни Азуре, ни Ноктюрнал, ни самому древнему и мудрому дракону. Ситис превосходил их всех. — Обещай мне. Поклянись… — Фрейины глаза закатились так, что видны стали только белки; на миг она едва не утратила сознание, прежде чем резко очнуться. Он её терял. — Или проводи меня в последний путь. И тогда, поцеловав его, она умрёт, а он вновь станет Алдуином, драконьим Богом Разрушения. Если бы Фрейю забрали Принцы Даэдра, он вторгся бы в их земли, чтобы вернуть её. Если бы её душа улетела к Акатошу, то он бы её отыскал. А если б Алдуин поглотил её сам, она бы стала его частью, и в этом жутком конце можно было бы черпать некоторое утешение, поскольку из него исчезла бы неопределённость. Но оставить Довакин в этой тёмной бездне, навек привязанную к тому, кого она боялась и ненавидела и от кого стремилась спасти его самого, даже если это означало бесконечные муки… «Прости меня, Отец». Ал просто не мог этого допустить. — СЛЕН МУЛ ЛАС! Драконорождённую окутал белый с золотыми отблесками свет. Она была настолько слабой, что, когда он аккуратно извлёк меч из её живота, Фрейя лишь тихо пискнула. Из смертельной раны полилась кровь, но ту'ум быстро её остановил. На бледном лице девушки проступил лёгкий румянец, чья яркость росла по мере того, как она возвращалась к жизни. Наконец, Довакин открыла глаза, и Ал увидел в них её сердце, ибо она начинала осознавать, что именно он сделал. — Алдуин, ты… — Но тут её слова сорвались в крик агонии; рана опять открылась, и из неё снова хлынула кровь. — Нет! — Он надавил на рану, чтобы сдержать кровотечение. Фрейя зарычала и накрыла его руки своими, произнося заклинание Восстановления, однако золотистый свет магии распался на блестящие пылинки, что устремились в сторону бездны, которая теперь ползла на них с пугающей быстротой. Крик витал рядом с Фрейей и над ней, не в силах подействовать полностью, ибо ему мешала иная магия. Тёмные щупальца подбирались всё ближе, точно голодные языки, шипящие и извивающиеся. Несущий Смерть не собирался отпускать свою добычу. Чернота уже простиралась над их головами, бросая тень на всё вокруг. — Отдай меня ему. — Она была совсем без сил, так что Алдуин напряг свои и поднял Фрейю на ноги, пытаясь увести её как можно дальше от Ситиса. — Я должна выплатить долг, и, когда ты снова станешь богом, он тебя не тронет. — Ни за что, — отрезал сын Акатоша. — Нам некуда идти. — Они уже стояли вплотную к воротам, и за их спинами маячил сужающийся выступ с отвесным обрывом. Со смотровой башни летели чёрные стрелы и рассекали тьму, которая на время отступала, прежде чем активизироваться вновь. — Не надо бросать ему вызов. Он тебя убьёт. Это было чем-то новым для него — смешение любви и горя, безрассудная смелость ради другого, что не позволяла ему отступить даже тогда, когда надежды не осталось. — Ну и пусть. — В полной тишине, нарушаемой лишь низким свистом стрел — ибо птицы пропали, и даже ветер утих — Алдуин услышал себя даже слишком отчётливо. А затем мир снова погрузился в молчание, и, когда он заглянул в Пустоту, перед ним возникло лицо. …Алдуин… Их спасло солнце. Будто по щелчку, оно ожило и засияло так ослепительно, что его горячие лучи растопили снег. Поднялся дым, свет схлестнулся с тенью; воздух прорезал долгий крик, одновременно громкий и беззвучный. С высоты спустился гигантский дракон, сияющий, как изумруд, облитый чистым золотом. Его переливающиеся крылья заполнили всё небо от востока до запада, а из его груди вырвался свирепый рёв. Там, где он пролетал, оставался след из огня, который поджигал тьму, и Пустота начала отступать под его неумолимым напором. — Партурнакс, — выдохнул Алдуин. Или, вернее, это был его отец, вселившийся в тело брата. Значит, Акатош всё-таки не бросил его и не был слеп к судьбе своего первенца. Столкнувшись с силой и могуществом Великого Дракона Времени, Ситис был вынужден ослабить свою хватку на Довакин. Вокруг Фрейи затанцевал яркий свет, и ту'ум, наконец, дотянулся до её плоти. Она с облегчением прижалась к Алдуину, спасённая от боли, спасённая от смерти. Золотистый дракон встал между ними и Пустотой, но голос Ситиса было не заглушить. Он проплыл над ними, словно бережное напоминание: не спешите радоваться. Ты всё ещё моя. И будешь таковой до последнего вздоха. Это — всего лишь отсрочка. Тьма сгустилась и образовала высокую колонну из бурлящей чёрной дымки. А затем, столь же внезапно, она рухнула на землю и распалась на серые волны, которые, обессиленно испустив дух, растворились в воздухе. Всё было кончено.