Dragonrend

Всё было кончено. Последние частицы Пустоты исчезали и возвращались туда, откуда пришли. Партурнакс сиял, точно упавшее на землю второе солнце, пока золотая аура вокруг него — свет самого Этериуса и символ его главного владыки — не начала угасать и его брат вновь не стал обычным драконом (если слово «обычный» вообще можно было применить к Дов), а не воплощением божества. Сумерки сменила яркая заря, и в беспредельном небе над их головами больше не летал ни один ворон. Драконорождённая, которую он обнимал, повернулась. Её лицо было покрыто коркой засыхающей крови, доспехи — порваны в том месте, где его клинок нанёс смертельный удар. Зато она была жива, и её тёплая рука осторожно легла ему на щёку. Алдуину было наплевать, что на них смотрят; наплевать на Седобородых, которые стояли неподвижно, как монастырь, и молча наблюдали за происходящим; наплевать на Партурнакса, в чьём взгляде читалось сочувствие, скорее отталкивающее для Алдуина в силу его гордости, хоть его правда можно было пожалеть; наплевать на Бриньольфа, что наконец покинул своё укрытие на башне, но всё ещё держал в руке лук. Колчан его был пуст. — Алдуин? Ему было тяжко смотреть на Фрейю. С мучительной нежностью сын Акатоша взял её руки в свои и провёл большими пальцами по её ладоням, чтобы прочувствовать каждую линию, запомнить остроту её запястий, которые, на его скромный взгляд, были чересчур изящны для меча. Под кожей он ощутил её бешеный пульс и растущее напряжение в мышцах — кажется, Довакин начинала понимать. Он не мог остаться с ней. Когда Ал прижал Фрейины руки к её груди и отступил назад, это едва не сломило обоих. — Пожалуйста, — прошептала она. — Не надо. Мир вокруг был всё таким же целым и невредимым; его вес давил на Алдуина, перекрывал ему кислород, насмехался над ним. В который раз он принёс долг в жертву личным прихотям. Акатош вмешался, чтобы его Первенец и Довакин не достались Ситису, однако же в вопросе Алдуиновой судьбы это ничего не меняло — судьбы, которую он не сможет исполнить, пока Фрейя жива, пока она дышит. И всё же, несмотря на это, он желал, чтобы она осталась такой навсегда; чтобы упомянутая Ситисом отсрочка длилась бесконечно, ибо теперь Алдуин знал, что ждёт её после смерти. Тяжесть его провала — множественных провалов — висела на нём неподъёмной гирей. — Не уходи, — взмолилась Драконорождённая и шагнула к нему. Сын Акатоша отодвинулся, не вполне доверяя своей выдержке. Фрейя вздрогнула, как будто от удара. — А ты сама бы осталась? — тихо спросил он, снимая с головы шлем Клинков и роняя его на землю. Хотя шею и макушку Алдуина согревало солнце, внутри он замерзал. Устремив на Фрейю свой немигающий, гипнотический взгляд, он позволил ей прикоснуться к древней магии Дов. — Представь, что мы поменялись местами. Горы рушатся и разлетаются по ветру, словно листья. Моря высыхают, не оставляя после себя даже луж. Небеса падают на землю, а солнце гаснет, лишившись своего сердца. Вокруг нет ничего, кроме пламени и черноты. Более слабый человек на её месте уже сошёл бы с ума. Однако Довакин выдержала испытание. Её лицо было по-зимнему бледным, но она понимала, что это — всего лишь видение, а потому показанный им ужас не сокрушил её. Подобно тонкому стальному лезвию, она согнулась, но не переломилась. — А теперь скажи, что ты меня любишь, — прошептал Алдуин, хотя в восприятии Драконорождённой его голос гремел, словно гром. — Скажи, что останешься подле меня, зная, что ты подвела целый мир, зная, что ты услышала зов долга, но не посмела его выполнить. Когда Фрейя закрыла глаза и кивнула, он освободил её от чар. — Теперь ты понимаешь, — сказал он вполголоса, обуреваемый отчаяньем и поражением. — Но противник из тебя вышел отменный. Опять ты меня перехитрила. — Алдуин перевёл взгляд на Бриньольфа, настороженно стоящего позади Фрейи. — Если б я не поклялся пощадить этот мир, он бы убил меня по твоему приказу. …О Боги, дай мне свою клятву. Или поцелуй меня в последний раз, и я отойду в мир иной… Он бы погиб, всё ещё чувствуя вкус её губ. — Почему именно поцелуй? — Поцелуй может стать орудием смерти, если он настоящий, — пробормотала Довакин. — Кое-кто сказал мне это давным-давно. Его ответная улыбка была горькой, но искренней. — К несчастью, это правда — даже для таких, как я. — Несмотря на всю подлость и коварство, Фрейя была готова умереть, дабы он обрёл свободу. «Как же я её люблю. И ненавижу». Она раздирала его на части. — Куда ты пойдёшь? Туда, где он сможет побыть один, зализать свои раны и оценить всю чудовищность содеянного; куда-нибудь подальше от неё, где можно хотя бы приступить к поиску прощения. Если о таком вообще имеет смысл мечтать. Алдуин не знал, существует ли в Нирне подобное место, так что вопрос остался без ответа. Словно почуяв его мысли, Партурнакс зашевелился, легонько сотрясая землю. Обойдя Драконорождённую, младший брат направился к старшему. Двое древнейших из Дов обменялись долгими взглядами, скрывающими нечто более глубокое, нежели слова, нечто, выходящее за рамки потерянной лояльности и затянувшейся вражды, взращённой бесконечными годами. В следующую минуту Партурнакс пригнул голову; Алдуин схватился за его рог и подтянулся наверх. Все окружающие звуки заглушило хлопанье драконьих крыльев. Земля ушла у него из-под ног, и они взмыли в небо, поднимаясь всё выше и выше в сапфировую синеву, перемежённую густыми облаками. Но даже отсюда Алдуин слышал, как Фрейя плачет. Её печаль цепями обвивала его кости; даже когда они с Партурнаксом уже скрылись из виду, Довакин ещё долго не переставала рыдать. Она звала его по имени, и ветер разносил её голос по всему Тамриэлю. Когда он был уже не в состоянии терпеть, Алдуин прижал руку ко рту, давая волю собственным слезам.

***

Он с трудом мог вспомнить следующие два дня. Путь, которым они летели; пережитые ими бури; горные перевалы, где они с Партурнаксом укрывались от дождей, пока Алдуин дремал и восполнял другие нужды тела, от коего он теперь не избавится ещё очень, очень долго… Единственное, что он помнил — это сухие факты о произошедших событиях без каких-либо деталей. А единственным, что наполняло его время и ощущалось острее всего, была боль. Иногда она пылала в нём с яростью пожара и поглощала всё, чего касалась, словно одна из огненных стен, которые сын Акатоша видел или создавал сам. Но, лишь только этот поток страстей иссякал, Алдуин оставался один на один с тихой пустошью горя. Оно не отпускало его ни на миг, кровоточило, как незаживающая рана. Каждое проходящее мгновение дарило ему облегчение — просто потому, что оно было позади, — но, стоило ему подумать об ожидающих его бессчётных секундах, часах, днях и годах, как отчаянье возвращалось обратно, стирая любую надежду. Всё это время Партурнакс хранил молчание. Может быть, он чувствовал, что Алдуин находится не здесь, а где-то очень далеко, и до него не достучаться никакими словами. Партурнакс мог предложить ему лишь своё присутствие и помощь — и надеяться, что этого немого утешения будет достаточно. Давным-давно он посетил одну долину. В Скайриме не было такого места, что дова не присвоили себе, прибыв из Акавира вместе со своими армиями, слугами и жрецами. Алдуиновы владения простирались всюду — за исключением этой забытой долины с её ледяными вершинами, реками и водопадами, с её сухой травой и странного окраса животными. В ней стояли здания и сооружения, красоту и величие которых не мог не признать даже дракон. А ещё там была магия — не вневременная, как у Дов, но тоже очень древняя и бьющая ключом из священного источника, знакомого им всем. Белые эльфы, впоследствии наречённые снежными, поклонялись Аури-Элю — тому, кого драконы называли Борма. Поэтому их было решено не трогать. И именно в их обитель летел сейчас Партурнакс. Целых четыре эры минуло с тех пор, как он в последний раз видел это место; за столько веков в долине многое могло поменяться, но интуиция подсказывала Партурнаксу, что только там душа падшего бога способна будет обрести хоть какой-то покой — а ещё то, что брат не даст ему остаться рядом. Они приземлились в точке назначения за час до восхода солнца. Всё вокруг было окутано туманом. Деревья росли вразнобой; бледные руины каменных дорожек и обломки рухнувших колонн некогда великолепных святилищ утопали в густых зарослях кустарника и высоких трав, увенчанных цветами, которые мерцали даже в сумерках. У Партурнакса защемило сердце: эта картина напомнила ему о падении Бромьунара. Воистину, ничто и никогда не оставалось прежним. «Даже драконы и боги», — подумал он и посмотрел на Алдуина, соскользнувшего с его шеи на землю. Под глазами брата залегли тёмные круги; его чёрные волосы растрепались в полёте и из-за ветра, но, казалось, Алдуину было всё равно. Когда он осмотрелся вокруг, в его глазах мелькнуло узнавание. Но вскоре эта искорка погасла, и ей на смену вновь пришла всепоглощающая пустота. Партурнаксу было жутко видеть Алдуина таким — даже более жутко, чем видеть его облачённым в плоть смертного. Когда Пожиратель Миров молча скрылся в тумане и даже не обернулся, Партурнакс осознал, что местоположение брата нельзя выдавать. Это должно было остаться в тайне, и, если Довакин хоть наполовину была той воительницей, за какую он её принимал, она сама не стала бы просить его об этом. Впрочем, кто мог сказать наверняка? Сердца людей не походили на драконьи. Жертва, которую принёс Алдуин, была тому наглядным доказательством.

***

Спустя почти три недели с момента битвы на вершине горы Брин вновь карабкался на Высокий Хротгар. По правде говоря, он не хотел возвращаться: ему до сих пор снились кошмары о размытых фигурах из живой тьмы, о лицах без глаз, что искали того, кто посмел стрелять в Пустоту. Лук в его руках до такой степени нагрелся, что Бриньольф удивился, как это он ещё не прожёг ему кожу. Противостоять столь мощной тёмной магии можно было, только обладая силой бога, и у Бриньольфа имелись отнюдь не смутные подозрения, что на той башне он был не один. Однажды Ноктюрнал уже являлась ему — и он никогда не забудет это чувство. То же самое он ощутил и в тот момент, когда решил пустить первую стрелу — какое бы возмездие ни уготовил ему Ситис. Вероятно, именно поэтому зелёный дова своим рыком остановил Седобородых, хотевших было вмешаться. «Да пошло оно в Обливион», — мысленно выругался вор и задвинул осторожность куда подальше. Фрейя была его подругой — к чёрту риски. И тут на него нахлынула приятная прохлада, спокойствие, которое развеяло все его страхи за Довакин и за себя самого. Чьё-то прикосновение, лёгкое, как шёлк, направляло его руку, выпускающую стрелу за стрелой. И всё это время он был в безопасности. Хоть Бриньольф никогда не относил себя к религиозным людям, теперь он перед сном молился Госпоже теней, чтобы та защитила их с Фрейей, насколько это было возможно. По крайней мере, в этот раз его не настигла снежная буря. Погода — хотя мороз по-прежнему пробирал до костей — была на его стороне, за что Брин сквозь зубы, которые стучали не так сильно, как могли, вознёс благодарность Ноктюрнал. Наконец добравшись до монастыря, он испытал большое облегчение, хотя вид Тенегрива заставил его притормозить. Однако же огромный чёрный зверь, отсутствовавший на своём посту, когда Брин только начинал спускаться с горы вдогонку за Дельфиной, лишь бросил на него скучающий взгляд, прежде чем вновь уставиться на двери здания. Это вынудило Бриньольфа ускорить шаг. Отворив и захлопнув тяжёлые двери, он поспешил вперёд по коридору — в то крыло, где он в последний раз видел Фрейю и где стояли кровати. Эсберн сидел у самой дальней из них, печально глядя на нетронутый поднос на прикроватной тумбе. Затем его полный отчаяния взгляд переместился на кровать и неподвижное тело на ней, но, стоило Эсберну увидеть вора, как его лицо прояснилось. Старый Клинок выглядел исхудалым и изредка покашливал, но, за исключением этого, он был вполне здоров — или, по меньшей мере, чувствовал себя таковым, раз он пытался ухаживать за Фрейей. — Всё ли в порядке у Дельфины? Откинув капюшон, Бриньольф взъерошил волосы и стряхнул с них снег, который полетел на каменный пол. В узком проходе наверху мелькнул Седобородый, но вор не подал виду, что заметил его. — Она жива-здорова и уже плывёт в Солитьюд. Мы пересеклись по пути в Виндхельм. — Он посмотрел на Фрейю, что всё ещё лежала к ним спиной. Лёгкие подъёмы её тела на вдохах создавали впечатление, будто она спит, но Бриньольф сразу раскусил притворщицу. Довакин прекрасно слышала их разговор; а слушала она его или нет, было совсем другим вопросом. Эсберн хмыкнул. — Так ей, во всяком случае, будет меньше хлопот с талморцами и легионерами. Ульфрик не имеет ничего против Клинков. Меня лишь беспокоит, что она может не найти лодочника, который согласится переправить её в Солитьюд из Данстара — под покровом ночи и без ведома портовых стражников. — Золотом и серебром вымощено не меньше дорог, чем булыжником, — пожал плечами Бриньольф. — Я дал Дельфине доступ к тайникам Гильдии воров и к домам наших союзников. А ещё нечто вроде грамоты. Если на неё вдруг нападут в дикой местности, то любой уважающий себя вор, которому удастся выжить в стычке, будет обязан не только оставить Дельфину в покое, но и оказать ей любую помощь, если таковая потребуется. К тому же у нас есть форпосты во всех крупных городах Скайрима. Она отыщет помощь даже в Солитьюде. — В этом драконьем логове, — мрачно вздохнул Эсберн, — как я его называю. Плохо, что я не поехал с ней. — Верь в неё. Дельфина стойкая — её так просто не сломать. Но если что-то всё же пойдёт не по плану, то у Клинков останется надежда в лице тебя. Это не шибко утешило Эсберна. — Ты уверен, что никто из твоих людей не предаст её? — Вероятность такого крайне мала. Соловьи — это уже не миф; тайна нашего существования была раскрыта, и история о смерти Мерсера разнеслась по всей провинции. Хотя кто-то из Гильдии наверняка проболтался, но то, сколько воров из разных холдов узнали об этих событиях, наводит на определённые мысли. Возможно, тут не обошлось без Госпожи Удачи. Ведь именно ей мы вверили свои души. — На этих словах улыбка Бриньольфа помрачнела. — Чтобы предать Ноктюрнал, нужно быть полным идиотом, и в конце она всё равно забирает своё. — Долг перед Даэдра — это дело туманное; меня больше волнует гражданская война и Альдмерский Доминион. Есть ли какие-то новости из-за границы? Потянувшись к подносу, Бриньольф взял сладкий рулет, хоть аппетита у него не было. Он отломил кусочек от лакомства и стал разминать его кончиками пальцев. — Братья Бури и имперцы начали открытую войну. Эсберн резко втянул в себя воздух. — Когда? Где… — Легион успешно захватил форт Дунстад через неделю после осады Вайтрана. В результате этого участились стычки между патрулями, особенно на границе Фолкрита и Рифта. Балгруф официально объявил, что Вайтран поддерживает Империю. Затем Туллий передал Ульфрику сообщение в духе «сдавайся — или пеняй на себя». Ответом Ульфрика стало вторжение в Хьялмарк. Брин надкусил рулет, стараясь зацепить побольше густого сладкого крема по центру. Эсберн же просто сидел без движения, захваченный мыслями, что были отнюдь не из приятных — судя по тому, как углубились морщины на его лбу и вокруг рта. — Когда Империя направит все ресурсы на подавление восстания, талморцы тут же нападут на Сиродил, а затем и на Скайрим. — А если Туллий потерпит поражение, то Альдмерский Доминион всё равно может напасть на Империю, и Ульфрику не будет до этого дела. И тогда Скайрим станет следующим. Талмор побеждает при любом раскладе. Его слова вынудили Фрейю, которая всё это время лежала, точно каменная статуя, слегка пошевелиться. Бриньольф жестом велел Эсберну оставить их вдвоём, и старик, с секунду поколебавшись, вышел из комнаты. Придвинув свой стул поближе к кровати, Бриньольф стал ждать. Наконец, расправившись с рулетом, он заговорил: — Ну что, детка, куда двинемся дальше? Ты готова? В день, когда зелёный дракон улетел вместе с Алдуином, она ещё долго стояла и смотрела им вслед. Но с того момента, как она вернулась в монастырь, Фрейя ни разу не всхлипнула и не проронила ни слезинки. Она просто ушла в себя — настолько глубоко, что до неё было не достучаться, как ни старайся. Бриньольф прождал три дня, в которые его подруга ничего не ела и не пила, прежде чем осознать: если он не уедет прямо сейчас, то всякая надежда на встречу с Дельфиной будет безвозвратно потеряна. «Фрейя, ты сильнее этого», — прошептал он ей в утро своего отбытия. Её светлые волосы совсем распрямились, лицо осунулось от гнетущей печали, скрывающейся за её непроницаемой маской. «Я хорошо знаю ту женщину, которую встретил на рифтенском рынке. Ей знакомы поражения, знакомы потери. Но ещё она умеет подниматься с колен и идти вперёд. Так что, прошу, вернись ко мне — ведь я за тобой вернусь». Он подождал ответа, но Довакин больше не шевелилась. — Ты стопудово что-то ела и пила, раз ты ещё жива. Подозреваю, что в противном случае твой Тенегрив разнёс бы весь Высокий Хротгар, чтобы добраться до тебя. А значит, ты почти у цели — или же где-то рядом. Хочешь — спасай Скайрим, хочешь — не спасай; лично меня это не волнует — во всяком случае, не так, как ты. — Вытянув руку, Бриньольф сжал её плечо и ощутил, как её худенькое тело еле заметно задрожало. — Детка, я здесь. И я правда люблю тебя, — сказал он прежде, чем успел задуматься, и проглотил твёрдый комок, внезапно перекрывший ему горло, — если это что-нибудь для тебя значит. — Со смерти Галла утекло много воды, но в Довакин было что-то от него, что-то давно утраченное, но вернувшееся в новой оболочке. Они были не просто товарищами или согильдийцами, а закадычными друзьями, как говаривал сам Галл. И могли бы стать кем-то большим, но любить её как женщину означало бы принять всё, что из этого проистекает — о нет, Последнюю Драконорождённую мог полюбить только храбрец. В качестве друга он мог быть рядом с нею вне зависимости от обстоятельств. А если бы он стал её возлюбленным, то он, возможно, запер бы её в хранилище Цистерны вместо того, чтобы позволить Фрейе следовать за судьбой, что бы ни ждало её в конце. Поэтому они остались закадычными друзьями. Брин чуть не упал со стула, когда её холодные пальцы коснулись его руки. В этот момент он осознал, что Фрейя плачет. Не разрывая контакта, Бриньольф пересел на кровать и своей мозолистой ладонью погладил её по волосам. — О, Брин, он уже не вернётся, — всхлипнула она. — Возможно, — пробормотал он, и Фрейя заплакала ещё пуще. В рыданиях, что она заглушала свободной рукой, не было ничего утончённо-романтичного, вопреки поэмам и балладам бардов и выступлениям приезжих актёров. Это была чистая агония, сырая и неподконтрольная, от одного вида которой хотелось завыть. Наконец, её плач утих; измученная и с потухшими глазами, Фрейя выглядела хуже, чем когда-либо. После долгого молчания Бриньольф уже задался вопросом, не было ли это лишь верхушкой айсберга, как вдруг она заговорила. Или, точнее, закаркала, ибо её голос настолько охрип, что Брин с трудом мог разобрать слова. — Ты слопал мой сладкий рулет. Если б он улыбнулся ещё шире, у него бы треснуло лицо. — Да, детка, каюсь. Она с усилием встала с кровати; Фрейины волосы сплелись в один большой колтун, а её ключицы, не закрытые рубашкой, выступали резче обычного. — Теперь ты должен найти мне новый. — Прямо-таки должен? — Да. А я пока приму горячую ванну. После чего отправлюсь искать Партурнакса. Эсберн сообщил мне, что Седобородые сообщили ему, что он вернулся. — Я пойду с тобой. Просто чтобы убедиться, что тебя не сдуло горным ветром. Ты худая, как тростинка. — Не преувеличивай, — фыркнула Фрейя. Но позже Брин отметил, что она послушно съела всё, что он ей принёс. Поскольку старцы были заняты ремонтом разрушенного заднего двора, ни у кого не нашлось времени починить мост. Бриньольф успел пожалеть, что он вообще что-то съел, когда Фрейя встала позади него и перенесла их на другую сторону обрыва с тошнотворно-головокружительной скоростью. Топчась на месте и потирая руки от холода, Брин принялся терпеливо ждать девушку под одной из высоченных скал, образующих узкий проход к Глотке Мира. Жаль, что он не захватил с собой второй меховой плащ, ибо мороз здесь стоял лютый — даже для норда. — Ты узнала то, что хотела? — спросил он, когда Фрейя наконец вернулась. Она одарила его понимающим взглядом. — Я не стала спрашивать, где Алдуин. — Она выдавила из себя лёгкую улыбку и, дождавшись, когда голос перестанет дрожать от накативших эмоций, продолжила: — К тому же Партурнакс спас мне жизнь — при содействии Акатоша, — и я задолжала ему благодарностей. Но да, я получила то, за чем пришла, то, что я хотела узнать ещё до… до встречи с Алдуином. — И это..? — уточнил Бриньольф. — Сперва мне надо посоветоваться с Арнгейром и Эсберном, но, поскольку речь идет о Древнем свитке, я предполагаю, что путь наш лежит в Коллегию Винтерхолда. — Постой-ка. Вот на этом месте поподробнее! Какой ещё Древний свиток? — Древние свитки были чем-то легендарным; однажды Галл вышел на след одного из таких, но быстро потерял его и опустил руки. Брин наполовину считал их выдумкой скальдов, которую те изменяли и приукрашали с каждой новой эпохой. Фрейя остановилась посреди крутого спуска и, обернувшись, посмотрела на него снизу вверх. — Много веков назад, в Войну драконов, герои-норды победили Алдуина с помощью Крика, созданного смертными, и Древнего свитка. Партурнакс считает, что, если я достану Свиток, это позволит мне увидеть прошлое и выучить тот самый Крик. — Почему этот Крик так важен? — Потому что я должна выиграть войну, — со спокойной уверенностью произнесла Довакин, и её глаза блеснули, будто освещая её изнутри. — Ульфрик, Туллий, талморцы — все они понимают только язык силы, и у всех есть армии. Так что, если я хочу быть услышанной, мне понадобится своя. А собрать её можно только с Драконобоем.