Dragonrend

Конечно, заклинания смертных имели свои ограничения, когда дело касалось драконов. Но это уже было мне известно — и не особо помогало усмирить ярость моей драконьей души. Стоя в тени смотровой башни, я отчаянно пыталась сосредоточиться, параллельно борясь с адской болью в ушах и воздействием Матери Ночи. «Убей его», — свистел в воздухе её невесомый шёпот. Я ощущала её у себя за спиной, и вон на том высоком уступе, и чуть правее, у ствола дерева. Она была везде, и на мгновение мне показалось, что мир проваливается в Пустоту — либо же Пустота наводняет собой мир. «Та, что рождена богоубийцей и принесла клятву Отцу Ужаса». «Не вмешивайся», — гневно подумала я. Эта роль была предназначена Бриньольфу: именно ему я поручила оборвать жизнь Пожирателя Миров. Он уже давно прятался там, наверху, в ожидании моего знака. Если кому и удастся похвастаться убийством бога, так это Ноктюрнал, и если я правильно всё рассчитала, то кроме этого она ничего не получит. Ибо никто не способен сдержать Бога-Дракона Разрушения, даже Принц Даэдра. Только Ситис… «Ты надо мной не властна». Её смех прошиб меня насквозь. «Ложь. Ты чувствуешь это даже сейчас — жажду крови, голод Пустоты». «Уже не так, как прежде». И всё же мне понадобилось больше самообладания, чем когда-либо, чтобы не нанести ему смертельный удар и отступить сразу после того, как я причинила достаточно боли. Пару раз я чуть не потеряла контроль. Вытерев мокрые пальцы о свой холодный, развевающийся на ветру плащ, я подняла меч на уровень груди и отвела его вправо. Этот оглушительный рёв Алдуина стал для меня неприятным сюрпризом; я совсем забыла нашу битву с Хевнораком, что показала всю мощь драконьего голоса. Хотя, возможно, так кричать умел только сын Акатоша. «Я — бог, и со мной шутки плохи», — в очередной раз напомнил он мне. Но я была так близка к своей цели. Если бы он только знал, чего я хочу. Заплатить смертью за жизнь. Обменять одну жизнь на другую… — ГОЛ НИР ДУ! Алдуинов ту'ум взорвался кроваво-багровой вспышкой. Я напряглась всем телом, готовая отскочить в сторону, однако вместо того, чтобы устремиться ко мне, Крик просто впитался в землю. «Какого Обливиона..?» «Нир» означало «охота», «Ду» — «пожирать». Но слово «Гол» мне было незна… Первой подсказкой стало мощное землетрясение. Острые выступы ближайших скал отломились и упали, разбиваясь вдребезги. Смотровая башня зашаталась в лучах утреннего солнца, что выглядывало из-за неё. В воздухе раздался странный звук. Это звучало как… — Во имя Девяти, — ахнула я и, обернувшись, увидела, как с отвесного склона Монавен, подобно злому водопаду, низвергается белый поток. Лавина. Значит, не я одна сдерживала свои силы, и теперь Алдуин решил убить нас всех. Партурнакс взмыл в небо, и я увидела, как Седобородые бегут навстречу близящейся катастрофе. У меня проскочила краткая мысль присоединиться к ним, но тут из-под земли у моих ног вырвался каменный столб. Мой капюшон и маску обдало градом мелкого щебня; что-то острое попало мне в глаз, и я отпрянула, еле увернувшись от каменного шипа, который чуть не проткнул мне живот. Я уже видела такие раньше: в пещерах и извилистых тоннелях глубоко под Скайримом. Но никогда — в открытых местах, и уж точно не вырастающими из земли с такой умопомрачительной скоростью. Второй шип вонзился мне в плащ и потянул меня назад, пока я не ослабила застёжки и не сдёрнула его. Гора затряслась сильнее; позади меня разнёсся шквал Криков, и пропитанный магией болезненно ледяной воздух загудел. Везде, куда ни глянь, из земли вырастали колонны, похожие на наконечники копий. Выполняя волю ту'ума, земля действительно охотилась за мной в неистовом танце на выживание, где я пыталась отвоевать хотя бы толику пространства, лавируя меж расколотых стен из острых каменных зубьев. Путь к ступеням Высокого Хротгара, где я могла обрести хоть какую-то защиту в виде ровной поверхности пола, Алдуин мне отрезал. Пока земля у моих ног вздымалась и клокотала, точно живое существо, каменные шипы всё продолжали множиться. Рухнули два или три дерева. Я споткнулась и напоролась боком на заострённый верх одной из растущих колонн, прежде чем откатиться в сторону, потеряв кусок кожи и плоти. В какой-то момент я уже сбилась со счёта, сколько раз я падала. Кольцо Бриньольфа на моём пальце нагрелось, отчаянно латая раны и ушибы на теле. Моё горло сдавил страх; всякий раз, когда я прыгала, крутилась, уклонялась и пригибалась, одним только чудом спасаясь от смерти, я ощущала жжение в мышцах. Я не могла продолжать в том же духе. Бежать было некуда: меня зажало со всех сторон. Треклятый ту'ум даже не думал ослабевать, и, что самое ужасное, мне было нечего ему противопоставить. Я вспомнила о Бриньольфе, сидящем наверху, и почти услышала, как он безмолвно умоляет меня изменить свои планы, дать ему хоть какой-то сигнал к действию. На миг я выцепила взглядом Алдуина. Он отступил к высоким воротам с противоположной стороны. Земля вокруг него была цела и невредима. И тут я поняла, что могу сделать. Шанс был ничтожным — лишь крупица вероятности. Однако я за него ухватилась. — ТИД КЛО УЛЬ! В каком-то роде это напоминало лабиринт Шалидора, только живой, подвижный и угрожающий убить меня на каждом шагу, пока я пыталась спасти свою шкуру. Но теперь Время было на моей стороне. Я ринулась вперёд, сквозь парящие в воздухе облака пыли и мелких осколков, мимо вращающихся по спирали колонн, через зазоры между каменными глыбами. Те из них, что были достаточно низкими, я перепрыгивала. Я миновала заснеженную лестницу, ведущую к вершине Монавен, и погасшую жаровню. Снова скользнула в тень смотровой башни. Затем пробежала по стволу упавшей ели и чуть не наступила на скрытый под её ветками каменный вырост, когда прыгала вниз; меня спасло чистое везение. Наконец, я оказалась на свету, который отражался от бронзовых дверей и огромной морды резного дракона, слепо взиравшего на нас свысока. Здесь, ближе к концу, лабиринт изгибался, и его длинные, мощные колонны были наклонены вправо. С каждым проходящим мигом моё сердце колотилось всё безумнее, а грудь всё сильнее сжималась. «Отсюда должен быть какой-то выход, должен…» И я нашла его — маленькую щель, образованную более узкими колоннами. Используя ножны и меч вместо тарана, я начала изо всех сил кромсать булыжник и прорубать себе проход, в то время как шелковистое облако каменной крошки медленно оседало на землю. Когда я расправилась с этим, путь к Алдуину был открыт. Испещрённая буграми земля вздулась и покрылась трещинами, внешне похожими на вены — но я уже оставила их далеко позади, устремившись к воротам и пробежав мимо двух последних каменных шипов, что обрамляли собой падшего бога вместе с его обнажённым клинком. Мой собственный клинок блеснул на солнце — чёрно-алый близнец Соловьиного. Серая пелена ту'ума начала спадать, её нити — расплетаться, а Время — рваться на свободу. Магии оставалось на считанные секунды. Расстояние до Алдуина всё сокращалось. Времени хватало на один удар. Я выбросила руку вперёд, нацелившись на его горло, не защищённое доспехами Клинков. Дуэль была проиграна, но сын Акатоша не привык сдаваться: он всегда бился до конца. В золотых глазах вспыхнули вызов и отчаянье, и Пожиратель Мира нанёс ответный удар, целясь мне в сердце. Мы оба промахнулись.

***

Всё произошло так быстро. Время снова ожило и превратило мир в дикое буйство красок и движения. И вдруг, в последний момент, остриё Фрейиного меча повернулось. Алдуин ахнул. Меч пролетел у него под подбородком и со скрежетом, похожим на страшную песню, своим чёрно-красным лезвием задел верхнюю пластину его наплечника. Откатить всё назад уже было нельзя; Алу оставалось лишь принять на себя всю массу её тела, в то время как его клинок пронзил Фрейин живот с громким хлюпающим звуком, который он никогда не забудет. Меч вошёл в неё на полдлины. Его заострённый конец чёрным зубом торчал из спины Довакин, покрытый густым слоем блестящей крови, от которой на морозе исходил слабый пар. Даэдрический меч с глухим звоном упал на заснеженную землю. Фрейя ухватилась за плечо и руку Алдуина, сжимающую Соловьиный клинок, и они оба опустились на колени. Охваченный ужасом, сын Акатоша попытался отстраниться, но не смог: Фрейя слишком крепко держала его руку, а её тело уже начало извиваться в конвульсиях. Когда он скинул с неё маску и капюшон, её белые зубы были стиснуты, горло — судорожно сжато в попытке подавить мучительные крики, и всё равно она издавала такие жуткие звуки, колотясь в агонии о его доспехи… Кровь стекала вниз по мечу и уже дошла до рукояти. — Ты промахнулась, — потрясённо-неверяще выдохнул он и приобнял Довакин, чтобы она не упала, чувствуя себя совершенно беспомощным и бесполезным. — Ты промахнулась… Слышать её сдавленное, хриплое дыхание было невыносимо. Казалось, оно исходило из преисподней. Возможно, оно останется с ним навсегда. — Нет, — наконец произнесла Фрейя низким, осипшим от боли голосом. И тут он понял, что именно она натворила. От осознания масштаба её поступка Алдуин чуть не отшатнулся назад. — Дважды… — поморщившись, она с усилием сглотнула и сильнее оперлась на его руку. — Уже дважды я тебя пощадила. Твоя жизнь… — Фрейя напряглась, борясь с незримой волной боли, пока самое худшее не осталось позади. — Принадлежит тебе. Ты снова станешь богом. А теперь поклянись мне, клянись Акатошем… — Рука на его плече скользнула вниз, к запястью, и сжала его уже без прежней силы. — Клянись, что ты отдашь мне этот мир. — Ты хочешь купить его своей кровью, — оцепенело проговорил он. — Это всё, чего я желаю. — Она рассмеялась, но вскоре смех сменился приглушённым бульканьем. Из Фрейиного рта потекла кровь, и, когда Алдуин её вытер, она размазалась по щеке. Красное пятно напоминало изодранный ветром флаг. — Ты просишь слишком много. — Мы драконы. Довольствоваться малым… не в нашей натуре. — Она вытянула дрожащую руку — и уронила бы, если бы он не взял её в свою. Её прохладная ладонь коснулась его тёплой, влажной скулы. — Не плачь. Над их головами закричали птицы, и, подняв глаза, они увидели большую стаю воронов, тёмную и плотную, рисующую в небе изящные круги. Солнце всё ещё светило, но почему-то казалось очень далёким. На фоне бурлящего серебристо-серого вихря вспыхнули бледные звёзды. — Ноктюрнал и Азура, — вздохнула Фрейя, прежде чем вновь посмотреть на него. В её глазах зажёгся слабый огонёк. — Поклянись. Моя жизнь в обмен на твою, по оговорённой цене. Они всё-таки пришли за ней. Значит, вот кому достанется душа Драконорождённой. Алдуин обнял её крепче, стараясь не задеть меч, торчащий у неё из живота. — Я… — Он отчаянно пытался что-то сказать, но не находил слов. Алдуин не знал, что делать. Давным-давно он не смог исполнить свой долг, и теперь, когда он уже почти всё исправил, Фрейя умирала у него на руках, до последнего бросая ему вызов посредством жертвы, которой он никак от неё не ожидал. Она отдала всё — и просила того же взамен. — Клянись, — прорычала Довакин; её губы походили на кровавый порез на фоне белой кожи. — О Боги, дай мне свою клятву. Или поцелуй меня, — зашептала она, — в последний раз, и я отойду в мир иной. — Исцели себя. — Он собрался было вытащить из неё клинок, но Фрейя ему не позволила и только ещё сильнее поранилась. — Сразись со мной по-честному. Ты не можешь просить меня о таком, — в отчаянии сказал Алдуин. — Иначе никак, — тихо ответила она. — Я умираю, и он уже здесь. Ситис получит своего дракона. — Её глаза наполнились слезами, которые прорисовали две чёткие дорожки на её окровавленных щеках. — Я не убью тебя, если есть риск, что ты попадёшь в его лапы. Гортанные крики птиц наверху превратились в пронзительный визг; теперь стая кружила прямо над Драконорождённой, образуя нечто вроде купола. Звёзды увеличились в размерах, и в их мерцании появилось что-то неуловимо зловещее. У основания высокой, сверкающей на солнце ледяной стены, при помощи которой Партурнакс и Седобородые остановили лавину, медленно расползалась тень. Всё, до чего она доставала, чернело, за исключением стены, созданной драконьей магией — но даже та утратила свой блеск. Тень поднималась и закручивалась, как огромная волна, но вместо того, чтобы хлынуть вперёд, она жидкой ночью растеклась по земле, одновременно становясь всё выше и выше и принимая форму разинутой пасти. Внутри этой дыры парило что-то бесформенное — одна мощная сущность, вознесённая над плачем подневольных душ. — Это она. Пустота. — Фрейино лицо исказил страх. А затем она вскрикнула и забилась в конвульсиях. На снег брызнул фонтан горячей крови, затем ещё один. И ещё. Из неё буквально высасывали жизнь. Звёзды начали гаснуть, сумерки — сменяться непроглядной тьмой. Птицы метались среди теней, а те, что подлетали слишком близко и задевали чёрные шупальца, рассеивались, словно дым. Алдуин не слышал ни злобного смеха, ни коварного гогота. Однако веселье — необъятное, как горизонт — казалось, затопило всё вокруг. Оно витало в воздухе, пронизывало каждое колебание веток деревьев и кустов, отражалось в серебристом инее. Седобородые прижались к стене монастыря; Партурнакс сидел сверху, на крыше, расправив крылья в защитном жесте, и рычал так яростно, как никогда прежде. Тьма всё продолжала надвигаться — неспешно, но целенаправленно. Остановить её было не под силу ни Азуре, ни Ноктюрнал, ни самому древнему и мудрому дракону. Ситис превосходил их всех. — Обещай мне. Поклянись… — Фрейины глаза закатились так, что видны стали только белки; на миг она едва не утратила сознание, прежде чем резко очнуться. Он её терял. — Или проводи меня в последний путь. И тогда, поцеловав его, она умрёт, а он вновь станет Алдуином, драконьим Богом Разрушения. Если бы Фрейю забрали Принцы Даэдра, он вторгся бы в их земли, чтобы вернуть её. Если бы её душа улетела к Акатошу, то он бы её отыскал. А если б Алдуин поглотил её сам, она бы стала его частью, и в этом жутком конце можно было бы черпать некоторое утешение, поскольку из него исчезла бы неопределённость. Но оставить Довакин в этой тёмной бездне, навек привязанную к тому, кого она боялась и ненавидела и от кого стремилась спасти его самого, даже если это означало бесконечные муки… «Прости меня, Отец». Ал просто не мог этого допустить. — СЛЕН МУЛ ЛАС! Драконорождённую окутал белый с золотыми отблесками свет. Она была настолько слабой, что, когда он аккуратно извлёк меч из её живота, Фрейя лишь тихо пискнула. Из смертельной раны полилась кровь, но ту'ум быстро её остановил. На бледном лице девушки проступил лёгкий румянец, чья яркость росла по мере того, как она возвращалась к жизни. Наконец, Довакин открыла глаза, и Ал увидел в них её сердце, ибо она начинала осознавать, что именно он сделал. — Алдуин, ты… — Но тут её слова сорвались в крик агонии; рана опять открылась, и из неё снова хлынула кровь. — Нет! — Он надавил на рану, чтобы сдержать кровотечение. Фрейя зарычала и накрыла его руки своими, произнося заклинание Восстановления, однако золотистый свет магии распался на блестящие пылинки, что устремились в сторону бездны, которая теперь ползла на них с пугающей быстротой. Крик витал рядом с Фрейей и над ней, не в силах подействовать полностью, ибо ему мешала иная магия. Тёмные щупальца подбирались всё ближе, точно голодные языки, шипящие и извивающиеся. Несущий Смерть не собирался отпускать свою добычу. Чернота уже простиралась над их головами, бросая тень на всё вокруг. — Отдай меня ему. — Она была совсем без сил, так что Алдуин напряг свои и поднял Фрейю на ноги, пытаясь увести её как можно дальше от Ситиса. — Я должна выплатить долг, и, когда ты снова станешь богом, он тебя не тронет. — Ни за что, — отрезал сын Акатоша. — Нам некуда идти. — Они уже стояли вплотную к воротам, и за их спинами маячил сужающийся выступ с отвесным обрывом. Со смотровой башни летели чёрные стрелы и рассекали тьму, которая на время отступала, прежде чем активизироваться вновь. — Не надо бросать ему вызов. Он тебя убьёт. Это было чем-то новым для него — смешение любви и горя, безрассудная смелость ради другого, что не позволяла ему отступить даже тогда, когда надежды не осталось. — Ну и пусть. — В полной тишине, нарушаемой лишь низким свистом стрел — ибо птицы пропали, и даже ветер утих — Алдуин услышал себя даже слишком отчётливо. А затем мир снова погрузился в молчание, и, когда он заглянул в Пустоту, перед ним возникло лицо. …Алдуин… Их спасло солнце. Будто по щелчку, оно ожило и засияло так ослепительно, что его горячие лучи растопили снег. Поднялся дым, свет схлестнулся с тенью; воздух прорезал долгий крик, одновременно громкий и беззвучный. С высоты спустился гигантский дракон, сияющий, как изумруд, облитый чистым золотом. Его переливающиеся крылья заполнили всё небо от востока до запада, а из его груди вырвался свирепый рёв. Там, где он пролетал, оставался след из огня, который поджигал тьму, и Пустота начала отступать под его неумолимым напором. — Партурнакс, — выдохнул Алдуин. Или, вернее, это был его отец, вселившийся в тело брата. Значит, Акатош всё-таки не бросил его и не был слеп к судьбе своего первенца. Столкнувшись с силой и могуществом Великого Дракона Времени, Ситис был вынужден ослабить свою хватку на Довакин. Вокруг Фрейи затанцевал яркий свет, и ту'ум, наконец, дотянулся до её плоти. Она с облегчением прижалась к Алдуину, спасённая от боли, спасённая от смерти. Золотистый дракон встал между ними и Пустотой, но голос Ситиса было не заглушить. Он проплыл над ними, словно бережное напоминание: не спешите радоваться. Ты всё ещё моя. И будешь таковой до последнего вздоха. Это — всего лишь отсрочка. Тьма сгустилась и образовала высокую колонну из бурлящей чёрной дымки. А затем, столь же внезапно, она рухнула на землю и распалась на серые волны, которые, обессиленно испустив дух, растворились в воздухе. Всё было кончено.