Операция: фанфик в реальной жизни

— У меня не вышло, — бесилась Лана, — снова не вышло, твою мать! Я в третий раз провалялась там полдня, а на меня ни разу не села птица! А так старалась... Иногда реально забывала ненадолго, зачем лежала! Было завораживающе... Будто слух обострился: стали различимы все трески, шорохи, цвириньканья и стрекот. Лежать было неудобно в край, конечно, тело ломит, будто поспал на опилках, но ощущения странные... словно бы я там потерялась? Или наоборот нашлась? Сложно выразить словами вот это чувство... — Преисполнилась, — охарактеризовала я. — Времени на большее нет, достаточно, ты прошла. Горжусь, умница. Переходим к новому уроку: самоконтроль. Жизнь – сложная штука, тебя ждет немало дерьма, к нему нужно подготовиться. Для того, чтобы в психах не наломать дров, хорошо бы установить несколько важных правил. Правило номер один, по твоему мнению? — Пусть будет: «не злоупотреблять даром по глупостям». — Второе: «Обдумывать глобальное решение, касающееся жизни людей, человечества, планеты и мира». Короче, перед тем, как уничтожать Галактику – подумай, а лучше вообще не делай. Третье: «Не надейся на воскрешение». Четвертое: «Отдели разрушительные чувства от действий». Держи в узде гнев, раздражение, ненависть и далее, это обсуждалось ещё давно, но повторение – мать учения. Пятое: «не забывай: ты – человек». Усекла? Лана кивнула. — Тема последнего основного урока: умение проявлять жестокость. Будучи относительно мирным человеком, сложно решиться на убийство... Хотя, стоп, ты взорвала целую организацию с сотней невинных людей, точно! — иронизировала я. — К тебе это не относится, как погляжу. — Мне жаль! Я жалею об этом. Надо было выбрать тактичный подход, грохнуть виновного, а не пешек... — Не буду раздувать слона: просто знай, что иногда, в крайних случаях, приходится поступать радикально... Кстати, придумала, что подсунешь следующей Лане? Или будешь действовать по моему готовому сценарию? Ученица конкретно забуксовала, замялась: — Только без расчленения своих друзей. А нам обязательно встречаться? Может, лицо поменять или типа того? Зачем ей видеть меня? Нас и так двух с башкой хватает, надоедать скоро начнет своя физиономия. Вдобавок я бы не хотела усложнять той себе жизнь, подвергать опасности, хотя, да, да, в курсе, что надо... — Без наставника мы никогда не сможем развить способность. Я нужна именно для этого... Внезапно со скрипом бахнула дверь, мы оглянулись: на пороге воссиял бомж в спортивках. Господи, какие люди! Здесь он жив-здоров, это так прекрасно... Сейчас растаю... — ВЫ ЧИТАЛИ НОВЫЙ ТОМ МАНГИ? — заверещал Ято, возбужденно размахивая руками. — Юкине сбрендил, проблем до потолка, и мне скоро их разгребать!* Какой ужас! Я ЖЕ ТОЛЬКО СТАЛ БЕЗМЯТЕЖНЫМ БОГОМ СЧАСТЬЯ! — Ну так что ты хотел, это канон, тут не поспоришь. Терпи выдумки сценаристов, — поиздевалась Лана, Ято побежал навстречу и страдальчески обнялся, точнее, схватился, как за спасательный круг. Я плюхнулась на стул, равнодушно пролистнула смс-ку от Дазая и, пока друзья заняты, вслух от души выматерилась. — О, Лана-2, как далеко ты пропадала? Ты что, нашла парня? — вы что, повернутые? А ну, не лезь в мой телефон, не лезь!... А, плевать. — Ооо, сколько тебе строчит Дазай! Правильно, игнорируй этого жалкого смертного, самоубийцы тебя не достойны! Может, мне поговорить с ним? Он забывается! Я скривилась в неловкой улыбке. Вот как, да? А перед свадьбой ты по-другому пел... — Все-таки я соскучилась по тебе, Ятусик, — снисходительно взъерошила гладкие, густые волосы Бога, блестящие, теперь – ухоженные. Жизнь относительно состоятельного божества дает о себе знать – даже цвет лица посветлел. — Как твоя карьера художника? — А? Что? Я? Художник? Не смеши... — напрашивался на похвалу парень. Черт, он ниже или я выросла? — Естественно. Все уважаемые Боги имеют хобби, которое прославляет их ещё больше. Начни рисовать мангу, картины, натюрморты. Ты талантлив и трудолюбив, у тебя получится, — крючок заброшен, желание добиться уровня «уважаемых Богов» подстрекнет тягу к творчеству. Не то чтобы мне было не все равно... Что это – привычка? Автоматическая настройка параметров, срабатывающая при совершенном безразличии к миру защитным механизмом? — А это идея..! Лана-2, ты – чудо-о-о-о! — растрогался Ябоку, прилипнув уже ко мне. Я вдохнула чужой, незнакомый запах, обняла в ответ, пытаясь искренне наслаждаться мгновением. Ты был отличным другом в любом мире. — О, у тебя новые духи? Ты так приятно пахнешь, знаешь... Но мне не нравится, когда ты начинаешь меня обнюхивать. — Да, — согласилась я, невозмутимо отталкивая ладонью наглючую рожу. — Посидим чуток. Стаканы зазвенели, наполняясь какао. Свой ленивым взмахом я наполнила вином тридцатилетней выдержки. Прямиком из винной здешнего президента. Жиртрест не обеднеет, итак харю отожрал так, что в экран скоро не влезет. — Лана-2, ты пьешь кабы не больше Чуи! Выпей какао, не выпендривайся! — Отвянь, — вальяжно пресекла я, пригубив. Вкуса в любом случае не чувствую. — Где он, к слову? — А, сейчас из кухни придет. Еле уговорила взять выходной! Прикинь, на работе ночует через каждые два дня... Скоро Новый Год! Рождество! — невелика проблема... — Ято, я должна буду стать Анонимом для альтернативной себя. Как думаешь, будет разумным повторить план Ланы-2? Я, честно сказать, не знаю. Не хочу вредить себе. — Хм-м, — задумался Ято, подув на локон челки, достающий до кончика носа. И, поправив дырявый потрепанный платок на шее, ответил: — Всем приходится через что-то пройти, чтобы измениться. Следующим в разговор вмешался Накахара, с бутылкой красного и двумя бокалами. Так, лицо вытягивается – удивлению от прироста присутствующих нет предела. — Э? Когда вас стало так много, чёрт возьми? — опешил несчастный, рассчитывавший на романтический просмотр кино. — Может, добровольно исчезните? — Брось, садись с нами, Чуя, — проворковала Лана, моментально поглупевшим от очарования личиком. — Налью лучшее вино, — я смилостивилась: уж больно хотелось поржать с подкатывающей сестрицы. — Пробуй. Он с досадой спрятал личные атрибуты, с неохотой опустился на пол, как все собравшиеся, принял бокальчик. Сегодня Накахара, вопреки выходному, в рабочей, родненькой для фанатов, базовой форме: в жилет с треугольным вырезом, рубашке и деловых штанах, однако без короткого пиджака. «У тебя отличный вкус» — смс-кой заметила я. Лана прочла, подняла от телефона глаза на меня, пошло ухмыляющуюся. Не сдержавшись, я двусмысленно подмигнула. — Неплохо, — со знанием дела кивнул парень. Ято заканючил, подвигаясь: — Налей и мне, и мне, я тоже хочу! Я ТОЖЕ ХОЧУ! — Не ори, бомж немытый, тебе до искусства гурманства как до Луны с твоим вкусом, — презрительно поморщился тот, провоцируя на боевые действия. Всё, будет жарко: Ято отвесил до колен челюсть. — Рот прикрой, муха залетит. — ЧТО ТЫ СКАЗАЛ ПРО МОЙ ВКУС?! — взъярился Ябоку, схватил бутылку, которую я по глупости создала для антуража, откупорил и выхлебал с горла. И не захлебнулся, главное... А жаль. — СЛЫШИШЬ! БУТЫЛКУ ПОСТАВИЛ, ЧМО! — накинулся Накахара на Ято, вмазал подсечку от доброты душевной под колени, сбивая с ног. Бог, смахивающий на типичного русского алкаша, грохнулся. С таким выразительным шумом в основном роняются шкафы, а с объемом мата – на ноги. — Ах, как хорошо дома, — единогласно заявили мы с сестрой и чокнулись: и кружками, и умом, потому что она была абсолютно довольна, видя, как два придурка готовы друг друга прирезать у нас на глазах за банку винца, а у меня другого выбора не оставалось, как согласиться. Фиолетово так-то, пусть дерутся, смысл вмешиваться... — Беру слова назад: выбор ужасный. — Лучше алкаш, чем маньяк-самоубийца. — И, кстати, налакивающийся не меньше. — ПУСТИ, ТВАРЬ! — заверещал не своим голосом Ято, под правым глазом коего взбух синяк с кулак Чуи. М, скоро почернеет. — Ну да. — СУЧИЙ СЫН, ТЫ ВЫЛАКАЛ ВСЮ БУТЫЛЬ! ЭТО ВИНО СТОИТ ДОРОЖЕ ТВОЕЙ НИКЧЕМНОЙ ЖИЗНИ! — врезав оплеуху, Накахара попытался подняться, но Ято рывком потащил оппонента на себя. Новая порция оглушительного катания по полу. — ДЕРЬМО! — САМ ДЕРЬМО! — Чудесно. — Быстро развезло. — Даже очень, — согласилась со мной Лана. — Сделаешь попкорна? Я пока их разниму. Поддерживая на лице усмешку захмеленного, я, ловко увернувшись от сцепившихся кубарем авторитетов (криминальных и религиозных), пришлепала на кухню. — И тут слышно... — из-за стены вовсю разразился внушительный крик сестрицы, дословно цитируемый как: «СИДЕТЬ!». Засунув в микроволновку упаковку, лишь потом я увидела, как привычно беру узкую кружку с жирафиком из навесного комода.

...«— Женушка-а, я приготовил для тебя восхитительный подарок! — улыбка, счастливо растягивавшаяся до ушей, мало кому предвещала чего-то хорошего. — Мы заявку всего-лишь три дня как подали, — зевок, потягивание в рубашке на голое тело. Не хочу вылезать из нагретой постели. Я сонно занырнула под слой одеял с головой, поразительно нежных. — Смотри, передумаю, «муженек»... Сколько время?.. — Восемь утра, — с готовностью обрадовал основатель новой ячейки общества, воссияв ясным солнышком. — Открой глаза, моя милая, не вынуждай использовать запретный приём. — Ну-ну, — не сомневаясь в бронебойной силе одеял, поежилась я. Ага, как же... Теплый кокон со змеиной внезапностью бессовестно схватили, резко сдавив вокруг талии. Барахтанья и беснования тщетны – женишок слишком умен... — Ладно, встаю, — вздох. С торжественным пафосом вручался сверточек: — Прими сей дар, обошедшийся мне в целое состояние. Я приняла, с огромной осторожностью развернула: размером «дар» был не больше коробочки для обручального кольца. — Это... серьга? — на подушечки пальцев лег желтенький жирафик в больших красных пятнышках. Окантованный серебром, с забавными чебурашьими ушами и наивной, круглой мордашкой, практически идентичен жирафу с чашки, подаренной Дазаю в день Рождения. — Могу я надеть её на тебя? — прищурился он, протягивая руки. Невозможно устоять против взгляда, переполненного игривостью и нетерпением. Что, сегодня воспользуешься всеми приемами, что у тебя припасены? Негодник. Щелкнула застежка. — Оригинально, — жирафик мило телепался. — Немного по-детски, но... сойдет. — С ней ты прекрасна. Носи, не снимая. — Чтобы отпугивать окрестных мужчин несерьезностью имиджа? Тогда всегда пей из своей кружки, чтобы выглядеть не менее нелепо... Так, стоп, а без серьги, я, значит, не прекрасна?! — Как прикажешь-... — Ну я тебе щас дам»...

Я не смогла оставить на улице взятую из головы копию памятного шмота. Слабачка. Как тяжело принимать решения, когда очень нужно. Ладно, останется последним напоминанием. В раковине скопилась, без преувеличения, гора посуды, в сущности построенная из кастрюль и сковороды гением случайности. Решив заодно побаловаться домашней работой, я щелкнула, чтобы на фоне айфон включил рандом-песню из плейлиста. Когда же мне доводилось мыть посуду?.. Ах, ещё в тот день, четырнадцатого февраля, кажется? Именно, мы устроили пирушку, назвали гостей и пили до рассвета, а потом не могли оклематься. Помнится, пришлось отволакивать, как едино стоящему на ногах, всех по домам, в полудурном состоянии спустя час разгребать бардак – воняло перегаром неимоверно. Тьфу, чёрт, с какой стати я решила начать употреблять алкоголь чаще, чем по праздникам? Впрочем, сейчас без разницы, пить или нет... I stay up every night

Я остаюсь каждую ночь

I should've thought twice

Я должен был дважды подумать,

when I put our lives on the line.

когда ставил наши жизни рядом.

Руки, замерзшие в ледяной воде, прекратили соскабливать гречку от стенок тарелки. Будь проклят момент, когда со скуки захотелось выучить английский. Разрезая сосуды, пробивая лёгкие в порыве беспощадного убийства, каждое слово разрывает подобно шипам самого ядовитого цветка. Я ненавижу эту музыку. Ненавижу эту музыку. Я ненавижу мыть посуду, находиться в этой квартире и смотреть на чужих друзей. Мне плевать на Новый год, я чхала на все новогодние традиции и я ненавижу осознание, что не радуюсь, как они, беззаботно и счастливо. Ни с чем не мирюсь, не витаю в безоблачных мечтах, не умею больше веселиться. I'm a mess.

Я запутался.

Уничтожить Лану-3. Времени слишком мало. Скоро она о нас вспомнит, а здешняя Лана только недавно задумалась, каким станет наставником. Окружающие меня люди – идиоты. Да и я недалеко ушла. Подавно хуже – никто из них не совершал то, что совершила я. Принижая в воображении окружающих, тщетно пытаюсь представить, что есть в жизни кто-то омерзительнее меня, пусть на самом деле из всех присутствующих именно мне нужно извиняться за беспросветную слепость. За неспособность отстаивать себя, за страх за свою никчемную, ничего не стоящую жизнь инструмента, блядского инструмента, поддавшегося на выбор себя, а не мира. Разве не вызывает отвращения человек, всегда позиционировавшийся нравственником, но представ перед шансом спасти миллиарды умирающих в зловещей агонии людей, резко побледневший, оборвавший проповеди и, как крыса, жалко попятившийся к выходу? Разве не вызывает отвращения человек, у которого хватило наглости прийти к этим людям в другой жизни: смотреть им в лицо, советовать, как распоряжаться временем, пить с ними за «мир во всём мире», обсуждать погоду и материть друг друга? Будто и не было ничего. Будто ты и не обрывал их существования, будто вообще ни в чем не виноват. Будто и не было этого никогда. Но ты все такой же притворный ублюдок, хочешь того или нет, читаешь морали: не обижаешь ближнего, не крадешь, не убиваешь. Правда, теперь не потому, что так учила мама, сгоревшая вместе с отцом по твоей вине в Петербурге, а потому, что лицемерное стремление отмыться от крови крепится где-то на подкорке. Все вы мертвы, город, в котором вы живете, выжжен до основания, а люди, которых вы любили, мучительно погибли вместе с вами. Не помните? Не знаете? Не видите? Не повод уговаривать, что этого не было вовсе. You're the only hope that I hold inside.

Ты единственная надежда, которую я храню внутри.

Мне нужно как можно скорее убить её... Скорее бы желаемое исполнилось. И тогда, возможно... The self-destruction, the damage I've done.

Саморазрушение, вред, который я нанёс.

You're the reason I'm still alive.

Ты причина, по которой я все еще жив.

Возможно, ничего не будет напрасно... Я вздрогнула, выпустила губку и обернулась. — Приветик, Лана-2! — от неожиданного звонкого приветствия я подпрыгнула на месте, врезавшись затылком об угол тумбы. — С-с-с-с-с-су-у... — скрежетнув зубами, процедила я и в ярости гаркнула на возникшую из ниоткуда жалкую пародию на неповторимый оригинал: — Ещё раз ты будешь следить исподтишка – помяни моё слово, я сделаю с тобой что-нибудь ужасное... — Жду не дождусь! Но, вообще-то, ты уже сделала. Ты совсем не отвечаешь на мои сообщения! — разнесчастно всхлипнул Дазай. Может, и ему двойку к прозвищу приписать? Раз уж он четко разделяет нас с Ланой, то почему бы и мне не делить его вслух на две версии? Песня преспокойно пелась где-то на фоне, превратившись в раздражающий зуд с приходом вот... этого человека. — Не обязана отвечать, — холодно отрезав, я взмахом пальца взметнула его прочь от себя на стул, чтоб не мешался, и вынула из чуда техники дымящийся, вздутый, похрустывающий пакет. — Ты хочешь, чтобы я умер, не приложив никаких усилий! Повеяло морозцем. — Страданий от пребывания в нашем бренном мире достаточно. Прокляну так, что даже после Конца Света будешь витать в космосе, абсолютно один, до распада Вселенной, тебе будут уготованы миллионы, миллиарды лет бесцельного полета без четкого конца, без еды, воды, надежды на успокоение. Ты будешь жить, и жить, и жить, видя одни и те же звезды, не помня, какое по земным меркам наступило число, и ненавидеть день, когда ты посмел натолкнуть меня на эту восхитительную идею, для тебя обернувшуюся беспросветным кошмаром наяву, — я захлопнула дверцу микроволновки и холодно посмотрела на сникшего альфонса. — Хочешь спросить меня снова о моих желаниях? — ...Этого было достаточно, — активно закивал Дазай, поднимаясь. — Я всего-то пошутил. Почему ты так холодна? Потому что ты козел, а я люблю животных только в жареном виде. — Я? Холодна? — неожиданно для него я резко засмеялась, без злобы: с таким хохотом, будто мне показали новомодный мем по гействам в BSD. — Ах, ты так плох в юморе! Возьми-ка, отнеси попкорн, будь лапочкой. Мы так тебя ждали! Зеньки вылупил? Удивился смене характера поведения из агрессии в слащавые хиханьки? Знай силу учения монахов, биомусор. То, что ты не дегенерат и способен сложить 2+2, исходя из очевидных подсказок, которыми так-то разбрасываюсь от безделья, ещё не повод считать, что я – клиническая дура и не замечаю, как сорю информацией, особенно при учете того, насколько хорошо знаю твою наблюдательность. — Похоже, ты считаешь всех, кто уступает твоему дару, слабее себя? Иногда я вижу твою неприкрытую надменность, когда Лана заваливает тесты. Ты ненавидишь меня, потому что боишься, или презираешь от жалости, потому что для тебя не существует ничего невозможного? — безобидно улыбаясь, Дазай забрал из моих ледяных ладоней попкорн. — Хорошо, наверное, получать всё по щелчку пальцев? Я даже завидую. И, как ни в чем ни бывало, весело осведомился: — Как называется песня на фоне? У тебя прекрасный вкус! Борясь со сковавшим оцепенением и горевшим, как от размашистой пощечины, лицом, я бросила: — «Нечего терять, кроме тебя». — Бабушка, я хочу этого зайчика, посмотри, какой он милый! — девочка в обесцветившейся тонкой шубке дернула за рукав бабушку, одетую совсем легко: в стеганую баклажановую куртку, твидовую кепку с бусинами прямиком из советских времен и в бесформенных бархатных штанах. Зацепившись глазами среди натиска людей, решивших вечерком забиться в местной Пятерочке, как сардины в банке, трудно разглядеть больше. Невзирая на прилив покупателей, слоняющихся с глубокомысленными взглядами вдоль стеллажей, царила тишина – разрозненный шепот смешивался в ровный гул с попсовыми занудными треками, пущенными на прослушивание с начала рабочего дня: чтоб не было скучно выбирать трусы, белье или побрякушки, а время текло медленнее. — София, успокойся. У меня пенсия только через неделю, — строго, для ребенка непонятно от чего злясь, возразила бабушка, одернула руку и положила тюбик с мылом на полку. — Пошли. Не хочет показывать, что денег строго под расчет: из всего широкого ассортимента берет наидешёвейший стиральный порошок, упаковочку спичек с некачественной теркой на боках и два рулона рвущейся в руках туалетной бумаги. А заяц не дорогой, из китайской прозрачной пластмассы – гривен пятнадцать максимум. — Ну пожалуйста, я очень-очень его хочу. Давай купим и я не буду у тебя ничего просить. — Тогда останешься без подарка на День Рождения, — поставила женщина ультиматум, суетливо озираясь – вспоминала, всё ли взяла. Девочка двумя ручками поправила шапку-боярку и хвостиком устремилась к кассе: — Ба, а мама с папой скоро приедут с этих... с этих... заработок? — Заработков? — задумалась бабушка, стоя за мной, и устало выдохнула: — Может, не знаю. Скорее-всего, ей не хотелось говорить вслух, что родители забили на них хер, свалив куда-нибудь в Польшу. Иначе почему старой женщине приходится с жалостливым звоном пересчитывать копейки из задрыпаного кошелечка? Похвально, что держится с гордостью, высоко подняв голову. Хотя от меня не могла утаиться правда: это – маска, за которой скрывается злость на собственное бессилие. — А что мы будем есть, когда придем? — снова навеяла смуту девочка, лишь теперь, вблизи, почти вплотную, я смогла увидеть детали незатейливой детской мордашки, не излучающей гиперактивностью или капризом. Нет... Я видела за этим взглядом грусть. Она, периферией увидев моё пристальное внимание, посмотрела на меня. Невинно, но с оттенком испуга. — Не желаете пополнить баланс? — оттарабанила молоденькая кассирша, получив короткое «нет», продолжила: — Владеете персональной картой «Червоного маркета»? Не желаете приобрести? Я расплатилась, повернулась от девушки влево и направилась по красному ковру к раздвижным маркетовским дверям. Бандуры современные, как сложно после эпохи, в которой технологический прогресс остановился на водопроводе, попадать в 21-ый век... Вечно окружающие мечатся, копошатся, как букашки в муравейнике. Остановившись сбоку от выхода, около ячеек с прозрачными стеклами, я поставила пакет, якобы порыться, но на самом деле – оглянуться. Девочка вставала на носочки, пытаясь достать носом кассовой стойки, женщина сухо расплачивалась, создавая выражением лица впечатление сурового и, вскользь показалось, на что-то обозленного человека. Я схватила рывком пакет и безразлично покинула белое осветленное помещение. Сложно представить, что в какой-то реальности эта милая девочка погибла, так и не увидев ни родителей, ни зайчика. Дохнуло морозом, нос мгновенно обожгло, перепад температур, контраст в цветах. Ночной базар и не думал разбираться – в восемь часов люди как раз возвращаются с работы. Сотни таких же помятых шуб и сливающихся в темно-синих тонах шапок, только лавочные вывески да лампы из будок желтыми пятнами высветляли, выделяли и разделяли каждого невзрачного прохожего из общей массы. Базар остался позади, как улицы с разбитыми фонарными столбами. Пройдя через проулочки, я вышла во двор, окруженный со всех сторон четырьмя девятиэтажками. Перешла дорожку, вышла на тропинку, шагнула в песок: окруженная бетонным полукругом площадка пустовала. На сломанной карусели сидел ребенок в черной толстовке. Бросив АТБ-шный пакет, села на сиденье качели. Моментально прорезался противный скрип. Подняла руку, чтобы щелкнуть, но в последний момент разжала пальцы. Одинокий столб метрах в десяти, посреди стоянки, занимавшей половину двора, подсвечивал оранжевым мрачный заснеженный дворик. Раскачалась. Тишину рушил механический скрип. Минут через десять, налюбовавшись без желания низким небом, качаться надоело. Качель медленно останавливалась. Семилетний, по виду, ребёнок вскочил на песок, но карусель, со скрежетом просев от напора, более не поддавалась. Расстроившись, тот приполз, взобрался на соседнее место, с трудом оттолкнулся. Кажется, ему тоже чертовски неприятно сегодня. — Ждешь родителей? — запрокинув голову, равнодушно поинтересовалась я. — Ага, — смуглый, темноглазый и черноволосый, пацаненок оглянулся на меня и, обнажая белые передние зубы, участливо спросил: — А ты почему поздно гуляешь? Как бывало у детей, малой глотал окончания, шепелявил и заплетающимся языком выговаривал слова с особым усердием, будто боявшись просьбы повторить четче. Что случится с этим ребенком через пять, десять лет? Общество вокруг него прекратит быть до глупости простым, понятия дружбы, любви и доброты окажутся гораздо неоднозначнее, чем на первый взгляд. Всё перевернется, усложнится, изуродуется... Зато он успеет прочувствовать глубину и умрет когда-то в далекой старости, довольный прожитым. — Думаю о жизни. В однокомнатную квартирку, размещенную на шестом этаже, вошли обе: женщина и девочка. Жилище обставлено приемлемо. Скромно – ничего не сказать. Не имея возможности купить в магазине, женщине в возрасте приходилось вручную притаскивать из строительной свалки некоторую мебель, отмывать, сбивать и, если есть чем, красить. — Ба, лампочка мигает! — лампа в люстре выразительно мигнула. Женщина, с кряхтением нагинаясь, стянула обувь. Слой одежды сковывал, почти душил. — Ой... А что это? — Что там, Соня?.. — тяжело просунувшись через проем в комнатку, словно бы застывшей в советских временах, она наткнулась глазами на внучку у застеленной вязаным пледом кровати. София удивленно, опустив голову, мяла пальчиками глянцевую упаковку. — Что это? — Не знаю! — громко заявила та, тщетно расколупывая скотч. — Этой штуки тут не было! — Где она лежала? — торопливо раздеваясь, максимально спокойно уточнила бабушка. Верхняя одежда неаккуратно кинулась на постель, взглядом обвелись шкафы: всё на месте. Грузно шагая, женщина подошла к окну и быстро забрала из шаловливых ручек инородный предмет. — На столе? — Да, — растягивая «а», важно подтвердила внучка. — Иди разденься, не ходи по ковру в ботинках! И помой руки! — пристыдив для виду, бабушка, с замиранием сердца прошлась ножницами. Господи, неужели кто-то проник в их квартиру? Что может оставить после себя вор-?.. Сдавленный ох. Дряхлые ладони, иссушенные и замозоленные, задрожали, роняя обратно на деревянный стол раскрытую пачку, из которой с загадочным прищуром ей улыбался Бенджамин Франклин. Малюсенькая записка гласила:

«Распорядитесь с умом».

Женщина рухнула на диван и горько заплакала.