Операция: фанфик в реальной жизни

Прозябать остатки ночи в Межгалактическом баре желания не возникало. Распираемая многообразием человеческих чувств, я чередовала прописывание нюансов трех планов охоты на Лану-3 с напивательством в стельку в убогой кофейне, где места хватало на один стул и два небольших шага вперед к выходу. Условия устраивали полностью – элитные рестораны, расфуфыренные официанты смахивающие на дворецких, привлекать перестали давно. — Эй, родная, что у тебя стряслось? — невзначай поинтересовался милый бармен в клетчатой рубашке, протирая стакан. Из-под закатанного рукава выглядывало витиеватое тату на пол руки. Лев отлично сочетался со стильным образом этакого городского ламберсексуала-бариста, невозмутимого и сурового. — Не знаю, — уронив голову на стойку, промычала я, — подлей ещё. С меня крупные чаевые. Телефон истошно трезвонил. Четыре пропущенных от сестрицы и Дазая-2, пятнадцать непрочитанных сообщений ото всех с клятвенными извинениями, голосовыми и просьбами вернуться. Мобила, прощай, лети в мусор, вместе с смс, дневником и прочим сором. Не понятно. Если задача ублюдка вскружить мне голову, почему он прилигает максимум усилий, чтобы я его ненавидела? Пошел на отвратный ход, изрядно подпортив свою репутацию: она теперь прихрамывает на все обе ноги. Да и моя упала ниже плинтуса. Но ради чего? Осаму-2 не дурак, способен различить заботу от открытого кукловодства, тогда в чем смысл?.. — Парень, что-ли, бросил? — хмыкнул бородач, блеснув белозубой улыбкой. — Нет, умер, и его точная копия теперь отравляет мне жизнь, — наплевав на всё, я разоткровенничалась. Чхать, вижу брутального красавчика в последний раз. — Копия бракованная. Друзья тоже. Не собиралась выказывать эмоций, в итоге не выдержала: обрубила расспросы. Хотела запомниться хорошим человеком, но и на это не хватило сил – теперь я равнодушная тварь, не считающая никого другом. К лучшему. Бариста плеснул пива, придвинул стакан и присел. — Когда мне было девятнадцать, моя девушка погибла в аварии. Тогда я оборвал связи, несколько месяцев безвылазно сидел в комнате. Потом ударился в музыку... Четко помню, как ненавидел всех, думая: «почему они радуются? Как они могут смеяться, когда она умерла?» Я ненавидел их за то, что они живут как ни в чем не бывало. Ненавидел саму мысль, что мир обрушился только для меня. Ведь, считал я, она достойна горя всего человечества, а моего никогда не хватит, чтобы по-настоящему её почтить... — улыбнулся бармен. — Вот мне и двадцать шесть. Из старого круга – одни родители. Для всех я запомнился нытиком, который «всем надоедал и много ныл». Мне стоило быть мягче, а им – понимающее. Но я многое рубил с плеча, хрен поймешь, насколько оправданно. — Ты скучаешь по ней? — Не знаю. Я почти не помню её... А ты? — Не знаю, — я накрыла лицо ладонью. — Если планета сгорит или кого-то убьют на моих глазах – будет плевать. Если меня захотят убить – я посмеюсь. Настолько все равно. — Не пробовала обратиться к психологу? Деньговыжиматели, но один из ста как-то помог, выписал хорошие медикаменты. — Поныть можно алкашам под подъездом, — небрежно взяв, глотнула прохладного. — Смысл напиваться таблетками и медитировать, пытаясь зачем-то протащить себя через годы, которые нужны кому... Сболтнула лишнего. — Спасибо, — оборвала я, вытащила из кармана толстенную стопку зеленых бумажек и бросила к волосатой руке, державшей стакан. — Ты классный парень. Не иди моим путем. Вложи чаевые в мечту. — Это что? Забери! Забери немедленно! — взвился бариста, но остановить не смог. ...«— Ланни, ты умна не по годам! Научи-ка и меня создавать огонь. Научишь? Обещай. — Научу, когда придет время... — задумчиво наблюдала за обыденной, размеренной жизнью проспекта по ту сторону окна девушка, помешивая вилкой кофе. — Когда ваша свадьба с Дазаем? — Через два месяца, — бегло пожала плечами я, попутно выбирая в онлайн-магазине свадебное платье. — Он настоял на церемонии! Не думала, что мафиозник вроде Осаму настоит на такой глупости. Чёрт побери, как я нервничаю! Я выхожу замуж! Я пиздец как боюсь, я была уверена на все 300 процентов, что останусь одна до глубокой старости... — Ну да... — провалившись в свои мысли, без интереса кивнула «Ланни» и отстраненно взглянула на сизое небо»... Искра, брызнув из пальца, выстрелила в затылок. Ни звука, ни единого шороха – гробовая тишина. Выбеленные стены рябившей от кислотности комнаты резко сдвинулись, махом спрессовывая забытое богом помещение. Глубокий вздох, настолько глубокий, насколько возможно. Я готовилась к этому. Представляла каждую ночь, как это произойдет. Под покровом темноты желала подняться с колен одержимостью мести, неперебиваемой иллюзией запаха крови, скрежета зубов, громкого дробления костей голыми руками, в сырой потребности протащить вперед хотя бы на один день то, что от меня осталось. В какой именно степени мои эмоции наиграны? Можно расслабиться, перестать врать в секунду, которая не будет проклята десять тысяч раз. Мысли оторванными друг от друга нитями спутаются в тугой клубок – и клубок загорится от упавшей на него спички. Как интересно складывается жизнь – чтобы заполучить что-то одно, нужно пожертвовать всем. ...Всем? А разве есть, чем жертвовать? «До прихода смерти человек может выйти из самой безвыходной ситуации, чего бы это ему не стоило, потому что нет ничего дороже возможности». Понятно. Убийственный напор вонзившихся в купол ледяных стрел, блестевших, подобно рассыпанным осколкам стекла, не сбил – ноги, прочно вросшие в пол, твердо стояли на мраморе. План «убить на месте» провален – очевидный исход. Она сумасшедшая лишь по отношению к бредовым галлюцинациям, в остальном – отдающая отчет своим проступкам. — Я только вспоминала тебя, милая! Давно не виделись! — приравнить её лучше к ядовитой змее, взирающей исподлобья; к раскрепощенной, незатейливой анаконде, в следующую секунду поражающей расчетливым выпадом насмерть. — Ты изменилась с последней встречи. Не будешь скулить, вымаливая пощаду? Неестественный полуборот головы, взгляд фарфорофой куклы пробивает до дрожи хлеще северных морозов – прямой взгляд помутившегося разумом. Существо, внешне подражающее человека, вдавливало единственным силуетом в сдвигающиеся, будто челюсти капкана, изоляторные стены. Могущество, превратившее ребенка в чудовище, сочилось из образа кровавыми языками пламени, поджегшими чёрную одежду. — Ты не ответила, зачем сделала это. В перепонки врезался звон беспричинного припадочного смеха, согнувшего горящий силует пополам. Лана, замершая в тупом ступоре, моргала и мелко дрожала – сгущающийся под ребрами свинец предчувствия не предвещал ей ни малейшего шанса на победу. — Зачем?.. — протянула улыбчиво девушка, накручивая длинный локон челки. — Так надо было. А ты у нас подопечная моей ученицы? Как смешно она смотрит на меня. Напоминает тот твой взгляд, когда я предупредила, что убью твою семью. — Тварь, — выдохнула бесшумно Лана, наливаясь яростью. Ощущая себя разбитым зеркалом, я спокойно сосредоточилась на грудной клетке, равномерно наполняя тело жаром до краев. Частично зря привела несносную сестру – не готова. Эгоистичным было надеяться, что за месяц выйдет натаскать из новоприбывшего солдата великого воина. Впрочем, не важно. Главное, чтобы... — Мы вроде бы не общались, — полностью повернулась к Лане девушка, сверкнув глазами. Вот, чёрт! Чёрт возьми, не смей! Рано! Я раскрыла веки, вытаращившись в хищное выражение Хейлиц-3, напрягла до немеющего напряжения суставы рук и сжала кулаки до выступившей крови. Естество сбилось в тугой ком проволоки между желудком и ребрами от приказа размозжить мозг мерзкой ведьме. Но она только противно засмеялась, отмахиваясь от заклятья ладонью, как от мошки. — Трое сильнейших людей в мире собрались воевать! Серьезно? Абсурд. Погуляй, с тобой потом разберусь. Мне гораздо интереснее узнать от первых уст, какая из тебя наставница. Блокировка от всего внешнего влияния, выросшая из воздуха оборонительная сфера, вскидка руки для быстрого телепорта сестры подальше отсюда разбились от щелчка Ланы-3, аналитически якобы опередившей меня, параллельную версию, на пять шагов вперед. Есть ли хоть какой-то способ победить себя? Анализ бессилен – способ мышления один на всех, она знает, когда я сменю тактику, на какую и как ей противостоять. Она знает поголовно все провалы в моих знаниях и на раз плюнуть предугадает любую уловку. Почти любую. Но и я прекрасно знаю её. Именно поэтому сейчас ситуация круто поменяется. Правда, «Ланни»? — Сестра, — быстро обратилась я к сцедившей зубы подруге, стоявшей в пяти шагах от меня, но без страха – с перевесившим стремлением сражаться. — Ты – человек. Профиль сестрицы смазался – и свет потух, как потухает свет на экране старого телевизора. Оглядка. Болезненно ныли виски. Посреди черноты самой глубокой океанской бездны от зажегшегося огня что-то блестело. Приглядываясь, догадалась – стены стеклянного куба размером 4 на 4 квадратных метра, с гладкой, непробиваемой ничем поверхностью. Огражденная от течения времени тюрьма, содержащая лишь воздух и проклятый барьер. Я села в позу лотоса, расправила плечи, опустила веки и погрузилась вглубь своего сознания. Окончательно отречься от человеческого, чтобы обрести власть, способную окончательно смести с лица земли причину всего. Кто-то вроде сестры был бы удивлен – ведь сила черпается из человеческих эмоций. С одной стороны – да. Но с другой – это не последний пособ. Существует второй. Основанный на голых инстинктах, прочно закрепившихся в голове целях. Отсутствие чувств стимулирует не перешибаемое ощущение всевластия: ни страху, ни неуверенности, ни боли, ни сочувствию или гневу не исказить железную рациональность. Личность растворяется, уступая место холодному расчету. Банально, аморально и неприятно кому-нибудь даже допустить мысль о превращении в абсолютно неживую сущность. Сущность, со временем теряющую оболочку и самоосознание. Постепенно, за два-три месяца, круг моих интересов сузится до регулярного оттачивания дара. Привычки, укоренившиеся во мне годами, отпадут следом. На первой неделе я медленно перестану есть, пить и спать, обострится чувствительность к духовной энергии. На период второй недели начну замечать, как мимо меня пролетают обидные слова, подколки, теплые жесты или приглашения сходить в кафе – важность событий поблекнут. Внимательность к внешнему миру притупится до безразличия к концу месяца. Надобность в собеседниках, мобильных, соцсетях, дружбе или общению сойдет на нет за полгода. Исчезнет тяготение к искусству, живописи, танцам, музыке и другим увлечениях, потому что я разучусь опираться на внутренний отклик от творчества. Неординарное и двусмысленное начнет восприниматься как россыпь нестыкующихся кусочков пазла – просто бессвязный набор информации. За два года я забуду, что такое любовь, горе от утраты или ужас после ночного кошмара. Не в состоянии объяснить ни причин, ни мотивов своих поступков, я буду слепо выполнять план до оставшегося пункта. В конце концов, я потеряю понимание себя. Стагнация это или, напротив, «модернизация» – сложно определить. ...Фактически, билет в один конец. Подтянув колени к животу, запрокинула голову, приваливаясь спиной к прозрачной стекольной плите.

Что я хочу увидеть в последний день...

больше всего на свете?

Я неспешно обрисовала размытый портрет: пушистые, словно цветочная сердцевина, волосы, дорожкой протягивающие аромат шампуня, неаккуратно растрепанные, но в этой волнистой растрепанности заключается особый неповторимый шарм, выделяющийся среди миллиона других; от улыбки, полной озорства и лукавства, космос становится зыбким, а в суженных зрачках играют блики драгоценных тигровых камней, возможно, залежи девичьих слёз... как минимум. Ненавижу сантименты. Рука, безвольно свисавшая с колена, дрогнула – подушки пальцев плавно погрузились вглубь густой, знакомой шевелюры. На машинальном уровне заботливо погладили затылок, непроизвольно, как непроизвольно целовала бы супруга жена, обыденно встретив у порога. Больше всего на свете... Я втянула носом насыщенный запах кофе, принесенный на мятом пальто. Вдруг впервые за долгое, бесконечно долгое время я подумала, что я дома. В миг, когда шорох прервал мертвое затишье карцера, когда громкое дыхание разбавило, помимо молчания, что-то ещё, я вдруг пропустила сердечный удар, эхом разнесшийся в ушах, от желания стать ближе... ближе к... — Неожиданно..! Охо-хо, куда меня занесло в этот раз? — подняв веки, я встретилась с ним, сидящим на коленах, глазами. Картина, что висела в воображении, наслоилась на лицо, представшее во всей сногсшибательной красоте. Сейчас Дазай создавал впечатление полностью спокойного, догадывавшегося обо всём человека, что навряд ли. Знать всё даже для него было бы фантастикой. — Ты получила моё сообщение и решила согласиться? — усмехнулся детектив, поднял взгляд и осторожно накрыл руку, гладившую взъерошенные пряди, своей. Тепло. — Потеряла телефон ночью, — таращиться в бездонный потолок, неохотно переливавшийся от блеклой огненной сферы в центре карцера, было приятнее, чем признание собственного сумасшествия. — Ты хотел знать, почему я к тебе категорична. — Ещё в первую встречу ты собиралась что-то сказать, не так ли? — по-лисьи прищурившись, вскинул он брови. — ...По моей, — вдох, попытка сбросить перетягивавший шею ремень молчания, — вине погиб мой муж в день нашей свадьбы. Вы похожи. Но я не люблю заблуждаться. — Вот как, — Дазай помолчал. — Каким он был? Смахнув нежившиеся в мягких волосах пальцы, я тихо заговорила: — Не идеальным. Я ненавидела некоторые его привычки и раздражалась от отсутствия совести. Иногда необоснованно, конечно, но... В восемь утра я приоткрывала глаза за пару минут до будильника и сразу видела его затылок. Звонок – и он потягивался, одеяло начинало с шорохом сползать, запах геля – отдаляться. Он неохотно вставал, сонно прикладывая руку ко лбу, брел бесшумно в ванну. Всегда на ходу одевался, забывая про еду, которую я готовила навынос. Я не спала: каждый раз слушала, как по квартире разносились скользящие шаги. Хотя в конце концов он всегда что-то ронял... — я улыбнулась краем губ. — Нам не нужна была динамичная жизнь. По крайней мере, мне. Ничего не надо, кроме как жить вместе: наблюдать, как он уходит и вечером возвращается. Приземленные, типичные желания, к сожалению, совсем не выделяют меня из массы. Муженька не интересовали предсказуемые, скучные и неприхотливые люди, поэтому понятия не имею, как мы сошлись. На сегодняшний день плевать на славу, достаток и прочую чушь, особенно, когда есть всё. Казалось бы. Заглянуть в будущее, заставить человечество поклоняться тебе, как второму Иисусу, ниспослать лекарство от рака или раздавить эту жалкую планету двумя пальцами... Сколько возможностей, не стоящих рубля. Муженек бы рассмеялся от иронии – надо же, Боги могут получить что угодно, кроме чего-то одного. — Верно, — через несколько секунд согласился он, — забавный парадокс. Выходит, для тебя существует только твой жених... Но ты, похоже, забываешь, что он давно мертв, а люди вокруг тебя – живы, и нуждаются в тебе чуть больше мертвеца. Я, например. — Пусть учатся справлять нужду. Меня едва хватит, чтобы расплатиться за собственную привязанность... На чужую ничего не остается. А ты – лжец. — Ну с чего ты так решила?.. — комедийно надулся детектив. — Я не меняла телефон. Надоедал бы мне с первого дня знакомства, «нуждайся» бы ты по-настоящему. Для чего тебе понадобилась сила? — Сколько прагматичности. Ты и мысли не допускаешь, что я полюбил тебя именно в тот момент, когда увидел на кухне? — Для глубоких чувств нужны предпосылки. Для мимолетных сгодится смазливое личико и привлекательный образ, и ты прекрасно пользуешься этим. К счастью, я тоже. — Мой параллельный клон наверняка приложил к этому руку... — скривился тот средой на пятнице. — Хотел обезопасить от мудаков. — Тонко. У него почти получилось. Помолчав, Дазай сменил хитрое, задумчивое лицо на фирменную улыбку. — Ему повезло встретиться с тобой... Лана. Здешний Осаму никогда не называл меня по имени – только с нарицательной приставкой «2». — Правда, не умерли в один день... — поднимаясь, бросила я. — Пора. Детектив проследил за мной с томлением, явно ожидая пояснений. — Не хочешь объяснить, где мы? — уточнил деликатно, не удержавшись. — В созданной третьей Хейлиц ловушке, работающей по принципу «всех впускать и никого не выпускать». Встав следом, новый сосед по камере постучал по стеклу костяшкой указательного пальца. — Мы как рыбки в аквариуме, — Дазай воодушевленно припал к стене. — Там нет воздуха? — Конечно нет, на случай, если мы идиоты и посчитаем, что залог успеха – разрушить клетку. Всё проще. Попробуй догадаться. — Я бессилен в ваших соревнованиях, не зная предела возможностей дара, — отмахнулся тот, всецело поглощенный пространством: — если пробить стену, то мы задохнемся в течении тридцати секунд! Восхитительно! — К слову... — спохватилась, тронула мочку уха и, поспешно сжав в кулаке бряцнувшую безделушку, негромко обратилась: — для тебя сувенир. — Что? Для меня? — просиял Дазай, заинтригованно оборачиваясь. — Бессовестная манипуляторша! Пытаешься управлять моими непорочными чувствами! И у тебя получается! — Не драматизируй, — всего-то возвращаю должок. — М? Сережка? — искренне удивился Дазай, вытянув губы – Осаму всегда реагировал на что-то новое и, по его мнению, занятное, несерьезно. — Этот жираф... Миленький! Мне идет? «Невообразимо», — едва не проронила я, слабо усмехаясь. Хочется прикоснуться. Потянуться, схватиться, сжать ворот пальто, пахнущего кофейными зернами, прижаться, чтобы врезались в нос запахи стирального порошка и одеколона, занырнуть ненадолго, лишь ненадолго, даже не представляя, что я очнулась от предрассветного кошмара – занырнуть, как в омут, с пустотой... Дела минувших дней размываются до миражей, когда он передо мной. — Я всегда буду в этом подарке. Удача всегда будет на твоей стороне. Только носи его с собой. Не снимай его. Никогда. С трудом чувствовался пол. Фиолетовая, цвета спелого винограда, деревянная дверь величественно возвышалась перед детективом. За ней неспроста упрятано нечто ценное – есть шанс, что оно будет последним распавшимся звеном моей личности. Процесс начат. — Мы находимся у меня в голове для телепортации, а не для экскурсии. — Я приоткрою! — поворот ручки, скрип, проливающийся белый свет. Истерический, отчаянием пробирающий до внутренностей крик, изо всех сил заглушающий доносящуюся оттуда мешанину шепотов, хохотаний и окликов, взорвал молчание. Не помня себя, я взмахнула искрящей молниями рукой, отшвырнула Дазая на десять шагов, рывком захлопнула и прижалась спиной. Выдержка, которой скурпулезно обучали монахи никудышного ученика, смазалась и сползла с лица шелухой. Дазай кувырком покатился по прозрачной поверхности, словно побитая тряпичная кукла. Я не могла ни стоять, ни дышать, ни моргать, ни думать. Я вытаращилась, в ступоре наблюдая, как он приподнимается на локтях и откашливается. Я смотрела на трясущиеся ладони, клубящиеся злыми языками пламени – никак не получалось их затушить. Я взглянула на него, встающего с колен, испуганно, как никогда беззащитно, почти клацая зубами, уже не от секундной ярости – от неприкрытого ужаса. Он молча взглянул в ответ – его глаза всегда выражают больше, чем слова, иногда лукавые, иногда бездумные, а иногда – пустые. Меня, никогда не угождавшей под роковую пулю противоречивости, радости и горя, боли и удовольствия, надежды и разочарования, захлестнул экзистенциальный страх, осознание абсолютной безысходности и глубины двойного дна иронии судьбы. Ведь даже эти мысли – последние. ...Ромео умирает, подумав, что Джульетта мертва. Но Джульетта спала. И сожаление – последнее.