PLAZA - совершенство ближе, чем ты думаешь.

      «Ты все не так понял. Я не хотела бить тебя дверью, а ершик я случайно схватила»       «Спасибо, что вчера не бросил. Почему ты так быстро ушел? Из-за того, что случилось ночью? Я случайно»       «Знаешь, уходить по-английски не очень вежливо. Мне есть что сказать»       «Мэтт первый меня поцеловал вдруг, я его оттолкнула. И случайно села сверху»       «Эй! Когда вернешь деньги?»       «Спасибо за помощь, Барс» ***       Следующую неделю я сижу дома и борюсь с сильнейшим бронхитом. Температурю так, что не могу встать с кровати, почти не ем, не пью и не курю (хотела один раз затянуться парламентом — свалилась на подходе к балкону). Джей приходит почти каждый день. Мы сближаемся немного, хоть поначалу мне неловко, что совершенно чужой человек проявляет заботу и ничего не требует взамен. Мэтт после того случая обижается, три дня игнорирует сообщения и звонки. На четвертый прибегает с апельсинами, которые я не ем. Обижается еще больше, но из лучших побуждений тайно добавляет в шпинатный смузи пару долек, дабы напитать мой организм витамином С. Организм воспринимает его стремление неблагодарно — отвечает сильным зудом и крапивницей. Мне вызывают скорую. Джей добавляет голове Мэтта профилактических подзатыльников, я добавляю к аллергии на шерсть еще и непереносимость цитрусов. И дебилов.       Вероника приезжать даже не пытается. Опасается, что «болезнь заводить сомнительные знакомства» передается воздушно-капельным путем. Пишет ласковое «не вымри к следующей неделе, ведь выходить на смену некому» и шлет мемчики и видео в вотсапп.       Барс игнорирует мое единственное сообщение и больше не приходит. Когда я пытаюсь выяснить причину у Джея, он многозначительно хмыкает и качает головой, а Мэтт фыркает и закатывает глаза. Больше спрашивать не хочется.       Когда наконец чувствую себя немного лучше, я ликую. Еще пара дней с заботливыми парнями — и можно лезть на стену: Мэтт вжился в роль заботливой няни слишком уж радикально — иногда даже порывался кормить с ложечки (порывы кончились, когда этой самой ложечкой ему прилетело в лоб).       Мысли о странном блондине преследуют даже на работе. Его поведение выводит из себя и бесит, но одновременно с этим — притягивает и цепляет. Идет вторая неделя, как я не вижу Барса, и я с ужасом ловлю себя на мысли, что хочу встретиться с ним. Осознание так ошарашивает, что я выбегаю из клиники только в халате и закуриваю около служебного входа. Вероника видит все по камерам и орет, что если я еще раз выйду на улицу без верхней одежды, она… Договорить не успевает, так как у меня звонит телефон. Выдыхаю с облегчением. — Привет, пап, долетел? — Ари, — голос отца пугает. Кажется, что он едва сдерживает слезы. Я вскакиваю с кресла. —  Я только приземлился в Лондоне, как мне поступила куча звонков из больницы. — Машинально достаю ключи от машины и ставлю ее на прогрев. — Ари… Скарлетт… у нее случился выкидыш. Мы потеряли ребенка, Ари! — отец рыдает в трубку, а я чувствую, как у меня волосы встают дыбом. — Боже… — ничего другого выдать не получается. — Я…сразу взял билет обратно, но самолет только ночью. Скарлетт еще в больнице… — В какой? — надеваю пальто, но одной рукой делать это сложно. Сношу локтем рамку с фотографией, Вероника бурчит и помогает. Папа называет адрес одной из лучших больниц города, главный врач которой является его близким другом. — Ари, — добавляет он в конце разговора. — Поддержи Скарлетт до моего прилета, пожалуйста. Не оставляй ее одну. Я боюсь за ее состояние… «А я боюсь его ухудшить своим появлением». Прикусываю губу. ***       Мачеху нахожу на 7 этаже, в крыле для ВИП пациентов. Она лежит, отвернувшись к окну, я вижу только бледную кожу щеки и взлохмаченные волосы. — Скарлетт Берн, — голосом медсестры можно вызвать гипергликемию. — К вам подошла ваша дочь.       Скарлетт вздрагивает на последнем слове и медленно поворачивает голову. Ее темные глаза находят мои и замирают. Взгляд мачехи заставляет меня сделать шаг назад и вызывает желание выбежать из палаты к херам, но в голове звучит просьба отца. Я разрываю зрительный контакт и подхожу ближе, ставлю на тумбу горшок с орхидеей — ее любимый цветок. Скарлетт взмахом руки отправляет его в полет к моим ботинкам в бахилах. «Стерва, любимые мартинсы чуть не загадила!» — даю себе мысленного пинка. Нужно снисходительно относиться к женщине, ведь ее ситуации не пожелаешь и врагу. Я вздыхаю и сажусь на стул около кровати.       Скарлетт все так же буравит меня взглядом. Я впервые замечаю черные круги под ее глазами, глубокие морщины на лбу и по носогубной складке, пару седых волос на виске. Женщина выглядит старше, чем обычно, и глубоко несчастнее. Внутри меня ураган из мыслей: с одной стороны мне очень жаль ее и папу, с другой — я все еще помню ее слова и истерику в родительском доме, когда она практически прямым текстом призналась, что ради своего чада выслала меня в Плазу.       Я кусаю губы и молчу, потому что не знаю, что говорить к такой ситуации. «Мне очень жаль»? Она не поверит. «Все будет хорошо»? Самая тупая и неправдивая отговорка в мире. «В следующий раз получится»?.. фу, лучше уж молчать. — Радуешься? — сначала я думаю, что мне показалось, ведь голос прозвучал почти на грани слышимости. Я перевожу взгляд с окна на женщину и вздрагиваю. Ее губы искажены ухмылкой, голова как-то неестественно наклонена вбок. Скарлетт похожа на пациентку психиатрического, а не гинекологического отделения. Мне становится жутко. — Радуешься, мразь? — говорит она вдруг громко, я едва не падаю со стула. — Уже наверное планы строишь, как вернешься в мой дом?! — поднимаю бровь, но молчу. — Думаешь, как перед отцом отличиться, чтобы меня вышвырнуть, а?! — Скарлетт переходит на повышенный тон, а я облегченно выдыхаю: такую Скарлетт я не боюсь. — Это твой стиль, не мой. — Пожимаю плечами и охреневаю, когда в меня прилетает подушка. — Только попробуй что-нибудь выкинуть! — кричит женщина и вскакивает. — Я тебе жизни не дам, останешься без денег, машин и дорогих игрушек! Уйдешь ни с чем, как твоя тупая мамаша! — не успеваю взять под контроль поднявшуюся внутри ярость и отвешиваю мачехе пощечину. От души отвешиваю, вкладывая всю любовь. Скарлетт вскрикивает и падает на кровать, тут же начинает визжать, колотить руками по подушке и одеялу, махать ногами. Тапок слетает со ступни и проезжается по моим волосам. Еще немного… еще немного и я сорвусь окончательно.       На шум прибегает врач и два медбрата с медсестрой. Пока двое переворачивают Скарлетт и удерживают, медсестра вкалывает препарат. Постепенно движения мачехи становятся вялыми, она обмякает и засыпает.       Я смотрю на разворачивающуюся передо мной картину с каким-то пугающим меня оцепенением. Голос врача кажется далеким, воздух в палате — густым, тягучим. Я чувствую, как капля пота стекает по шее под свитер. Сжимаю и разжимаю кулаки. Дышу медленно и глубоко, взгляд прикован к женщине на кровати.       Невежливо дергают за плечо, резко поворачиваю голову и поднимаю глаза на молодого врача. Не знаю, что он в них увидел, но отпрыгнул знатно. Начинает тараторить о чем-то, спрашивает о причинах поведения Скарлетт, что ее спровоцировало. В его голосе звучат обвинительные, крикливые нотки. Замечая, что я не стараюсь оправдываться, затрагивает тему необходимости дорогостоящих дополнительных исследований. Я хмыкаю, стараюсь подавить в себе новый приступ агрессии — получается частично. Открываю сумку Furla, нащупываю кошелек с немаленькой охапкой денег внутри. Сжимаю все в ладони, мну купюры, срывая на них эмоции. Мерзкий врач продолжает говорить о важности поддержания покоя в больнице и, кажется, намекает на наличие камер в палате. «Ах, ваш отец довольно известная личность в определенных кругах. Какая ужасная ситуация!».       Медленно достаю руку с банкнотами из сумки, ловлю растерянный, а затем довольный взгляд врача. Он подает вперед историю болезни, раскрывая в середине, якобы показывая мне что-то. Я отшвыриваю папку в сторону и, пока мужчина не успевает сообразить, оттягиваю ремень его брюк и сую за него деньги. Все находящиеся в палате (в сознании) в шоке, врач дергается, но я держу крепко и, как последней проститутке, засовываю мятые, потертые купюры за ремень его брюк. Когда последняя стодолларовая купюра занимает свое место, делаю шаг назад. — Вы в курсе, что нужно делать. Выполняйте молча. — Говорю резко. Врач сжимает кулаки, но не смеет сказать ничего в ответ. Я рвано выдыхаю и вылетаю из палаты. Как ураган проношусь по отделению, не жду лифт — несусь вниз по лестницам и вскоре оказываюсь в холле. Автомат с мерзким дешевым кофе кажется оазисом. Меня знобит, руки трясутся от переизбытка эмоций, которым толком не дали волю. Бросаю монетки в аппарат и жду, прислонившись к колонне рядом. Вспоминаю ошарашенное лицо продажного врача и его медсестры. Закрываю лицо руками.       Я ненавижу быть такой.       Ненавижу вести себя, как наглая избалованная стерва. Ненавижу давить своим финансовым положением, ненавижу крошить словами чью-либо гордость или самооценку… Но иногда не могу с собой ничего поделать: эмоции берут вверх и бьют по расшатанным нервам. А если кто-то дополнительно выводит меня из себя — тушисветловигранату, не успеваю думать, прежде чем делать.       Я глубоко дышу и стараюсь успокоиться. Кофе давно готов, но мои руки все еще дрожат, а в душе то поднимаются, то опускаются волны агрессии. Отхожу я всегда дольше, чем завожусь.       Краем глаза замечаю черно-белое пятно, быстро идущее в сторону лестницы. Рефлекторно поворачиваюсь на движение и резко прячусь за колонну. Кажется, крыша поехала окончательно. Иначе как объяснить тот факт, что Барс преспокойненько вышагивает по больнице премиум класса? ***       Злость уступает место любопытству: я по-шпионски крадусь за парнем по лестнице, совсем не по-шпионски ловлю одышку на 5 этаже и запинаюсь о ступеньку. К счастью, на шестом Барс останавливается и заходит внутрь. Я пытаюсь отдышаться и читаю табличку: «Онкологическое отделение». Плохое предчувствие который раз за день накрывает с головой, но я привычно его игнорирую.       Оказываюсь в широком светлом холле, от которого в разные стороны отходят коридоры. В левом замечаю высокую фигуру Барса в черной толстовке и джинсах. Понимаю, что подсматривать нехорошо. Но…       Подхожу к палате, в которой скрылся парень. Дверь открыта, я заглядываю внутрь. Палата не ВИП крыла, но тоже приличная — большая, с тремя широкими кроватями и высокими тумбочками.       На одной из кроватей лежит женщина, поражающая своей худобой. От вертикальной подставки с кучей баночек к ее венам тянутся многочисленные системы капельниц, в носу — трубка, подающая кислород. Женщина мягко улыбается и гладит по голове девочку, сидящую на кровати и болтающую ногами. Девочка, несмотря на юный возраст, кажется мне очень красивой — у нее пшеничные волосы до плеч, по бокам закрепленные заколками, и большие темные глаза, которые в этот момент направлены на Барса.       Парень сидит на стуле ко мне спиной, держит вторую руку женщины и что-то тихо говорит ей. Та медленно кивает и кладет руку на голову уже ему. Барс смешно сутулится, но позволяет женщине провести по волосам ладонью. Девочка смеется и тоже запускает руки в блондинистую шевелюру. От это картины в моей груди что-то щемит, в уголках глаз скапливаются слезы, которые я убираю рукой. Делаю шаг назад и подхожу к медсестре, выходящей из соседней комнаты. — Подскажите, женщина на кровати у окна в 10 палате… — мнусь. — Разглашать информацию о пациентах запрещено, — строго говорит та и пытается уйти. Я хватаю ее за руку, ловлю суровый взгляд из-под кустистых бровей пожилой медсестры. — Я понимаю, — говорю быстро и отпускаю. — Мне не нужен диагноз, просто скажите, как давно она здесь лежит? — женщина поджимает губы, но, видимо, мои мокрые глаза внушают доверие. — Третий месяц лечится здесь. Перенесла 2 операции, скоро будет еще одна. — тихо говорит наконец. — А тот парень… — Сын, — сухо бросает медсестра и быстро отходит, пока я не придумала еще вопросов.       У меня внутри что-то бухает вниз. Кажется, это было сердце. Я с трудом сглатываю ком в горле и решаю на секундочку заглянуть к Барсу, прежде чем возвращаться к Скарлетт. Подхожу и слышу голос девочки: — Когда ты уже сможешь вернуться домой? Я хочу поиграть с тобой, как раньше! — девочка стонет, прижавшись лбом к плечу матери Барса. Видимо, его младшая сестра. — Солнышко, еще немного потерпи…скоро…все закончится… — голос женщины слабый, еле слышный. — Мама, пожалуйста, не говори так. Ты вернешься домой уже через пару недель. — Я не вижу лица парня, но в его голосе столько усталости и боли, что пробирает почему-то меня. Задерживаю дыхание, когда девочка внезапно ловит взглядом мою фигуру, так нелепо выглядывающую из-за двери, и выдает: — Папа, смотри, фея! — и показывает пальцем. Барс поворачивается так быстро, что успевает встретиться со мной взглядом. «Как же я влипла!».       Делаю несколько шагов, но ноги почему-то не держат. Я прислоняюсь к стене и скатываюсь по ней вниз. Ком в горле становится ощутимее, тело сотрясает озноб. Кажется, нужно еще подлечиться.       Меня грубо хватают за предплечье и рывком поднимают. Быстро тащат за собой в сторону лестницы. Я не могу даже оттолкнуть Барса или наехать, что он делает мне больно. Физическая боль сейчас отходит на задний план. Меня снова пробирает то чувство, как после разговора с Мэттом — эмоции за чужого человека. Сейчас они такой бешеной волной поднимаются в душе, что еще немного — и разорвет.       Барс вытряхивает меня из отделения на лестничную площадку между этажами. Я смотрю в пол, слышу, как тяжело дышит парень. — Ты… — хрипит он. «Я. Снова я. Прости, что это снова я». Молчу в ответ, он почему-то тоже. Поднимаю глаза на Барса.       Парень выглядит ужасно. Такое чувство, что за прошедшую неделю он не спал совершенно. Но больше всего меня пугают его глаза. В них столько всего намешано, что сразу не разберешь, что где: страх, боль, злость, усталость… «Отчаяние» — проскальзывает мысль в голове. Теперь я кажется знаю, как оно выглядит. В животе что-то скручивается в узел. — Я тебя ненавижу, Ариадна. — Говорит Барс. Говорит спокойно, ровно, на одном выдохе. «Я понимаю». Отвечать вслух мешает ком в горле. Кулаки парня сжаты, он весь как натянутая стрела — напряженный, готовый выстрелить и за секунду уничтожить. Но почему-то продолжает стоять и смотреть этим тяжеленным взглядом. Лучше бы орал, честно! — Тристан… — парень вздрагивает.       Я ломаюсь, когда вижу мокрую дорожку, внезапно спустившуюся по бледной коже. Делаю шаг вперед, обхватываю руками шею парня и прижимаюсь, утыкаясь носом в воротник толстовки. Барс, кажется, просто окаменел в этот момент.       Обнимаю крепко всего мгновение, успеваю почувствовать запах порошка и сигарет. — Мне очень, очень жаль! — вместо речи вырывается какой-то полувсхлип, полухрип.       Блондин шумно выдыхает мне прямо в ухо, и это становится для меня слишком. Я отпускаю его и срываюсь вниз по лестнице.