Сын королевы Аргонны

Кивальда Пятого называли юным королем, хотя он был уже не юн – все же прожил целую четверть века. Прошло чуть больше пяти лет с тех пор, как он занял трон, однако и при дворе, и среди людей все еще помнили его мать. Властную королеву Аргонну кровавой волной вынесло на самую вершину мира – на трон, и она развязала войну на границах и в собственном дворце. Кровью умывалась и она, и вся ее родня, заполонившая дворец. Королеву Аргонну действительно было сложно забыть. Мемуаристы описывали ее крупной, едва ли не грузной, а придворные художники запечатлели высокие затейливые прически и пышные платья. Из-за пристрастия к кружеву королева Аргонна казалась куда полнее, чем была на самом деле. Королева Аргонна занимала собой все пространство. Рядом с ней каждый – от короля до кухарки – становился мелким и незначительным, точно светляк. О единственном сыне королевы писали охотнее: говорили, Кивальду тяжелее, чем остальным. Королева любила сына и оттого требовала от него многое. А уж поводов к недовольству он доставлял множество. В детстве Кивальд был плаксив, капризен и не желал отрываться от материнской юбки, если что-то пугало его. Биться на мечах Кивальд не любил: ему была омерзительна одна только мысль о том, чтобы обратить оружие против живого человека. Во время охоты, слыша лай собак, хрип загнанного медведя и злой смех королевы Аргонны, Кивальд терял сознание. Науки давались ему со скрипом. Страницы истории королевства – и позорные, и славные – так впечатляли Кивальда, что он, погружаясь в бесцельные мечтания, решительно ничего не мог запомнить. Цифры же были сухи, абстрактны и безжизненны и совсем не подчинялись ему. К тому же, едва на его щеках появилась первая щетина, Кивальд перенес тяжкую болезнь, которая подкосила его силы так, что с тех пор он вырос лишь на два пальца и со спины походил на девушку. Но однако же все, кроме самой королевы Аргонны, замечали в Кивальде что-то трогательное. Он преображался, когда в танце брал какую-нибудь нежную фрейлину за запястья и кружил под музыку. Стоило Кивальду поймать на себе взгляд матери или неосторожно подумать о ней, он сбивался с ритма и наступал партнерше на ноги, оставлял невесть откуда взявшуюся пыль на прекрасных туфельках. Тотчас лицо его озаряла робкая, виноватая улыбка, он путано извинялся и осведомлялся, не сделал ли девушке больно, и фрейлина попросту не могла на него сердиться, даже если хотела. Не рассердилась и Куилла, принцесса из соседнего королевства, ни за оттоптанные ноги, ни за то, что его нос слишком рано оказался меж ее грудей. Напротив, она сочла это добрым знаком и, вступая с ним в союз по воле отца, была спокойна. Королева Аргонна погибла спустя год после их свадьбы на глазах у нескольких десятков министров и придворных, и никто, даже самый искусный лекарь, не сумел ей помочь. В самом начале очередного празднества, которые королева так любила, в рот ей залетела пчела и укусила гортань. Она умерла в саду, где одуряюще пахло жасмином, белым вином и потом и где плакали инструменты музыкантов, будто ничего не произошло. Язык королевы Аргонны распух до чудовищных размеров и не умещался за зубами. Все закончилось спустя считанные минуты. Подбежавшему с другого конца сада лекарю оставалось лишь закрыть королеве Аргонне глаза. На собственной коронации Кивальд нервно покусывал губы и почесывал подбородок, даже когда служитель церкви осенял его огненным знамением. Тело Кивальда было скрыто под плащом, но Куилла, стоявшая плечом к плечу, ощущала напавшую на него дрожь. Из его рта вырывались судорожные вздохи, перемежаемые со свистом. Будто он плакал. Будто он болел чахоткой. Когда ему на голову водружали королевскую корону, Кивальд странно всхлипнул и отшатнулся. Но не успел по толпе пробежаться испуганный шепоток, как Кивальд взял себя в руки, склонился перед служителем церкви и покорился своей судьбе стать королем. Такую выходку народ – от премьер-министра до последнего калеки-побирушки – мог бы счесть дурным предзнаменованием и обратиться против правителя. Однако королевство устало от властной, жесткой Аргонны, не прощавшей ошибок. Хотелось видеть на троне живого человека, а не бездушный механизм, который лишь карал, но никогда не награждал. Поэтому слабость короля вызвала среди фрейлин и сердобольных женщин столицы чувство, схожее с умилением, передавшееся также их мужьям, отцам и братьям. Время показало, что народ не ошибся в своем доверии. Кивальд Пятый оставил при себе всех министров, советников, чиновников, которые служили королеве Аргонне. А если кого и отправил в отставку, то исключительно по выслуге лет с полным пансионом. Привыкнув к новому статусу, он провозгласил, что намерен покончить с вероломной войной на границах и установить долгожданный мир. Если бы не подлость врагов, которые убивали послов и избегали переговоров, то Кивальд Пятый давно бы воплотил это в жизнь. Вскоре после коронации король объявил о строительстве нового дворца во славу покойной матери, которая замыслила его накануне своей смерти. Стеклянный дворец с зеркальными стенами должен был стать бриллиантом в оправе столицы. И задолго до того, как казна полностью опустела от затрат на строительство, а архитекторы – обеспечили сытую старость своим правнукам, остов Стеклянного дворца, постепенно обраставший плотью, видели путники за многие полеты стрелы от столицы. И наконец, ко всеобщему ликованию, спустя пять лет король Кивальд Пятый готовился объявить об окончании войны в выстроенном Стеклянном дворце. Столицу пышно украсили, однако мало кто обращал внимание на убранство. Устроили ярмарку небывалого размаха. Купцы и торговцы освобождались от налогов на выручку в этот день и на месяц вперед. На королевскую площадь свозили ковры, ткани, вина и посуду – конечно, из страны, с которой заключили мир, убив ее короля. В потоке денег и вина название ее стерлось из памяти и из мудреных книг. Для городской бедноты королевская чета накрывала стол в саду; за ним помещалось шесть сотен человек за раз, но и сидеть разрешалось не долее получаса, чтобы все успели поесть. Зато еды можно было брать сколько душе угодно. К вечеру обещали устроить фейерверки, но еще с прошлой ночи то тут, то там раздавался звук хлопушек. Артисты – от флейтистов в придворном оркестре до бродячих циркачей, бородатых и немытых, как их медведи, – не смыкали глаз уже несколько дней, репетируя до изнеможения. Но народ, прибывавший в столицу валом, ждал не еды, не музыки и не фейерверков. Изворотливые охотники за головами должны были привезти во дворец Сильного Сохо – опаснейшего воина вражеской армии, на которого наложили одурманивающее заклинание, чтобы тот предстал перед королем. Затем король собирался подарить его цирку, где Сильного Сохо показывали бы наравне с бородатыми женщинами, шпагоглотателями и дрессированными обезьянами.

***

В их покоях не было ни стекол, ни зеркал. Кивальд лежал на простынях, уткнувшись лицом в сгиб локтя Куиллы, и не хотел шевелиться. Не хотел показывать, что больше не спит, пусть некому было это заметить – по бою часов снаружи он определил, что ночь не достигла и своей середины. От Куиллы исходил тяжелый запах пота, и Кивальд вдыхал его жадно, ненасытно. В груди вскипала мимолетная жалость к жене. Как ей было жарко и душно – но она никогда не упрекала Кивальда за то, на что он обрек ее. Утверждая чертежи, Кивальд велел архитектору убрать окна из королевских покоев. Куилла все поняла без слов. Стояло полнолуние. Кивальду не требовалось ни окон, ни прозрачных стен Стеклянного дворца, чтобы знать, что покойная королева Аргонна следит за каждым жителем столицы. Выискивает его, Кивальда. Чует, где он прячется, но не может добраться до него. Королевские покои были одними из немногих помещений, стены которых состояли из прочного и надежного камня, а не стекла. Но даже стены не спасли бы Кивальда, если бы Куилла не распахивала свои медовые объятья. До самого рассвета Кивальд то забывался в неясных сновидениях, то вдруг вскидывал голову, словно желая убедиться, что Куилла все еще лежала рядом. Под сердцем она носила ребенка и в любой момент могла исчезнуть навсегда. Трое их предыдущих детей умерли, не достигнув месяца, но если Кивальд и жалел о них, то недолго. Он благодарил огненного бога, что тот забрал младенцев, а не Куиллу. – Я знаю, что ты не спишь, Кивальд, – голос Куиллы был и устал, и весел. – Щекочешь меня бородой. Кивальд отпрянул, смутившись, как будто впервые возлег с ней в постель, и обратил на нее взгляд. Куилла выглядела сонной, ее лицо, хотя и одутловатое от отеков, выражало спокойствие. – Предстань со мной перед народом, – в который раз взмолился Кивальд. В глазах Куиллы, до того безмятежных, всколыхнулась ярость. – Исключено! Не проси меня об этом. Своей победой ты уничтожил моего близкого родича. Радуйся, что я замужем не только за королем, но и за тобой – иначе бы ты и за двадцать лет не выиграл войну! Она села, легкое покрывало соскользнуло с ее тела, открывая Кивальду покатые плечи и налитую грудь. Куилла предстала такой прекрасной, будто он никогда не видел жену обнаженной. Кивальду всегда трудно было судить, правда ли она сердится или разыгрывает, дразнит его. Куилла первой подала знак, что это игра: притянула его к себе за бороду, и он нежно поцеловал впадинку меж ключицами. Низ живота свело от накатившего тепла, раздался ласковый смех Куиллы. Покрывало с легким шуршанием упало на пол. Куилла раздвинула ноги. Кивальд любил брать ее, такую разморенную, не до конца избавившуюся от пут сна, когда она не контролировала в полной мере, что происходит. Тогда жена становилась покладистой и ласковой, как котенок. Не впивалась хищницей в его плечи, а терлась щекой и позволяла целовать себя. Ему хотелось думать, что такие занятия любовью доставляют ей больше удовольствия, чем в те дни, когда Куиллу распаляла служанка, ублажая языком у него на глазах. Куилла обвивала ее своими сильными икрами и не позволяла отстраниться, а затем, чувствуя, что вот-вот выдохнется, отталкивала и подзывала Кивальда, как верного пса. Когда Куилла ждала очередного ребенка, они забывали о своих играх. В их постели не оказывалось ни горничной, ни конюшонка. Сейчас он двигался в ней размеренно, наслаждаясь, как доверчиво изгибалась она под ним. Кивальд склонил голову и поочередно обхватил заострившиеся соски губами, перекатывая на языке. Куилла, хранившая молчание, судорожно выдохнула и взъерошила пальцами его волосы, откинувшись на подушку. Она слегка приоткрыла алый рот, волоски – у висков и вокруг сосков – взмокли. Тело под ним было напряжено, как натянутая тетива. Кивальд излился в нее, и член тут же обмяк. Он почувствовал, как к щекам прилила кровь: в то утро он не был способен на большее. Куилла против обыкновения не стала язвить. Покрывая поцелуями шею и грудь жены, он продолжал ласкать ее, распаленную, и пальцы были мокры от его собственного семени. Наконец, Куилла протяжно простонала и расслабилась. Кивальд лег было рядом с ней, но Куилла оттолкнула его от себя. – Пора тебе готовиться к церемонии, господин. – Рот ее кривила усмешка. Он содрогнулся. Сейчас Кивальд оставит Куиллу в покоях. Пока он будет присваивать награды прославившимся воинам и поминать павших героев, пока все будут пировать, набивая желудки и надрывая глотки пением, лекарь уведет Куиллу под самый шпиль Стеклянного дворца. Там, в затемненных покоях, она будет отдыхать и дожидаться рождения ребенка. Кивальд не сможет увидеть ее даже издали, и спустится Куилла только с дитя на руках. Если спустится. Без нее за спиной Кивальд останется наедине с призраком, донимавшим его всю жизнь.