Сын королевы Аргонны

Служанки омыли его тело тепловатой мыльной водой и растерли жесткими мочалками из водорослей, заставив кожу порозоветь, а кровь – разогнаться по жилам. Каждая из служанок успела побывать в их с женой постели. Девушек подбирала сама Куилла – таких, какие были ей по нраву, чернявых, с пухлыми губами и крепкими маленькими грудями. Кивальду была по нраву только Куилла – тонкая, но статная, с рыжими волосами, пламенем вспыхивавшими в лучах солнца. Куилла, такая похожая и непохожая на королеву Аргонну. Обтирая его, служанки как бы невзначай касались члена и бедер, но Кивальд оставался равнодушным к их ласкам, впрочем, как и всегда. Ему пришлось смириться с тем, что Куилле женские тела были милее мужских. Кивальду расчесали русые волосы и завили бороду. После его облачили в одежды – алый сплетался с пурпурным – и тяжелые ткани скрыли худобу да кривоватые ноги. Он поймал себя на том, что снова покусывает нижнюю губу, и усилием воли оставил этот детский наивный жест. Ему было стыдно, что накануне столь торжественного момента голову его переполняют мысли об их с Куиллой развлечениях, и Кивальд пытался всецело сосредоточиться на грядущих церемониях и пиршествах. Но в глубине душе он знал, что это все бесполезно. О чем бы он ни думал, рано или поздно все заслонит собой тень королевы Аргонны. Из гардеробной король Кивальд Пятый, отказавшись от завтрака, немедленно отправился в Тронный зал. Плотным кольцом его окружали стражники, закованные в латы, но он почти не обращал на них внимания, зная, что, случись нападение, от них не дождаться никакой пользы. Чтобы достичь Тронного зала, уже забитого до отказа министрами, чиновниками, писарями, служителями церкви, учеными мужами, заклинателями и даже фрейлинами, необходимо было преодолеть целую сеть причудливо сплетенных меж собой кулуаров. Еще несколькими месяцами ранее, когда он впервые пересекал их, Кивальду казалось, что он парит в небесах, затерявшись в облаках, – столь высоким отстроили дворец и столь прозрачны были стекла. Затем по окнам от пола в потолок поползли цветущие лианы, высаженные в кадках. Они дарили подобие тени и придавали необжитой пока резиденции более уютный вид. Вот только их цветы источали яд, и не стоило надолго задерживаться, чтобы полюбоваться их неприступной красотой. Столь же ядовитыми были все растения в саду. Кивальд лично велел вывести такой сорт, и от прикосновения к лепесткам мгновенно гибли, растворяясь, пчелы, осы и бабочки. Но Кивальд по-прежнему боялся принимать пищу где-либо, кроме столовой, и никогда не открывал рот широко, чтобы ни одно насекомое не залетело внутрь. Он чихнул и украдкой утер нос, высунув руку из-под мантии. По звукам башенных часов Кивальд понял, что опаздывает на собственную церемонию. Губы его передернула нервная усмешка. К счастью, в кулуаре не было никого из посторонних. Незадолго до начала войны королева Аргонна вспомнила о древнем обычае казнить тех, кто задерживал начало церемоний и собраний. Славные предки Кивальда считали подобное личным оскорблением. Королева же с помощью давней, почти забытой традиции выкосила неугодных ей. К несчастью, в ту пору Кивальд любил поспать. Королева Аргонна врывалась в его покои на рассвете, чеканя шаги, и выливала на голову холодной воды из чаши. – Не подводи меня! Не отправлять же мне на плаху собственного сына, – склабилась королева. Кивальду долго снилось в кошмарах, как Аргонна заносит над его головой остро заточенный топор. Ему уже не хватало Куиллы, хотя они и расстались лишь пару часов назад. Жене достаточно было бы бы осторожно коснуться его плеча, чтобы вернуть его в настоящее, выдернув из омута воспоминаний. И все-таки отрубить голову монарху за то, что он зашел в собственный Тронный зал минутой позже, – умора! Кивальд нашел в себе силы приосаниться.

***

В Тронном зале не было ни цветущих лиан, ни тюлевых занавесей, ни парчовых штор. Лучи солнца, преломляясь через стекло, разбивались о зеркальные стены на мириады брызг, повисая в воздухе розовыми, лиловыми и золотистыми пятнами. Люди, присутствовавшие в Тронном зале, отражались в многочисленных зеркалах, и сборище казалось безбрежным морем, колыхавшимся, когда какой-нибудь лысый приземистый чиновник приподнимался на мысках, чтобы лучше разглядеть происходящее. Не было конца движению тел, и не было конца движению их отражений. Кивальд и задумывал Тронный зал таким. Чтобы, вздумай убийца обнажить против него нож, блеск лезвия не остался незамеченным. Одного не предусмотрел Кивальд – того, как противно и страшно будет ему видеть собственную фигуру повсюду, куда бы ни направлялся его тревожный мечущийся взгляд. Место Куиллы пустовало, и такая же пустота царила в душе Кивальда. Без королевы фрейлины смотрелись в Тронном зале не к месту, словно разодетые шлюхи, призванные ублажать собравшихся. Кивальд мотнул головой и объявил церемонию открытой. Сначала он произнес торжественную речь, в которой восхвалял честь и отвагу воинов – и выживших, и павших. Цветистая, сочиненная придворным летописцем, она не интересовала никого, кроме автора, и Кивальд почувствовал облегчение, завершив ее. По объявлению церемониймейстера в зал вереницей начали входить крепкие солдаты, отличившиеся в битвах; в своих могучих руках они несли королевские трофеи. Огромный, туго затянутый мешок выглядел внушительно. Казна павшего королевства, разграбленного и опустошенного, теперь принадлежала Кивальду. На самом деле двумя ночами ранее он лично пересчитал золото и драгоценные камни и велел отправить в самые глубокие подвалы, где хранились бесценные сокровища короны. Руки вновь вспотели, стоило ему подумать, что из покоренного края они вывезли столько богатства, что с лихвой хватило бы, чтобы отстроить еще три Стеклянных дворца. В мешке же на потеху публике позвякивали друг о друга жалкие подделки. Затем внесли бриллиантовое ожерелье, о котором ходили слухи, что оно самое длинное в мире. Королевские ювелиры успели разобрать украшение, и каждой фрейлине досталось по бриллианту из него. От щедрости короля на нежных девичьих щеках зарделся румянец. Но уничтоженное ожерелье ничего не стоило по сравнению с украшениями, которые Кивальд передал жене. Отобранные у ее родича, они принадлежали Куилле по праву крови, и она была вольна распорядиться ими, как ей вздумалось бы. Даже продать заезжим купцам, чтобы на вырученные деньги сбежать от Кивальда на край света. Вид очередного трофея вызвал у Кивальда тошноту, хотя был покуда скрыт плотной тканью. Кивальд вцепился в львиные головы, венчавшие подлокотники трона. Он взмолился огненному богу, чтобы никто не увидел, как проступают на его лице страх и отвращение. Молодой одноглазый солдат вытряхнул трофеи слитным движением, будто вылил воду из ведра. Мягкий ковер, устилавший стеклянный пол, приглушил звук, с которым упали на пол высушенные головы. Побежденный король с женой, детьми и приближенными советниками вперились в прозрачный потолок пустыми глазницами. Если бы Кивальд съел что-то с утра, его бы немедленно вывернуло – не от того зрелища, что сейчас открывалось ему, а от того, что моментально воскресло в памяти. Докладывали, что на границе стало неспокойно. Королева Аргонна решила лично наведаться туда, взяв с собой самых преданных людей и малолетнего сына. Учителя отговаривали ее, говоря, что Кивальд едва усвоил уравнения и перестал ронять меч при выпаде, но королева была непреклонна. Всю дорогу Кивальд трясся в одном из обозов, слушая безобразную солдатскую брань и поскрипывание колес. Но все впечатления и ощущения вытеснял запах конского пота и навоза. Королеву неудобства занимали мало, а сын – еще меньше. Изменив своей любви к роскоши, она облачилась в домотканые блузу и юбку и большую часть пути провела в седле – мчалась впереди всей вереницы солдат и стражей, то и дело подгоняя коня босыми пятками. Спустя две недели пути королева Аргонна прибыла в резиденцию на границе и немедленно приняла послов страны, что сеяла смуту в родном королевстве Кивальда. Королева не переменила дорожной одежды и не удосужилась даже смыть пыль с рук, лица и волос. Она сидела в главной зале на подобии трона, широко расставив ноги, как мужчина, и слушала послов с подчеркнутым пренебрежением. Кивальд хорошо их помнил – тощий юнец, смутившийся колоссальности королевы Аргонны, прятался за спиной у чернобородого старца, а тот, размахивая руками, громко вещал о народе, что живет под гнетом чужаков, отрезанный от родины. – Все, о чем ты говоришь, поросло мхом и паутиной! Предки моего сына хотели, чтобы эти земли принадлежали ему, того же хочу и я! – перебила его королева Аргонна, не проявив никакого уважения ни к старости, ни к уму посла. Она взмахнула рукой, и верный страж, любовник королевы, ринувшись сзади, отсек мечом голову старца. Кивальд, стоявший возле матери, вскрикнув, закрыл глаза ладонью, и королева Аргонна наградила его тяжелым тумаком. Схватив за отросшие волосы на затылке, она заставила сына повернуть голову в центр залы, и Кивальд не осмелился даже зажмуриться. Злые подзатыльники матери, ее взгляд, в котором насмешка превращалась в презрение, а презрение – в брезгливость, хлыст, полосовавший и шкуру скакуна, и спину Кивальда, – все это было страшнее, чем обезглавленный старец. Тело его все еще дергалось, словно от настоящей боли, кровь вытекала толчками, забрызгивая подол королевы Аргонны. Голова старца откатилась, и королева поставила ногу на нее, сдавив, как таракана, пока кости черепа не хрустнули. Тощего юнца, на штанах которого расплывалось мокрое пятно, отпустили. Королева Аргонна, словно опьянев от запаха крови, кричала вслед, чтобы он все рассказал своему правителю, не упустив ни малейшей детали. Так началась война, которая длилась большую часть жизни Кивальда. Во снах топор королевы Аргонны с тех пор всегда обрушивался на его шею. Кивальд сглотнул ком в горле, поняв, что прослушал слова церемониймейстера. Впрочем, их содержание он знал и без того, и в них не было ничего возвышенного. Кивальд не хотел, чтобы с вражеским королем так обращались, но королева Аргонна всегда обезглавливала побежденных противников, и он не решился пойти против памяти о ней. Хватило того, что несколько лет назад, когда он заявил о необходимости завершить войну, по королевству прокатилась разрушительная буря, которую едва не приняли за дурной знак. Будто сам дух королевы Аргонны пришел в ярость, поняв, что больше не прольется ничья кровь. Рассматривая, как в полудреме, то, что осталось от некогда живых людей, Кивальд чувствовал не торжество, а беспомощность. Словно он снова стал маленьким ребенком, провинившимся перед матерью. Кивальд велел унести головы прочь, и по всему Тронному залу раздался облегченный вздох. Наконец, стражники, что стояли вокруг трона Кивальда, напряглись. Те, которые охраняли вход, оттеснили людей к зеркальным стенам. Кивальд кивнул собственным мыслям. Он знал, что ожидает Тронный зал, когда дубовые двери в очередной раз распахнутся. Знал, но все равно оказался не готов. – Это же Сильный Сохо! – донеслось до него восклицание одной из фрейлин, что, закатив глаза, упала на министра финансов. Впервые за этот долгий, изнурительный день Кивальд возрадовался, что Куилла не присутствует на церемонии. Если бы жена посмотрела на Сильного Сохо, то ребенок в ее утробе наверняка бы сморщился и подурнел. Сильный Сохо казался сыном кровавого бога, которому поклонялся народ поверженной страны. Он появился во вражеской армии за полтора года до смерти королевы Аргонны. Шпионы доносили, что Сильный Сохо был обычным солдатом, которого придворные маги опоили волшебным зельем и превратили в орудие для убийств. Изловить его смогли только самые опытные охотники за головами, за что им и их потомкам был обещан дворянский титул. Он был выше и больше, чем любой человек, которого Кивальд знал. Крепко сбитые мускулы бугрились под смуглой кожей. Движения Сильного Сохо сковывали пудовые цепи, обвивавшие руки и ноги, и вокруг шеи обернулся тяжелый строгий ошейник, который применяли к бойцовским собакам. Даже передвигался он, как животное, – на всех конечностях. На пленнике не было одежды, лишь набедренная повязка, как у дикарей, живших по ту сторону моря, прикрывала самое сокровенное, чтобы не смущать фрейлин. Кивальду стало дурно. На обнаженной коже надулись рубцы, набухшие кровью, и следы ожогов. – Мы одурманили его, Ваше Величество! – доложил один из охотников; волосы его были коротко острижены и не прикрывали того, что одно ухо у него было совсем недавно вырвано с мясом. – Теперь Сильный Сохо думает, что он – пес. Ваш пес! – А когда он дурно себя вел, то мы потчевали его горящими розгами, – подхватил его напарник. – Во славу огненного бога! Сильный Сохо поднял голову и окинул Кивальда неожиданно ясным и разумным взглядом, отчего у того по хребту пробежал мороз. Но считанные секунды спустя лицо воина вновь приобрело тупое равнодушное выражение. По подбородку потекла слюна. Внезапно Сильный Сохо захрипел. Его пошатнуло и повело вправо, туда, где стояли кадки с цветами и находилось больше всего людей. Фрейлина – грузная толстуха, засидевшаяся в старых девах, – пронзительно взвизгнула и выронила из рук бриллиант, подаренный Кивальдом. Охотники резко натянули цепи – жесткий ошейник сдавил шею – и слаженными, отточенными движениями выхватили из-за поясов кнуты. Раздался свист, и Сильный Сохо, коротко взвизгнув, осел на пол. Понадобилось время, чтобы утихомирить собравшихся и убедить их, что Сильный Сохо не представляет никакой опасности. Люди имели полное право бояться. У самого Кивальда сердце трепыхалось, как у пойманного воробья. Церемониймейстер рассказывал то, что Кивальду было известно и без того. Все же он читал отчеты о ходе войны, пусть и не бывал никогда на границе с тех пор, как королева Аргонна отрубила голову посланнику. Стрелы не долетали до Сильного Сохо. Удары меча не достигали его. Он легко гнул латы и вытряхивал из них солдат, как черепаху – из ее панциря. Мощными пальцами Сильный Сохо выдавливал глаза людей, а затем сталкивал их головы, разбивая, подобно перезрелым арбузам. Если Сильный Сохо обращал на воина внимание, тому не было спасения. – Он думал, что сможет так снискать славу, богатство и любовь женщин, – не своим голосом произнес Кивальд. – Но посмотрите, кем он стал теперь. Пленник, распластанный, лежал на мохнатом ковре. Почему-то Кивальду казалось, что он слышит запах звериного пота, видит, как Сильный Сохо омывается в ручье после решающего сражения. В горле стало сухо. – Отведите его в зверинец королевы… – Кивальд кашлянул, скрывая свою оплошность. – В королевский зверинец! За мгновение до того, как охотники за головами, ведя Сильного Сохо на цепях, покинули Тронный зал, Кивальд крикнул им в спины: – Посадите в пустой загон! Он поерзал на жестком сидении трона, надеясь, что никто не заметил его волнение. По сравнению с Сильным Сохо все любовники Кивальда, к которым он когда-то был неравнодушен, померкли и забылись.