Сын королевы Аргонны

Больше не было ни высушенных голов, ни проклятых вражеских солдат, но облегчения это не принесло. Кивальду предстояло наградить военачальников и солдат, кому-то – подарить земли, кому-то – пожаловать титул. Зачастую – посмертно, смотря в глаза скорбящим родичам. К концу дня Кивальд совершенно охрип: никогда еще ему не доводилось говорить так долго. Он с радостью объявил о завершении церемонии и вместе со свитой отправился смотреть на фейерверки, освещавшие столицу, особенно многолюдную сегодня. Когда фейерверки догорели вместе с закатом, а в саду зажгли масляные фонари, наступило время пировать. Перед тем как Кивальд сел во главу длинного стола, лекарь, что спустился из-под самого шпиля Стеклянного дворца, передал ему записку от Куиллы. Косым почерком жена писала, что ребенку фейерверки понравились куда больше, чем ей, и на каждый залп он отвечал пинком в живот. Она надеялась, это означало, что ребенок будет бойцом. Кивальд легко представлял себе грустную, усталую улыбку жены, когда она выводила слова. Но черкнуть ответ он не успел. Кивальд то и дело поглядывал в небо – оно было подернуто дымкой легких облаков. Они не предвещали непогоды, но скрывали глаз королевы Аргонны, и Кивальду дышалось свободнее. Скопившаяся в теле желчь не давала ему покоя. К счастью, по этикету от короля не требовалось принимать участия в веселье, иначе, Кивальд боялся, он не смог бы сохранить лицо. С раннего возраста он ненавидел пиры, хотя сегодняшний, даже несмотря на великий день, не мог сравниться по разнузданности с теми празднествами, что закатывала королева Аргонна. Королева Аргонна любила повеселиться. С закатом она прогоняла прочь скрипачей и флейтистов и запускала в сад всякий сброд, который ее любовник находил в порту и на рыночной площади. Они бренчали на расстроенных гитарах, били в барабаны, и под их музыку, напоминавшую скрежет и визг, королева Аргонна танцевала, виляя бедрами, как шлюха. Затем, проголодавшись, она в несколько кусков обгрызала баранью ногу и хлестала вино из горла, а осушив бутылку до дна, швыряла ее в сторону, разбивая на мелкие осколки о ближайшую статую. Она потешалась над Кивальдом за то, что ему становилось плохо от слишком жирной говядины, и при всех называла его цыпленком и неженкой. Желудок ожгло болью, хотя Кивальд старался не прикасаться к мясу, отдавая предпочтение свежим овощам, и пригубил вино лишь для виду. Что-то не позволяло ему успокоиться и забыть о проведенной церемонии, и Кивальд, не выдержав, встал из-за стола и покинул пиршество, не заботясь о приличиях. Когда он пришел в себя, то обнаружил, что лишь три полета стрелы отделяло его от королевского зверинца. Или, как на самом деле следовало его называть, – зверинца королевы Аргонны. За его оградой виднелся прежний каменный дворец, покинутый и утративший свое величие, и сам зверинец принадлежал, казалось, к старому миру, нежели к новому, в котором Стеклянный дворец был виден со всех уголков столицы, а его шпиль – ослеплял своим блеском с высоты птичьего полета. Кивальд помедлил у входа, вдыхая особый запах – смесь мускуса и сырого мяса. В зверинце обитали одни хищники – волки, тигры, львы. Исключение составляли лишь трое карликовых слонов, подаренных королем Фридрихом Западным на свадьбу Кивальда и Куиллы. И – теперь – Сильный Сохо. Слабо светили масляные фонари и тускло мерцали звезды на едва очистившемся небе. Кивальд медленно, будто вслепую, шел по каменистым дорожкам, сквозь которые прорастала молодая трава. Он чувствовал на себе тяжелый взгляд льва – любимца королевы Аргонны, у которого от старости уже выпали зубы. В загоне напротив было слышно, как тигр яростно хлещет себя хвостом по бокам. Стоило Кивальду пройти чуть дальше, то молодой – родившийся уже после смерти королевы – волк бросился зубами на железные решетки. Кивальда передернуло. – Ваше Величество? – окликнул его кто-то. Обернувшись, он увидел стражника. – Иди выпей вина со всеми, – мягко, но настойчиво приказал Кивальд. – Я хочу побыть один. – Здесь опасно, – промямлил стражник, но от внимания Кивальда не укрылось, как просияло его лицо. – Может быть, ты не закрыл загоны с хищниками? – Стражник испуганно замотал головой. – Или ты не посадил Сильного Сохо на цепь? – Никак нет, Ваше Величество! – Тогда здесь совершенно безопасно. Кивальд позволил себе улыбнуться и протянул руку. Стражник верно понял его намек и отдал связку ключей. Вскоре Кивальд оказался в полном одиночестве, не считая животных или того, кто им уподобился. Это казалось странным, но он не желал уходить из зверинца, хотя не любил его. Как будто у него оставалось незаконченное дело. Еще несколько лет назад зверинец выглядел куда более ухоженно. Королева Аргонна гордилась им, подобно тому, как маленькие принцессы гордятся своими кукольными домиками. Она расчесывала косматую гриву льва собственными гребнями, а тот мурлыкал и терся лбом о ее плечо. Она щелкала тигра по носу и играла с ним, как с расшалившимся котенком, только вместо бантика был освежеванный кролик. Порой она отказывала своему любовнику и закрывалась в загоне, проводя ночь в лапах белого волка. Кивальд боялся, что по столице пройдут сплетни, будто королева совокупляется с дикими животными. Затем он понимал, что люди сами трясутся перед королевой, как он – перед ее питомцами, и тогда с трудом подавлял в себе желание первому пустить такие слухи. У него тоже был питомец, визгливая собачонка с мягким мехом и тонкими лапами. Она барабанила его по коленям, если чувствовала, что ему грустно, и лизала в губы, если он ел что-то сладкое. Однажды в порыве гнева королева Аргонна схватила ее за шкирку и ударила о каминную полку. Разбила собачонку, как винную бутылку. Та скулила на протяжении нескольких часов, из пасти и носа текла кровь, а Кивальд плакал впервые за много лет, хотя был уже совсем взрослым – помолвлен с Куиллой и готовился к свадьбе. К вечеру королева Аргонна сжалилась и прислала к Кивальду смотрителя зверинца, который вернул собачонке здоровье. Еще несколько лет она дарила Кивальду с Куиллой беззаветную дружбу. После смерти королевы Аргонны околел белый волк – единственное существо, любившее ее искренне и исступленно, а Кивальд забросил зверинец. Он не морил животных голодом – и только. Большая часть клеток и загонов сегодня пустовала, и, проходя мимо них, Кивальд со спокойной уверенностью думал, что если его кто-то убьет здесь, то никто не услышит, никто не станет искать его на этих разбитых дорожках до тех пор, пока стражники не совершат ежевечерний патруль. В самом дальнем загоне он обнаружил Сильного Сохо. *** Сильного Сохо поместили в загон для бойцовских собак – в нем не было ни навесов, ни иных укрытий от проливного дождя или от палящего солнца. Это закаляло нрав собак, сделав их жестокими и крепкими. Кивальд внезапно вспомнил, что действие заклятья, которое наложили на пленника, не вечно и рано или поздно к нему вернется человеческий разум. Скорее рано. От шеи Сильного Сохо к колышку, что был воткнут в центре загона, тянулась длинная цепь. Поодаль поставили миски с водой и едой – совсем как для пса, – и Кивальд догадывался, что, чтобы подползти к ним, пленник должен был натянуть цепь до предела, чтобы строгий ошейник врезался в плоть. Дул горячий ветер, и небо стремительно очищалось от облаков, но отсветы луны, полной, но уже шедшей на убыль, не добирались до этой части зверинца. Лишь фонари разливали свое свечение, и кожа Сильного Сохо масляно блестела. Облизнув губы, Кивальд приблизился к решетке, отделявшей его от самого опасного воина в истории. Ходили слухи, что если сложить всех, кого Сильный Сохо убил голыми руками, не обнажая оружия, то выйдет полк. Целый полк армии короля Кивальда Пятого. Глядя на него, спавшего на собачьей подстилке, придавленного к земле весом цепей, что скручивали его, Кивальд с трудом верил в эти байки. Повинуясь неясному желанию, Кивальд отпер загон и приблизился вплотную к Сильному Сохо. Пленник не шевелился. Это не было похоже на сон, сладкий, как у младенца, приносивший облегчение и исцеление. Должно быть, охотники за головами вновь одурманили его. Кивальд попытался представить, что творилось сейчас в голове Сильного Сохо. Геройствовал ли он вновь на поле боя, с хрустом сворачивая шеи чужих сыновей и отцов? Или, может, на этот раз с него заживо сдирали кожу? Склонившись, Кивальд провел дрожащей ладонью по спине пленника. Кожа была горяча, будто он трясся в лихорадке. К рубцам и отметинам, которые бросились в глаза Кивальду в Тронном зале, добавились новые следы, совсем свежие, прихваченные едва запекшейся кровью. Отчего-то стало убийственно ясно, что пленник в видениях не видит ничего – только сплошную тьму, будто ему выкололи глаза. Кивальд закружил вокруг Сильного Сохо, неловко переступая через цепь. В груди зарождалось тягостное чувство, подобное тому, что предшествовало его болезни в юности. Только теперь Кивальд знал наверняка, что здоров и силен – насколько может быть таковым сын королевы Аргонны. Муж Аргонны, сделавший ее королевой, умер ровно за девять месяцев до рождения Кивальда. Его отцом мог быть любой мужчина в стране, у которого стоял член. Он рано понял, что обделен в чем-то, чем обладали все мальчики и юноши вокруг него и без чего прекрасно обходилась его величественная жена. Первым – самым первым – был рыженький кудрявый садовник чуть старше самого Кивальда. Он прикасался к принцу так же осторожно и бережно, как к своим хрупким растениям – розам, лилиям, жасмину. Юношу не смущало, что у Кивальда – кривые ноги, сутулая спина и впалая грудь. Сам же он был крепок, как дуб, и Кивальд водил пальцами по его ключицам, по проступающим ребрам, как по узорам древесной коры. Садовник был его секретом, который удалось скрыть и от королевы Аргонны, и от Куиллы, тогда еще невесты, хотя они больше никогда не встречались лицом к лицу. Потом конюхи, повара, даже графские сыновья, которых он делил с Куиллой, сменяли друг друга, задерживаясь в памяти Кивальда не дольше, чем служанки. Все они думали, что король оказывает им милость, допуская до своей жены, но на самом деле это Куилла шла на уступки мужу и его тяге, непонятной ей. А теперь перед Кивальдом распластался Сильный Сохо, который, бессознательный, не подозревал о том, какой огонь разжигает он в чужой груди. То был не воин и даже не человек, как казалось Кивальду, а груда мышц, с которых срезали жир, обтянув заново кожей. Вены проступали сквозь нее, заметные и в ночном мраке. Обвивали руки Сильного Сохо, как жгуты. Вспышка больного гнева озарила Кивальда, подобно молнии, и он пнул пленника сапогом под ребра. Сильный Сохо с едва слышным вздохом заворочался. Дрожь прошла по рукам Кивальда, зародившись в предплечьях и угаснув на кончиках пальцев. У железных решеток свернулся кнут, оставленный, видимо, охотником за головами для устрашения пленника, но Кивальд и не думал хвататься за него. Единственное, в чем он был схож с Сильным Сохо, – они не обращали оружие против врага. Кивальд пнул еще раз, угодив на этот раз в бедро, твердое, будто отлитое из стали. Большой палец на ноге заныл, и Кивальд скривился, подумав, что, должно быть, причиняет боль скорее себе, нежели Сильному Сохо. – Поднимайся, – выкрикнул Кивальд, чувствуя, как дрожал его голос. Следующий удар пришелся в лицо Сильного Сохо, и Кивальд услышал, как клацнули зубы. Пленник открыл глаза, затуманенные заклинанием, и смотрел, казалось, куда-то сквозь решетки загона, сквозь Стеклянный дворец, сквозь самого Кивальда, но все же повиновался приказу. Цепи были слишком коротки, чтобы Сильный Сохо мог хотя бы сесть, и тот застыл в собачьей позе, не осознавая ни наготы, ни своего унижения. Набедренная повязка соскользнула, не скрывая больше ничего, и рот Кивальда наполнился слюной. Он уперся ногой в поясницу Сильного Сохо, быстро распутывая шнуровку на штанах. Губы кривила усмешка, на какое-то мгновение показавшаяся ему искусственной и чужой. Сплюнув на ладонь, Кивальд быстрыми движениями разжег в себе желание и, заставив пленника развести бедра, пристроился сзади – по-собачьи, мелькнула колкая мысль, – и толкнулся в него. Сильный Сохо взвизгнул пронзительно, как собачонка, которую избила королева Аргонна. Кивальд и сам испытывал неприятные ощущения, но продолжал, крепко придерживая пленника, двигаться в нем. Его не оставляла мысль, что действовал он по чужой указке, – настолько неожиданными оказались его собственные поступки. Он не думал о полке, уничтоженном Сильным Сохо во время войны. Ясно, как знамение огненного бога, что это выдумки трусов, которые, завидев во вражеском отряде Сильного Сохо, отдавали приказ к отступлению. Он думал о том, что мужская сила, которая так и лилась из Сильного Сохо, мужская сила, которую пестовала в себе и вытравливала из сына королева Аргонна, ничем не помогла пленнику. Не спасла от того, что он очутился в чужой стране, избитый, обнаженный, лишенный разума, и низкорослый человечек, пугавшийся чересчур длинной тени, покрывал его, как сучку. Скулеж становился все громче, и от него кровь бурлила в жилах не хуже, чем от мягких губ Куиллы, ласкавших его, чем от хватких рук служанок и садовников. Когда Кивальд почувствовал, что достигает предела, скулеж обернулся криком – криком боли и беспомощности, криком, который способен исторгнуть из себя лишь человек. Волны наслаждения, затопившие низ живота, немедленно схлынули, оставив Кивальда ни с чем. Испугавшийся, как мальчишка, которого застали за чем-то непристойным, за что полагалось получить розгой по рукам, он отскочил от пленника, натягивая штаны обратно. Сильный Сохо пытался встать, не понимая, что прикован и почти лишен возможности передвигаться. Кивальд поймал на себе взгляд пленника – растерянный и изумленный, едва ли не обиженный, как у ребенка. На этот раз заклинание, ослабившее свое действие, не спешило возвращаться в разум пленника, подобно прибою. – Снова ты, – произнес Сильный Сохо на родном языке Кивальда. И тот вдруг понял, что пленник был совсем еще зеленым юнцом, даром что мог поднять на плечах племенного быка и на войне вымарался в крови так, что вовек не отмыться. Наваждение спало, и Кивальд почувствовал, что сам скован цепями, как Сильный Сохо, но, невидимые, они сдавливали все тело куда больнее и безжалостнее. И не существовало ни одного ключа, что освободил бы его. Он стремглав выбежал из загона и, не успев сделать и десяти шагов, упал на колени. Тугой струей Кивальд выблевал все то немногое, что съел и выпил на пиру. В ноздри ударил неприятный запах. Пытаясь утереться и отплеваться, Кивальд вспомнил, что обронил связку ключей возле Сильного Сохо и даже сам вход в загон оставил открытым. Но возвращаться было слишком страшно. Кое-как поднявшись на ноги, Кивальд вскинул голову и замер. Над головой ярко сияла полная луна, застывшая на самой вершине неба. От пристального взгляда королевы Аргонны желудок скрутило болью, и Кивальда еще раз вывернуло – желчью, что замарала королевские одеяния. Ему казалось, что луна приближалась к нему, и он побежал снова, подавляя желание накрыть голову руками. Королева Аргонна ни на шаг не отставала, буравя взглядом спину. В боку закололо, но Кивальд позволил себе остановиться, лишь когда, не замеченный никем на продолжавшемся пиршестве, через черный ход забежал в малую гостиную, которую обустраивала Куилла. Королева Аргонна, заглянувшая внутрь сквозь стекло, вдруг разбилась на осколки, залив комнату мягким лунным светом. Кивальд уткнул лицо в колени и всхлипнул несколько раз, без слез. Его колотило так, что зубы стучали друг о друга. При жизни королева Аргонна страстно жаждала увидеть Стеклянный дворец, и этой ночью Кивальду удалось запереть ее дух в покоях с прозрачным потолком и зеркальными стенами. Он откинул голову, ударившись затылком о прочное стекло, и засмеялся. К счастью, никто его не услышал. Наутро Кивальд Пятый велел отменить все цирковые представления с Сильным Сохо и перевести его в темницу.