Красная гербера на стекле

      Первое, о чем он подумал, — это неправильно. Вдох застрял внутри, беспомощный крик — тоже. Испуг превратил его в каменную статую: он застыл на пороге общей кухни и выронил портфель из ослабевших пальцев. Сумка упала к его ногам, звонко ударившись металлической застежкой о грязный липкий пол. Тишина, разбавляемая тихим клокочущим звуком. Мать хотела ему что-то сказать, но вместо этого зажимала горло скользкими багровыми руками, пытаясь остановить струящуюся кровь. Отец обернулся на ее умоляющий взгляд, и мальчик впервые в жизни встретился с его безумными ненавидящими глазами. Мужчина смотрел на него до тех пор, пока на кухне не стало тихо. Женщина неподвижно лежала на полу в луже собственной крови: как всегда красивая, лишь только кровавое пятно на полу портило ее такую привычную женскую прелесть. Мужчина направился к мальчику. В руке сверкнул нож с алыми каплями на лезвие, обычный кухонный. Таким режут хлеб, но не людей… Малыш в ужасе метнулся от него прочь, но наткнулся на холодную стену. Ноги не слушались, почему-то он не хотел убегать. Словно уже знал наверняка, это лишь продлит агонию. Он медленно открыл глаза, уставившись в кафельную стену мокрыми от слез глазами — трещина на белой плитке в серый цветочек. Она шла поперек рисунка, разрывая цветок на две некрасивых половинки. Хотелось отодрать плитку от стены и соединить два кусочка так, чтобы мозаика сошлась. Мальчик устало обернулся на отца, тот стоял перед ним, решительно взял за плечо, размахнулся ножом… Острие легко вошло в ткань куртки, но металлическая застежка на кармашке не позволила ему войти глубоко в тело… На кухне стало людно, послышались крики… Мальчик сполз по стене на пол, все еще смотрясь в эти ненавистные глаза.       -Тебе повезло… Но ты поймешь, что я должен был убить и тебя… Тебе будет тяжело жить одному…       Мужчину оттащили от него, а его самого увели к медсестре общежития — наложить шов на рану, оставшуюся от ножа. Ноги едва держали его: он все еще помнил, что произошло на кухне. ЕЕ последний взгляд стоял перед глазами, ЕГО последние слова звучали в ушах. Он ушел в школу веселый и мечтательный, а сейчас… У него не осталось никого из тех, кого он так искренне любил все эти годы. Лишенный поддержки, дальнейшего смысла жизни, а также до сих пор находящийся в неведении, почему все это случилось с ним сегодня. Хотя… имеет ли это значение? Сейчас ему наложат шов, отведут спать в комнату, чем-то попытаются успокоить, якобы понимающе погладят по голове. Но это будет лишним. Это ничего не изменит в его жизни, как если бы они прямо в эту секунду оставили его одного переживать свою первую в жизни главную потерю. Он уже видел эти сострадательные выражения лиц, слышал эти тихие уговаривающие верить в светлое будущее слова. «Мне не надо этого, — подумал он и заплакал, громко, сильно, навзрыд, — просто верните мне маму и папу!» Ориентиры сбиты, звезды повернули свое движение вспять… Перекрыт кислород. Щелкнул замок, навсегда спрятав в глубинах души боль и слезы, которых каждый раз будет недостаточно, чтобы ослабить удушье. Трещина в жизни, как та трещина на плитке — не склеить, не вернуть в первоначальное состояние. Напоминание, как яд, бегущий по венам и отравляющий медленно и сладко; и шрам, как доказательство, без которого не будет полноты той картины на кухне. В восемь лет понятие хрупкости жизни расплывчато и неощутимо, все только начинается, но не для всех: мальчик взял за руку пришедшую за ним бабушку и встал со стула. С того злополучного дня он больше не возвращался в это общежитие. Квартира, в которой он поселился со своей бабушкой, находилась на другом конце города. В душе резко наступило затишье: казалось, возникшую внутри пустоту невозможно ничем заполнить. Он смотрел в учебник — на задачи, стихи, упражнения. Нет смысла. Зачем все это? Для чего? Бабушка старательно пыталась вразумить его и заставить заниматься, но его мысли были заняты одним и тем же изо дня в день — воспоминанием, возвращающим его каждый раз туда, откуда он вышел сиротой. В тот день, когда он внезапно стал взрослым.