разбитые витражи

      Женевьев глубоко вздохнула всей грудью, неожиданно чувствуя, как решительность отливает от её берегов. Прошла всего неделя с того дня, как она впервые встала с кровати сама ради своего первого дождя. В итоге сейчас она стоит перед дверью класса. Старшие решили, что пора бы её социализировать. Эту неделю Ева целенаправленно разрушала свой мозг, кроша его, как витраж, на мелкие цветные осколочки. Во всяком случае, примерно так себя девочка чувствовала, читая местные книги. Когда она впервые заговорила с Барбро, выяснилось, что Теренс о многом не врал, а кое-что Женевьев не слышала даже от него. Кое-что об устройстве этого мира, этого места, о некоторых вещах, которых у неё дома просто не существовало. Так что, терпеливо ответив на все вопросы и раскрыв каждый аспект своей речи с привычной скрупулёзностью – девочка даже на несколько минут почувствовала себя в своей тарелке – Ева потребовала книги. Ей принесли кое-что те, кому не показалось непреодолимой задачей дотащить несколько томов от библиотеки до её палаты ради просвещения сироток. Так что за эту неделю Кирби ознакомилась с событиями последнего десятилетия в сводке электронных газет на отданном Барбро планшете; прочла бульварную фантастику, набитую жаргоном и странными отсылками так что после книги голова была неприятно тяжёлой; пролистала пару энциклопедий и получила свой первый смартфон. Правда, к этому устройству Ева до сих пор относилась подозрительно и недовольно, так как наткнулась в интернете на архивы крайне возмутительных форумов. Обратившись к Барбро с настойчивой просьбой удалить это и по возможности разобраться с автором, не уважающим чужие чувства, Женевьев столкнулась лишь со снисходительной насмешкой, которая уколола её отрицаемое самолюбие: "Не нравится – так не читай. В интернете такого дерьма полно." И то была лишь капля в море. Если раньше, дома, новенький Теренс хоть и отрицал всякие принципы – то делал это втихую, не возмущая общее спокойствие. Здесь же Женевьев все пытались убедить в том, что её убеждения токсичны, что они отравляют её же саму, и что шрамы, порезы, ожоги и открытые раны по всему её молодому телу – абсолютно не есть норма. Иногда Барбро теряла свое привычное хладнокровие, принимаясь разгоряченно спорить, а вскоре и вовсе вылетала из комнаты девочки в бурных чувствах, бормоча что-то вроде: "Мрази... Делать такое с ребёнком... Убить мало". И Ева была бы глубоко задета подобными замечаниями, относящимися, между прочим, и к её матери, если бы её не отвлекали другие взрослые, заходящие в комнату и продолжая начатый Барбро сеанс. И часто – начатую последней мысль. Кирби определённо предстояло пересмотреть её взгляды. И так же определённо готова она к этому не была. В голове царила полная мешанина, скуку по родным вытесняли десятки каверзных вопросов, которые Женевьев планировала задать оппонентам при следующих нападках на её идеологию, а отношения с большинством взрослых установились довольно прохладные. Женевьев приставала к каждому, даже к уборщице, одновременно желая и не желая услышать его или её мнение по буквально каждому вопросу, что утомляло и посетителей, и саму Еву. Девочка, однако, про себя начинала сомневаться в том, в чем с пеной у рта убеждала всех вслух. То есть во всём. Дом, представляющий собой её безопасный и однозначный мир, без фундамента в виде уверенности шатался при малейшем ветерке. Со временем наблюдатели все чаще замечали, что Женевьев сидит неподвижно, как и в первые дни. Правда, в отличие от того периода, сидела она на полу, закопавшись в книги. Когда девочка стала совсем молчаливой и задумчивой, на её рисунках появилась абстракция и неточности, а на самые сомнительные провокации она отвечала только пристальным взглядом, воспитатели решили, что она готова к контакту с кем-либо помимо обученного персонала. И сейчас Женевьев морально готовила себя к предстоящей встрече с другими детьми, нервно комкая в пальцах недавно заменивший "больничные" сорочки свитер. Всё будет хорошо. Всё должно быть хорошо. В конце концов, она ведь проводила с детьми большую часть своего свободного времени... раньше. Только вот здесь все совсем иначе, и за прошедшие дни Кирби успела крепко зарубить это себе на носу.

***

Ладно, нужно признать, что какой-то частью сознания Женевьев была готова к этому. К тому, что всё будет очень, без гипербол и драмы, плохо. Контакты с общественностью вновь ограничили. Нужно признаться честно, в этот раз Ева совсем не считала себя виноватой. Она всего лишь пыталась разнять драку, пусть в процессе и досталось всем сторонам, включая её. Ведь не могла же она просто кричать на драчунов, глядя на то, как они продолжают плевать на её мнение и наносить друг другу увечья? В результате пришли довольно злые взрослые, определив виноватыми вообще всех участников действа, даже наиболее активных зрителей. Женевьев, конечно, тоже попадала под приговор. Хотя это было странно – вначале с потом и кровью прививая Кирби чувство справедливости (хотя в основном только ту мысль, что с ней обращались не по совести), затем вот так рубить с плеча. Сначала советовать поменьше слушать категоричных взрослых и меньше поддаваться их авторитету, а затем этим же авторитетом и давить. Ева не знала, чего от неё ждут: забастовки или покорности, за что разозлятся сильнее. А может, плохо уже то, что она вообще угадывает, чего от неё ждут? Как же она запуталась.