and the pain of my mother will not let me go

Это было очень специфической вещью — бытие девочкой, думала Шоко. Дома это крайне редко замечали после того как появилась её причуда. В детстве количество женщин в доме соответствовало количеству мужчин. Мама и Фуюми любили её до безумия с самого начала и до того момента, пока не объявилась её сила — Фуюми было семь, когда она родилась, и девять, когда Шоко стала достаточно взрослой, чтобы играть в модниц вместе. Они устраивали забеги по дому в слишком высоких каблуках и платьях и у Шоко не было ни малейшего представления о происходящем, но она энергично копировала мимику и эмоции сестры пока та кружилась и вертелась перед хлопающей им от радости матерью. Эти воспоминания были её любимыми и она предпочитала их тем временам, когда она проходила мимо тренировочных площадок и слышала крики Тойи и отца, а затем ощущала жар пламени, быстро утаскиваемая куда подальше возникающей будто из неоткуда служанкой. Нет, воспоминания о своём детстве, переодеваниях с Фуюми, высоких хвостиках своих волос, что делала для неё мама, прогулках на улице и радостных выкрикиваниях, когда Нацуо брал её на руки и кружил вокруг — Шоко предпочитала именно их. И тогда, одним декабрьским вечером, исчез Тойя. Он был, и тут же уже нет. Никто не отвечал на её вопросы. Через шесть дней за обедом проявилась причуда Шоко, когда она чихнула и с её головы сорвались несколько огоньков и ледяных снежинок. Лицо отца буквально просветлело, а материнское исказилось болью и страданием. С того дня её пол перестал быть каким-либо фактором или аргументом. Не было разницы между женщинами и мужчинами на полях сражений с нечеловеческими суперсилами, также как её не было на отцовской тренировочной площадке (по крайней мере в то время). Он потребовал, чтобы её волосы были коротко обрезаны, даже длинные локоны у ушей. Детская жалоба Шоко на то, что она выглядит как мальчик, была встречена грубым ударом по щеке её отца, отправившим её молодое тело в полёт через всю комнату. Она больше никогда не пожаловалась на это. Её тренировки продолжались до тех пор, пока она не выдерживала больше, плача, пока огонь и лёд беспорядочно вырывались с её тела. Ей было три, когда проснулась причуда, четыре, когда начались тренировки, пять, когда последная связь с чем-то женственным была оборвана для неё слезами и болью, выливая на неё кипящий чайник и заставляя плоть растворяться. Фуюми едва ли разрешали говорить с ней теперь, с того самого злополучного декабрьского ужина, и вот ушла её мать. Её сердце начало становиться холодным, холодным, очень холодным. Её младшая школа была только для девочек из богатых семей. Шоко не сильно выделялась, полностью игнорируя других учеников. Зачем ей вообще было присоединяться к футбольной команде, заниматься пением или беседовать за ланчами? Она жила в совершенно отличном от их мире. Эти девочки, которые говорили слишком громко, смеялись и шутили друг над другом, имели доступ к фривольностям вроде кукол и игровых консолей — Шоко не могла сопоставить их с собой. Комментарии по поводу её внешности и пола не начались аж до средней школы, где теперь были и мальчики тоже, выходя на сцену спустя долгое время. Шоко не парилась ни о мальчиках, ни о девочках в равной мере — они не были частью её мира, её мира боли, ожогов и отвратительного отца, которого она ненавидела настолько, что отказалась использовать его силу вообще. Её первый год средней школы напомнил ей, что, увы и ах, она всё ещё была девочкой. Взгляды в младшей школе были недоумевающими и раздражёнными, от которых Шоко отмахивалась даже без ответа как такового. Те же, что были сейчас… они были похотливыми. Неожиданно, она наблюдала за парнями, что оглядывали её тело с ног до головы, часто останавливаясь на груди и ногах там, где её юбка немного задиралась у колен. Это одновременно и удивило, и пролило свет для неё на кое-что — она отличалась от отца в этом смысле, отличалась от перекачанных и устрашающих гигантов, которых она видела как идеальных героев. Похоть во взгляде могла быть отвратительной для неё, да, но теперь у неё было оружие сильнее льда. — Мне нужен бюстгальтер. — сказала она однажды перед тренировкой, где-то через месяц после того как началась средняя школа. Внутренне, она не сдержала надрывного смеха от того, как лицо отца вытянулось в неком дискомфорте. Не думал, что это когда-нибудь произойдёт, а, дерьма кусок? — Все девочки носят их сейчас. Мне тоже нужен такой. — … Тогда мы прикажем служанке купить несколько. — Старатель выглядел так, словно не знал, что ещё сказать, и Шоко безусловно получила от этого удовольствие. Ей, на самом деле, особо не нужен был бюстгальтер — не смотря на то, что она была высокой, интенсивные тренировки и слежка за её диетой означали, что вся пища шла на наращивание мускулов, поэтому её крепкое и в то же время худое тело выглядело как-то до странного андрогенно и двуполо. Через несколько дней после той определенно жесткой тренировки служанка осведомила её, что ей больше подошёл бы специальный бюстгальтер для тренировок. Она была не против. Но само по себе это словно зажгло лампочку в её голове — она могла использовать свою женскую часть в отместку отцу, что отнял у неё её детство. Медленно, но она начала отращивать заново волосы. Её мальчишечья причёска, которую она носила с четырёх лет, скоро достигла подбородка, и Шоко утончённо смаковала раздражение, что испытывал её отец, когда её волосы наконец достигли плеч, достаточно длинные, чтобы их можно было завязывать в хвостик розовой резинкой — не то чтобы она парилась по поводу конкретно розового цвета, но разве он не считается девчачьим или что-то в этом роде? Её конечной целью было отрастить их до той же длины, что была у её матери, где-то до рёбер или около того. Чем больше она могла походить на родителя, чью причуду она хотела использовать всю оставшуюся жизнь, тем лучше. И тем больше она могла напоминать ему, на какого именно родителя она позволяла себе ровняться. Это всё было чтобы донимать и раздражать, если уж на чистоту. Сердце Шоко всё также оставалось запечатанным во льду, исключая любой маломальский вид счастья. Её мир всё ещё был таким грубым и жестоким, что она знала наверняка: момент неподдельной нежности разрушит в ней всё в пыль. Она видела, что случилось с её матерью. Всё, что она знала про Тойю, так это то, что он не смог совладать с собой и в итоге сбежал прочь. И больше всего она хотела, чтобы она могла спокойно спать ночью и трясущаяся Фуюми не приползала бы к её кровати, не сжималась рядом в комочек и не шептала, прерываясь на всхлипывания, извинения, и не спрашивала у пустоты, почему всё должно быть именно так. Кровная линия Тодороки была одной большой сетью проводов, готовых к короткому замыканию в любой момент, и Шоко знала, что её принуждали приучаться к этому. Это не случилось бы с ней, если бы она могла сказать что-то в свою защиту. Она никогда не хотела быть героем, которую определял бы её пол, — герои вроде Полночи заставляли её закатывать глаза — но если это отдалило бы её от этого прославленного донора спермы? В таком случае она с удовольствием приспособится к своему внешнему виду. Её манера поведения определенно не изменится — это было за пределами возможностей Шоко. Одна только мысль о надевании широких улыбок, имитации радостного писка при виде милых вещичек и бодром, радостном поведении была для неё невыполнима. Но если бы она только могла сымитировать ту покорную эстетику элегантной женщины, — о, её мама была элегантной, я так скучаю по тебе, скучаю, скучаюскучаюскучаю — она достигла бы своей цели. — Онээ-сан. Пожалуйста, научи меня краситься. — Фуюми подпрыгнула на месте, отрываясь от своей домашней работы в столовой, широко раскрыв глаза смотря на сестру. Старшая сейчас была на втором курсе университета, учась на кого-то там — Шоко, на самом деле, не могла интересоваться у неё настолько многим. Не было шанса, не учитывая тех ночей, когда она буквально вваливалась в свою комнату, а Фуюми разговаривала сама с собой рядом с Шоко. Двухцветная девочка нечитаемо смотрела прямо на Фуюми в ответ, пока последняя изо всех сил пыталась понять смысл её слов. — Эм… Это, эм… О, точно, ты хочешь научиться сама прятать раны? — те немногие разговоры в прошлом часто вовлекали Фуюми в то, чтобы спрятать синяки и ожоги для её младшей сестры; это было тем, что она научилась делать для всех жителей этого дома. Шоко невольно отметила для себя, что Фуюми так гармонично стала для всех детей матерью в возрасте едва ли десяти лет, перед тем как тряхнуть головой. — Нет. Я хочу научиться краситься по-настоящему. То, как это делаешь ты. Другие девочки делают это сейчас. — конечно, это был долгий период времени, но особенно сейчас, на втором году средней школы, другие представители женской части класса начали хотя бы этим интересоваться. Фуюми выглядела так, словно не знает, что сказать, перед тем как растянуть губы в робкой улыбке, поклацав что-то в телефоне и откладывая его в сторону. — Окей, эм… ага, отца не будет дома несколько часов. Я могу показать тебе кое-что. — вставая, Фуюми отряхнула свои джинсы перед тем как повести Шоко в свою ванную. Она не была такой большой, как её собственная, но более меблированная, Шоко даже узнала несколько постеров с популярными певцами, украшающими стены. У неё также не было туалетного столика, как у её сестры, небольшого и с кучей всяких безделушек на нём. — Что ж, у меня не так уж много чего, чтобы делать хороший макияж, но отцовские бизнес-партнёры обычно привозят всем подарки, если встречают тут кого-то, так что… А! Но ты наверняка уже знаешь это и так, хах. Готова поклясться, ты не слишком часто используешь свои. Шоко нахмурила брови в недоумении. — Погоди, что ты имеешь в виду, говоря про «мои»? Они приносят подарки? Теперь была очередь Фуюми выглядеть сконфуженно. — Эм, они приносят. Знаешь, например… Например, когда у него была та встреча с пиар командой в прошлом месяце? Шоко это помнила. В поместье был встроенный зал встреч, поэтому встречи с другими Про не были новшеством. Как обычно, её, сестру и брата вводили внутрь, чтобы поприветствовать гостей и для обмена любезностями перед тем как убраться восвояси и вернуться к тому, чем бы то ни было они не занимались перед этим — обычный рутинный этикет, по правде. Герои выглядели достаточно милыми, хотя Шоко и не обращала на это внимание в целом. — Я помню. — Ага! Как папа передал те подарки-из-вежливости нам? Мне подарили такой милый чайный набор, а Нацуо небольшой проигрыватель, и, я думаю, тебе… О! Тебе подарили милую розовую гигиеническую помаду! — Фуюми переплела свои пальцы, вспоминая. — Помнишь? Вещица в серебряной обёртке? — Я не получила буквально ничего. Герои вообще никогда ничего не дарили мне. — Шоко моргнула, медленно переходя от замешательства к пониманию. — … Отец, должно быть, просто изымал всё, что предназначалось мне. — Это… ох. Эм. Возможно, оу. Неважно. — лицо Фуюми помрачнело, неловкость медленно распространялась по комнате, пока она не хихикнула нервно, хлопнув руками. — В общем! Давай я покажу тебе, как делать макияж, в таком случае. Ярость Шоко от этого нового осознания превратилась в ещё одну возможность добавить всё это к своей общей злобе. Так значит он отрицал, что она может стать кем-то кроме той судьбы, что он хотел для неё? Как блядски неудивительно. Это была вся её чертова жизнь. Но этот ёбаный ублюдок не был здесь сейчас и она собиралась сделать этот макияж не смотря ни на что. Позволяя Фуюми провести её к туалетному столику, старшая сестра заплела волосы Шоко назад в свободный, низкий хвостик, перед тем как начать рыться среди коробочек. — Эм, да. Что ж, я сделаю тебе макияж и тогда у тебя будет хотя бы представление о том, как это вообще происходит. Н-Но начну по порядку, нужно убрать волосы. Они стали действительно длинными! Уже ниже твоих лопаток. Фуюми так старалась сделать атмосферу лёгкой снова, но её попытки были достойны похвалы, потому что в итоге Шоко ответила: — Я растила их. — Выглядит так мило! — голос Фуюми будто прозвенел от того, сколько в нём было облегчения от долгожданного ответа. Шоко знала слишком хорошо, что не всегда правильно отвечала людям, просто кивая или моргая. — Хорошо, я начну с основ. Это готовит кожу к макияжу и помогает ему быть стойким. Фуюми рассказывала Шоко о всех шагах пока младшая просто слушала сестру, дающую объяснения по поводу разных продуктов и какой эффект они имели. Единственной небольшой паузой был момент, когда Фуюми накладывала основу, её голос потёк как-то медленней и застопорился, когда она дошла до края её шрама. Шоко знала, что ничто не сможет полностью укрыть его — если химикаты, спроектируемые лучшими японскими специалистами с фабрик ухода за кожей смогли только едва оттенить его и сделать чуть более блёклым, как бы не старался ради этого её отец, то ничто уже не сможет убрать его. — Просто обогни его. Можно сделать нормальный макияж на глазу, но будет сложно закрасить его весь. — Т-Точно! — споткнувшись на этом, Фуюми вернулась к прежнему ритму незадолго после этого, продолжая объяснять как закреплять макияж. Шоко наблюдала в полнейшей тишине за тем как её лицо изменялось на глазах, внутренне обнаруживая, что она не может вспомнить последний раз, когда её щёки краснели так же как и такого же цвета пудра, бережно покрывающая её щечки. Она не была заинтересована в макияже как таковом, но… это было мило. Делать что-то, что обычная девочка её возраста делала бы. Были ли у её одноклассниц старшие сестры, что показали бы как делать стрелки? Пытались ли они так же увильнуть от накрашивания ресниц пока им не объясняли, что это такое? Это было чем-то нормальным, чем-то, от чего её насильно убрали на всю жизнь — от чего убрали Фуюми. Старшая выглядела такой радостной, шутя по поводу названий разной косметики (Шоко не имела никакого понятия о том, что означало упоминание «Языка без Костей»*, но это определенно было обзывательством по отношению к помаде) и лениво рассказывая о прошедшем дне. Из её слов выходило, что она занималась воспитательной деятельностью, в частности воспитанием детей. Шоко узнала за менее чем час больше о своей сестре, чем за прошедшие семь лет. На минуту Фуюми вышла из комнаты, а вернулась с небольшим чёрным проигрыватель в руке. — Это тот самый проигрыватель, подарок от сотрудников фирмы — Нацуо позволил мне его одолжить. — она повозилась немного с ним, вставляя в свой телефон, и вскоре комнату заполнила музыка. Ничего особенного, обычная поп-музыка, но Шоко невольно заметила как бездумно притопывает ногой в такт. Может, потому что она наслаждалась общей атмосферой — комфортная, светлая, с этими мягкими прикосновениями к её коже, что не несли вреда. Это было… приятно. По-настоящему приятно. Вопреки её воле, уголки губ приподнялись вверх, образуя лёгкую улыбку, которую заметила Фуюми, вернувшись к прерванному макияжу. — Уже почти готово, Шоко-лат. — последовала пауза осознания Фуюми, что она сказала, затем она издала странный «ииии» звук и дернулась в сторону; Шоко невольно подумала, что уже заскучала по прикосновению к щеке. — Я, ох… Извини! Эт-то вырвалось, я… — Нет, онээ-сан. Всё нормально. — сердце Шоко сделало кульбит, услышав прозвище. Боже, когда она слышала его последний раз? Лет этак шесть назад, не меньше. Изначально впервые его использовал Нацуо — её любовь к зару-собе блекла по сравнению с любовью к шоколаду: к молочному особенно. Его было намного лучше есть в каком-то блюде, но она обожала грызть его и так. Нацуо дразнил её так, потому что, эй, посмотрите, мама, сестрёнка, разве это не звучит похоже, если произносить быстро? Давай звать её Шоко-лат! И это прозвище было за ней ровно до того момента, пока не проявилась её причуда, пока её не вышвырнули из этого мира любви и заботы и не посадили на строгую диету без любых сладостей. Боже, она не ела шоколад с пяти лет. — Пожалуйста, называй меня так. Фуюми выглядела глубоко смущённой. — Е… Если ты уверена, то… хорошо. Шоко-лат. — пряча тепло, что разлилось по телу от прозвища, Шоко вернулась к макияжу и болтовне, что она пыталась разнообразить собственными комментариями. Не то чтобы она была хорошим рассказчиком, и не то чтобы ей вообще было о чём рассказывать, но она припомнила историю мальчика из своего класса, что подшутил над учителем с помощью тряпки для доски, застрявшей в дверях, только ради того чтобы тот уничтожил её своей причудой — лазерами из глаз. Хоть ей эта история не показалась особо интересной в своё время, Фуюми смеялась до колик в животе, вызвав легкую улыбку на её собственных губах. Возможно, она не хотела-то и краситься вовсе. И, возможно, это не было побуждением разозлить отца этим вечером. Когда Фуюми предложила заплести её волосы, согласие Шоко имело корни явно не в этом. Возможно… возможно она просто хотела испытать немного счастья на своём опыте. Она громко хихикнула, когда Фуюми чихнула от спрея для волос, и практически забыла своё бремя будущей претендентки на звание Героя Номер Один. Она была обычным ребёнком, веселящимся с сестрой. Но всё хорошее имеет привычку заканчиваться быстро. А в семье Тодороки этот конец всегда обозначался слезами и огнём. Как раз когда Фуюми рылась в своих косметичках, чтобы найти идеальный аксессуар для её заплетённой сестры (чьи волосы теперь едва достигали плеч, спускаясь вниз свободными волнами и завитками, но Шоко не обратила на это внимания), музыка была достаточно громкой, чтобы скрыть собой громогласные звуки приближающихся шагов. Достаточно громкой, чтобы ни она, ни Фуюми не услышали предупреждающее сообщение от Нацуо на телефоне. Достаточно громкой, чтобы они не заподозрили ничего ровно до того момента, пока дверь не распахнулась настежь, прерывая их миг счастья. Фуюми взвизгнула, а Шоко подпрыгнула от внезапного шума и поднятия температуры. Старатель стоял в дверном проёме и осматривал горящими глазами своих дочерей. Глаза окинули быстрым взглядом всю представшую ему сцену — Фуюми замерла на месте от шока с бриллиантовой заколкой в руке. Шоко сидела рядом в гробовой тишине, всё ещё держась руками о колени и опустив голову, давая волосам укрыть лицо с законченным макияжем. Музыка продолжала играть, слишком расслабленная для этой ситуации. — … Шоко. — ровно произнёс Старатель — это никогда не было хорошим знаком. — Изменилась. У нас тренировка через двадцать минут. — Т-Ты… — голос Шоко отказался слушаться её в первую секунду. — Ты сегодня раньше. Глаза её отца приобрели жесткость. — Работа закончилась раньше сегодня. И я не понимаю, как это влияет на мой предыдущий приказ. А что до тебя, — он перевёл взгляд на Фуюми, что тряслась слишком заметно. — Я бы хотел поговорить с тобой. — Это… Отец, это была моя идея. — реальность всей ситуации в одночасье обрушивается на Шоко и она подскакивает на ноги, ставая между Старателем и своей сестрой. — Ты не можешь… Это я попросила её, не надо… — И она согласилась потакать твоим ребяческим прихотям. — он хватает её за руку и Шоко подавляет крик, поднимающийся изнутри, когда жар проникает сквозь её школьную форму и опаляет кожу. — Это не твой мир, Шоко. Это не та жизнь, ради которой ты была создана. А теперь смой эту хрень со своего лица и иди в тренировочный зал, пока не сделала всё ещё хуже. — Шоко, дорогая, просто иди. — просит Фуюми и Шоко буквально чувствует как собственное сердце разрывается на кусочки от этого тона. — Всё будет хорошо, просто, пожалуйста, пожалуйста, просто иди. Она даже не может посмотреть себе вслед, ощущая как волна стыда к тому, во что она втянула Фуюми, накрывает с головой. Дёргая головой в сторону, чтобы не смотреть на Старателя, она обходит его и выходит в коридор. Как только она скрывается из его поля видимости, срывается на бег до самой дальней ванной комнаты в этом крыле. Шоко узнаёт, что намного тяжелее смывать макияж, если ты плачешь от чего-то кроме огромной физической и психической травмы, наверное, впервые за четыре или около того года. Она узнаёт много вещей тем вечером. Она узнаёт, что Старатель вполне может опуститься до угроз «сжечь эти чёртовы волосы нахрен», если она не понимает, какое место занимает в этом доме. Она узнаёт, что его атаки становятся намного сложнее отбивать, если его переполняет ярость. Она узнаёт, что врачеватель, которого наняли приватно и с огромным финансовым обеспечением, что семья Тодороки может себе позволить, может сохранять отстранённый вид, леча своей причудой ожоги, оставленные чистой силой отцовского огня. А следующим утром Шоко встречает эта невероятная вина в глазах Фуюми, у которой был отвратительно плохо скрыт наливающийся синяк под глазом; она обнимала её и извинялась за то, что не была более бдительна. Шоко-лат, прости меня за то, что не защитила. Ненависть Шоко к отцу росла как айсберг. Она никогда не даст этому ублюдку выиграть.