and the pain of my mother will not let me go

Шли месяцы, но ничего не изменялось. Больше изоляции, больше бунтов с её стороны, больше ответных ссадин, что ей приходилось скрывать под школьной формой. Она как-то лениво размышляла над тем, что будет делать её отец с этими случайными ранениями, когда она поступит в ЮЭй и её юбка перестанет скрывать большую часть её ног. Она понимала всю свою жизнью, что будет посещать наиболее престижную геройскую школу Японии, как это делал и её отец. Честно, Шоко не помнила, когда бы это произносилось вслух — это была просто безмолвная правда. Ей пришлось учиться усерднее на последнем году средней школы, изолируемая всё больше и больше ото всех. По её школе ходили неироничные шутки о том, что таинственная дочь Старателя была призраком, потому что её видели катастрофически мало вне занятий. Честно, Шоко думала, что они не далеки от правды. Что касается её собственных чувств… Что ж, Шоко знала чертовски хорошо, что она пыталась закопать их как можно глубже в лёд своего сердца, чтобы не взорваться однажды. В лучшем случае её запроторили бы в психушку, как и маму. А в худшем? Она бы разделила горькую участь Тойи, где бы сейчас он не шатался по миру. Так что, если бы кто-то спросил Шоко, то нет, у неё не было никаких чувств по этому поводу. Её единственными эмоциями были заносчивость, высокомерие и ярость, несмотря на то, что подобные недоброжелательные выходки не раз могли стоить ей наказания. Она старалась не думать о том послеобеденном времяпрепровождении с Фуюми годом ранее. Счастье было только для тех, кто жил в том другом мире. Её попытки обрести своё неминуемо обернулись бы болью — а какой герой будет осмысленно приносить другим боль? (Ты ведь прекрасно знаешь ответ на этот вопрос.) Дни проходили, и вот уже так неожиданно начались вступительные в ЮЭй. Она была рекомендована, да, но это не означало, что престижное учебное заведение не будет тестировать её отдельно специальными заданиями. Кандидаты были разделены по своему полу — как поняла Шоко, школа принимала по двое девочек и мальчиков по рекомендации. Она изредка думала, что хочет провалить экзамен только ради того чтобы позлить отца, чтобы показать ему, что она не является тем инструментом, которым он её воспитывал. Но… Помимо того, что он почти наверняка и без того контролирует каждый, даже самый мизерный, шаг в её жизни, героизм скорее всего являлся единственной отраслью, в которую она могла бы пойти. Что ещё существовало в этом мире, чем могла бы заняться девушка, выкованная из невероятной силы, бурлящей под её кожей; кто-то, закаленный пламенем, льдом и ненавистью? Это был её единственный путь. Выпрямляясь на стартовой линии и слушая Сущего Мика, — одного из немногих знаменитых героев, которого она не встречала лично — объясняющего правила (и задумывалась ли когда-либо Шоко над тем, как она собирается пройти сквозь всё это), мысленно повторяя про себя правду, которую вдалбливали в неё годами. Это мой единственный путь. Раздалось завывание сирены и она полетела вперёд среди порывов идеально созданного льда, с чистой силой, льющейся с её ступней, разнося всё вокруг так, будто это была обычная детская игра. В её движениях не было стеснения — в конце концов, это событие являлось тем, к чему она без устали готовилась на протяжении последнего месяца. Каждый шаг был таким же естественным как дыхание. Она закончила на целых тридцать секунд раньше, чем другая черноволосая девушка, которая… казалось, что она где-то потеряла свой топ. Оу. Хоть она и потеряла его, но уж точно не мотоцикл, на котором она ехала в этот момент. В любом случае, не важно. Она одарила Шоко усталой улыбкой и двуцветная девушка только отвернулась в сторону, потеряв свой интерес. Она достигла своей цели и сделала это используя только материнский лёд. Она искренне надеялась, что записи покажут её отцу, пока поздравления Сущего Мика не прервали её злорадные мысли. Она откинула свои волосы назад через плечо — теперь они достигали грудной клетки, когда она заправляла передние пряди за уши. В точности как у её матери, когда Шоко видела её последний раз. Да, сегодняшний день был для неё победой. Даже если человек, что требовал от неё этой победы, являлся таким отвратительным монстром как её отец.

***

ЮЭй… что ж, являлась именно той школой, какую она и ожидала увидеть. Шоко занимает предписанное ей место без лишних вопросов. Рядом стоит парень с яркими красными волосами и розоволосовая девушка с смеющимися чёрными глазами, что оживлённо общались друг с другом, и их болтовня продолжилась и после того как они поздоровались с ней, помахав ладонями как знак приветствия. Она кивает, что для Шоко является эквивалентом широкой улыбки, перед тем как оглядеть заполняющих класс учеников, но в её глазах нет никакого интереса. Хорошо сложенный парень со странным хвостом, милая девушка-лягушка, готический парень с птичьей головой, который кивает ей перед тем как занять место прямо перед ней: значит, это её одноклассники? Она не могла вспомнить ни единого имени своих прошлых из средней школы. Ситуация сейчас скорее всего будет идентичной. Некоторые, однако, выделяются из толпы. Другая девушка, прошедшая по рекомендации, улыбается ей вежливой улыбкой узнавания и занимает место сбоку. В этот раз она уже не забыла свою одежду. Шоко отвечает кивком. Тем временем, слишком громкий и шумный парень в очках с дико движущимися руками заходит слишком близко в её личное пространство. Она определенно не встречала его раньше, но он по какой-то причине выглядит знакомо. Следующим заходит низкий парень с фиолетовыми шарами вместо волос, издав неопределенный свистящий звук, переводя взгляд с Шоко на другую девушку с хвостиком. Лицо той кривится в отвращении, в то время как Шоко едва ли моргает. Она не понимает этой реакции, но, в любом случае, класс постепенно заполнялся. Очкастый парень говорил о чём-то с энергичной брюнеткой и зеленоволосой у самого входа в классную комнату, причём последняя выглядела немного смущённой от чего-то. Она не понимает, почему смотрит на эту картину дольше чем стоило бы, и почему что-то дергается в её груди, но её интерес быстро перетекает на странного червякоподобного мужчину, ползущего внутрь. Его позиция — вот то, с чем она безоговорочно согласна, и поэтому она выходит на поле одной из самых первых. Оценка причуд продвигается довольно быстро, давая ей возможность узнать о чужих причудах. Другая рекомендованная, — и она, кстати, вспоминает это имя, Яойорозу, разве её отец не обладатель знаменитой пиар-компании? — косвенно подтверждает, почему у неё отсутствовала одежда на экзамене. Её причуда помогает ей создавать вещи из массы своего тела, что, вообще-то, очень впечатляюще. Отрицание гравитации, умение говорить с животными, взрывы, ножные двигатели, — и вот откуда она знает его, Ингениума же представляли ей один или два раза во время деловых встреч. Он недостаточно взрослый для становления отцом, значит, это скорее всего брат или другой родственник. Шоко не могла быть единственной из геройской семьи здесь, что подтвердилось в довольно странном ключе. Она не единственная, кто должен соответствовать ожиданиям. Говоря об ожиданиях, те, что она возложила на зеленоволосую, самые мизерные (она всего лишь немного уступает странноватому парню с виноградом на башке, постоянно пускающему слюни на Яойорозу как парни в средней школе делали, смотря на неё саму). Она не показала признаков какой-либо причуды вообще, да и то как от неё буквально исходят волны усталости не показывает её в позитивном ключе. Между ней и Айзавой происходит небольшой инцидент (Айзава, ей стоит запомнить хотя бы это имя) перед тем как он убирает свои бинты и позволяет ей повторить свой бросок после первой, невероятно жалкой попытки. Шоко явно не имеет никакого представления о том, что у неё за причуда и может ли та вообще быть полезной в каком-либо ключе. Выглядит так, будто она будет первой, кто выбуде… Волосы Шоко взлетают вверх и отлетают назад с порывом ветра в тот момент, когда девушка запускает мяч в полёт, казалось, прямо в космос. Много, много лет спустя Шоко Тодороки назовёт это как момент, в который она ощутила тот трепет в своей груди, что она не испытывала никогда ранее, не имея ни малейшего понятия, что с ним делать и что это вообще такое. Но в настоящем, единственное, что пульсирует в её голове, это «какого хрена». Слышатся крики поддержки от парня с движками и девушки, управляющей гравитацией, остальные же восторженно бормочут что-то про такую потрясающую причуду, что могла бы делать нечто подобное. Айзаве пришлось останавливать взрывоопасного парня, потому что у зеленоволосой, кажется, был сломан палец. Стирание выглядит невероятно полезной причудой, когда дело доходит до таких одарённо-неуправляемых учеников, и так до чёртиков странно-удовлетворяюще видеть Бакуго (имя, которым Айзава зовёт его, пока безумный пацан пытается вырваться из своих пут), орущего и пытающегося уничтожить что-то своими взрывами. Несмотря на его сильную причуду, ясно, что парень идёт вперёд на чистых эмоциях. Просто ещё один человек из другого мира, мира, где люди не выбивают из тебя эмоции на спортивной площадке. Вздохнув, Айзава дотаскивает Бакуго обратно к группе, и приказывает девушке (Деку? Так же её называл, безумно надрывая горло, тот взрывной парень?) возвращаться к толпе. Даже если она кротко идёт рядом, опустив голову и сжимаясь в комочек, чтобы сделать себя ещё меньше, — хотя Шоко считает это очень странным, учитывая, что в девушке от силы полтора метра роста — Деку шатко улыбается, какими-то неуловимыми мимическими движениями копируя одну другую очень знаменитую улыбку. И снова этот трепет в груди. Как странно. Шоко продолжает искать её взглядом чтобы выяснить, что это может значить. Теперь, когда та всего в пяти метрах от неё, Шоко может определенно сказать, что в этой Деку (странное имя, но могло быть и хуже) точно нет и метра тридцати. Но она в любом случае сложена весьма атлетично под школьной униформой — Шоко замечает, что её мышечная масса даже лучше, чем у самой Шоко, что ежедневно тренировалась ради улучшения собственной. Её бицепсы видны в тот момент, когда она сжимает свою сломанную руку, и двуцветная девушка не имеет никакого больше описания своему чувству, кроме как «зависть», ведь по-другому описать эту неожиданную эмоцию, поднявшуюся из самого нутра, она не может. Но, суммируя всё это, у девочки выдающееся детское личико, слезливые зелёные глазки и пухлые щёчки, усыпанные веснушками. Её волосы — это огромная копна дикого зелёного, подвязанного в высокий хвост, свисающий аж до её талии. Это был специфический контраст, честно, но сила и милота в ней смотрелись как-то уместно и правильно. По какой-то причине Деку словно заметила её взгляд и посмотрела в ответ удивлённо, но взгляд Шоко был зафиксирован на ней до тех пор пока та не спряталась смущенно за парнем с двигателями. Что же было такого специфического в этой с виду обычной девушке? Шоко искренне не знала и скоро забыла про это чувство по мере новых тестов. Деку является последней в списке, что абсолютно сбивает Шоко с толку. Да с такими мышцами как у неё она должна была обойти половину класса во всех тестах. И это не упоминая как далеко она запустила мяч — то, что невидимка и тот пацан с виноградом каким-то образом справились лучше даже звучал нелепо. По удачному стечению обстоятельств (и Шоко не понимает, почему она вообще считает удачным то, что полную для неё незнакомку не исключили, не понимает, почему беспокоится), угроза исключения была только угрозой. Девочку отправляют к медсестре в слезах облегчения и Шоко выдворяет Деку из своей головы ещё до того времени как она заходит в класс. Что бы это ни было за чувство в груди, оно может быть проигнорируемо в угоду настоящим причинам, почему она здесь.

***

День проходит в суматохе, учителя приветствуют их на своих уроках и Шоко еле успевает засовывать расписания в свой рюкзак. И даже несмотря на то, что многие ученики задержались после последнего звонка, чтобы поболтать, у неё нет на это времени, и она уходит так скоро как может. Сегодня вечером должна быть тренировка, она в этом уверена, и она хочет успеть сделать домашку сперва — она давно поняла, что намного тяжелее фокусироваться на школе, когда мышцы отдают ноющей болью, а её саму клонит в сторону от малейшего дуновения ветра. Как только она открывает входную дверь, из кухни показываемся голова Фуюми. — О, Шоко! Можешь подойти на минутку? Они… не общались довольно долго с того дня. Вина всё ещё пульсировала где-то внутри, хоть и прошло уже два года, но сердце Шоко ещё болело от осознания причинения боли сестре, вынужденно ставшей на линии огня (буквально) между ней и отцом из-за её же эгоистичного желания, без разницы сколько раз после этого она жаждала нежных прикосновений и прохладной руки сестры, проходящей по её волосам. Слова отца в тот день звенели в её голове как церковные колокола: Это не та жизнь, для которой ты была создана. Даже так, Фуюми зовёт её… Шоко проходит вперёд, вешая перед этим рюкзак на крючок в прихожей, и заворачивает на кухню. Представшая её глазам сцена удивляет так же, как если бы она увидела слона в посудной лавке — полностью невероятно и беспрецедентно. Фуюми лучезарно улыбается, напялив поверх обычной одежды розовый фартук. Нацуо сидит позади неё за кухонным столом и улыбается такой же искренней улыбкой, маша рукой в пригласительном жесте. Три идеально сервированные тарелки собы ждут на столе и одна прямо напротив места Шоко, словно ожидает пока та не сядет. — Ловишь своим ртом мух? — подтрунивает Нацуо (с Нацуо она не виделась и даже не говорила почти девять месяцев), и Шоко запоздало осознаёт, что её рот самопроизвольно открылся от шока. Она быстро закрывает его, но изумление всей ситуацией не проходит. У неё занимает несколько секунд даже перевести взгляд на Фуюми в поисках ответов. — Сюрприз! — хихикает старшая сестра. — Папу вызвали сегодня: он нужен был для урегулирования ситуации в Мияги. Он не вернётся до завтра, так что я подумала, было бы неплохо отпраздновать вместе твой первый день в ЮЭй! Шоко хочет ударить сама себя. Как? Как это может происходить? Её родня (все за исключением одного) сейчас здесь, на столе её любимая еда, ночь свободна от этого ублюдка, они все улыбаются ей, улыбаются так, будто она не проклятый ребёнок, что привёл к пренебрежению всеми остальными и потери их матери и… — Шоко? — голос Фуюми врывается в её сознание и Шоко осознаёт, что её руки дрожат. Это реально. Все эти нормальные вещи реальны и они происходят с ней. — Это… Это выглядит очень вкусно. — только годы практики позволяют голосу Шоко не сломаться и не дрожать. — Очень круто. Онээ-сан, нии-сан, спасибо. — О, супер! — Фуюми кивает головой, хихикая. — Я подумала, что ты чем-то расстроена. Как насчёт того, чтобы приступить к еде? Нацуо взмахивает рукой вверх, ярко ухмыляясь. — А ЮЭй всё ещё та сумасшедшая школа, которой я её помню? Исцеляющая Девочка ещё там? — они все ходили в ЮЭй тоже, Шоко помнит это, но они оба были на Общеобразовательном благодаря кое-каким факторам. Их отец строго настрого запретил им идти на Геройский Курс, — в семье Тодороки только один должен был стать Героем и это его идеальное творение — но ни один из них и так не имел особого желания быть героем, и хотя у Фуюми и была мощная наследственная ледяная причуда матери, в случае Нацуо… Что ж, до этого никогда не было беспричудных героев. Иногда Шоко задумывалась, что, наверное, было лучше являться изолированным ребёнком, превращённым в объект отцовских горделивых мечт, чем позорным отродьем, вышвырнутым за дверь по достижению восемнадцати и принуждённым изменить фамилию на материнскую, чтобы не пускать тень на семейную линию. Сейчас в любом случае не было времени приостанавливаться на этом. Нацуо (теперь Нацуо Хикава*, думает она лениво) вернулся домой и они могли побыть настоящей семьёй хоть немного. Садясь на место рядом с Нацуо и напротив Фуюми, Шоко изо всех сил прячет внутри то, что она немыслимо хочет заморозить время и остаться в этом моменте навсегда, когда Нацуо привычно ерошит её волосы ладонью. Она проводила с ним времени даже меньше, чем с Фуюми, так как он здраво избегал бешенства отца либо запираясь в своей комнате, либо не являясь домой вовсе. Если честно, это и тот факт, что Нацуо сам выгрызал себе путь в университете, было единственным, что она знала о Нацуо вообще. И даже так, он всегда был отзывчивым и добрым, обнимая и улыбаясь, и Шоко мечтала тоже выбраться из этого дома такой же доброй, полной жизни, любви. (Почему тогда её собственное сердце такое покорёженное?) Палочки для еды тихо цокали о тарелки и невольно повторялась сцена двухлетней давности. Нацуо понемногу стал для неё уже не незнакомцем, которого она изредка видела в окрестностях дома, а кем-то ближе, старшим братом, что неприятно чавкал, пока жевал свою собу. Она узнала, что они с Фуюми оба ходили в один университет, и что он пошёл на кинезиологию, ветвь психологии. Он хотел стать психотерапевтом. У него была девушка родом из Нагасаки, а её причуда позволяла ей менять цвет волос на любой, какой бы она не захотела. На данный момент он учил язык жестов, потому что это выглядело прикольно. Шоко могла только слушать, впитывая это всё как губка. В ответ она рассказала всю ту мизерную информацию, что могла (вообще-то, ей особо и нечего было рассказывать о своей жизни в целом). Она повесила кормушку для птиц за окном, чтобы наблюдать за малиновками. Её новый учитель это Про, о котором она ни разу не слышала. Один из родственников Ингениума её одноклассник. Их стол наполнился жизнью и Фуюми присоединилась к разговору. Шоко всё ещё не была уверена на сто процентов, что это не сон. Обычный семейный ужин. Обычный разговор сестёр и брата. Обычный. Парой слов она извиняется и выскальзывает в другую комнату, слыша поддразнивания Нацуо «зови, если потеряешься!», вызывая невольную улыбку на её устах. Сейчас, моя руки над раковиной, Шоко осталась наедине с мыслями. Завидовали ли они ей когда-либо? Спрашивает внутренний голос. Завидовали мне? Ведь даже когда её детство было сущим адом, пепелищем, что часто приводило её к порезам на коже, лишь бы только не держать внутри все обуревающие её чувства, но её хотя бы замечали. Нацуо было хуже всех — один только факт того, что один из его детей был беспричудным, казалось, выводил Старателя из себя. А Фуюми игнорировалась ровно до тех пор, пока не требовалось её участие в развитии Шоко. Её причуда была невероятно мощной, но их отец имел почти нулевой интерес ко льду как таковому. Она стала матерью семейства, когда их настоящая ушла, волей неволей вынужденная учиться готовить и стирать. Разумеется, были и горничные, и слуги, но по мере взросления Шоко их количество сокращалось: Шоко считала, что это для того, чтобы держать их рты закрытыми от разбалтывания информации про этот адский дом. Смотрели ли они так когда-либо на Шоко, одарённую вниманием и имеющую первостепенный приоритет в любой ситуации, ходящую в лучшие школы и занимающуюся с лучшими репетиторами, взращённую для лучшей карьеры, которой некоторые только мечтали? Это было возможно. Шоко часто чувствовала зависть к ним, в любом случае. Когда она была очень маленькой, она немножко завидовала Тойе, учитывая всё то внимание, что он получал от отца. Теперь же она знала какой глупой была сама эта мысль. Это было проклятием и он успел сбежать вовремя. Ей же так не повезло. … Скучали ли её брат и сестра по нему? Знали ли они, куда он пошёл? Шоко была слишком маленькой и едва ли вообще видела его — она просто не была привязана к нему так сильно. Но он был старшим братом Нацуо, тем, кто приглядывал за ним и докучал своей любовью (как те самые сны, что были у неё самой, о Фуюми, если бы она только не была проклята). И Фуюми… Что ж, он был её близнецом. Шоко не могла и вообразить как сильно исчезновение Тойи повлияло на неё. Думает ли она о нём когда-либо? Она обнаружила, что пялится пустым взглядом в зеркало, пока вода стекает в раковину, и уже слишком долго. Выключив воду и вытерев руки, Шоко вернулась в столовую. Негативные мысли могут и подождать сейчас — это был один из редких хороших дней и она не хотела позволить мыслям о её проклятом наследии разрушить его. Занимая своё место, она постаралась вежливо улыбнуться Фуюми. — Добро пожаловать домой, Шоко-лат. — Вы всё ещё используете это прозвище? — улыбнулся во все тридцать два зуба Нацуо. — Наедине, иногда. — кивнула Шоко. Конечно, это не было чем-то, достойным наказания, но она не имела понятия как на это прозвище может отреагировать Старатель. Что если он примет это как признак завышенного интереса Фуюми к его любимому творению? Лучше просто не использовать его и избегать ненужных конфликтов. Нацуо засмеялся прямо в свою тарелку собы. — Уверен в том, что тот, кто придумал это прозвище, чертовски привлекателен и неподражаем, а, Шоко-лат? Они болтают о всяком ещё несколько тех часов, что у них осталось, за все эти восемь лет, и Шоко осознаёт, неожиданно оцепенев, что часть её сердца, которой удалось избежать покрытия льдом, испытывает боль и грусть от того, что им явно не удасться стать нормальной семьей ещё долгие годы. Всё могло быть иначе, не так ли? Всё могло бы быть нормальным, не родись они все именно в этой семье. Только представить себе, что не нужно было бы запоминать каждую едва скрипящую ступеньку на лестнице, и где нагоняй не приходилось получать за что угодно, заставляя старшую сестру вырасти слишком рано и ухаживать за синяками и ссадинами. Это была реальность, что могла бы стать их. … Что ж, она могла бы сфокусироваться на этих «что если» и в другой раз. Счастливая улыбка Фуюми, присутствие Нацуо, Шоко, которой не нужно было тренироваться этой ночью — всё это было редкими моментами бесценных воспоминаний, как и большинство путешествий Шоко в нормальный мир, от которого её постоянно забирали прочь. Она была готова держаться за эти воспоминания хоть зубами. (Потому что все прекрасно знают, кем становятся, если забывают про свой свет, не так ли?)