Менуэт

В собственном поместье Михель не мог найти покоя. Новый дорогой костюм казался слишком тесным, перчатки сдавливали музыкальные пальцы до синевы, воздух стоял не по-весеннему спертый и тяжелый. Огромные зальные люстры хоть и были неподвижны, но всегда вызывали в парне лишь первобытный испуг. Он старался избегать их, опасаясь катастрофы. Бесцельный обход дома казался идеей нудной и довольно выматывающей, но иного выбора у молодого юноши не было. Михель из праздного любопытства посетил винный погреб, покрытый многолетней пылью. Под землей было прохладно и сыро, к тому же, пахло столетиями живущей здесь плесенью. Ожидание давалось нелегко, и виконт принялся разглядывать потрепанные этикетки на сизых бутылях. Самому старому вину здесь шестьдесят два года — ровно столько же, сколько и любимой бабушке Михеля. Над заполненными виноградным напитком сотами находился фамильный герб де Бретанью — белый единорог, стоящий в оборонительном положении. Такое полотно висело как в зале, так и в кабинете отца, вместо с гербом их герцогства. В последнее время виконт имел возможность наслаждаться их видом сутками, поскольку из кабинета практически не выходил. Доверенная отцом документация подлежала тщательной проверке с его стороны, а поиск загадочной фамилии «Буаселье» отнимал все силы. На вопросы о том, чем занимается его отпрыск, Михель лишь загадочно улыбался, утверждая, что всего лишь обучается финансовым делам, ведя активную подготовку к поступлению в университет на факультет права. Для многих было удачей поступить туда на обучение до достижения тридцати лет, но для виконта это была лишь прихоть родителя. Учиться ему было совершенно не обязательно, но это укрепит статус и авторитет де Бретанью в среде аристократии. Каменная кладка отражала звук шагов от стен и полукруглого свода. Выход из подвального помещения вёл в небольшую каморку, из которой Михель направился прямиком в сад. — Месье виконт, — перед парнем выбежала служка, изо всех сил пригибаясь к земле и исподлобья выглядывая его реакцию. Михель кивнул, — ваша матушка попросила передать, что ожидает вас возле проезда с готовой каретой. — Отец там? — Да, — замотала головой та, — все уже готово к поездке, господин. Карета и в самом деле стояла у главной дороги, ведущей к скрытому за лесной полосой поместью. Слуга, сопровождавший его мать, держал в руках тёплый бархатный камзол глубокого бордового цвета, прекрасно подходящий под влажную весеннюю погоду. Чёрные вышитые узоры славно дополняли такого же цвета перчатки и рубашку. Мужчина в летах накинул на плечи виконта верхнюю одежду, после чего открыл дверь кареты. — Моё милое утреннее солнце! — радостная Наташа всплеснула руками. — Выглядишь превосходно! Как тебе спалось, Михель? — Здравствуйте, мама. Вы одеты на удивление легко для весны, — Михель поцеловал руку Наташи, присаживаясь напротив неё. У её платья цвета королевского пурпура был высокий воротник, плотно закрывающий шею, и тёплые длинные рукава, — где же отец? — У него беседа с заглянувшим к нам только что маркизом Ришаром. «Почему же я их не видел во время своей прогулки?» — задумался на секунду виконт. — Ты так и не ответил мне, сын, — отвлекла его Наташа, коснувшись руки ласковым материнским жестом, — как ты сегодня спал? Должно быть, у тебя сердце не на месте. Волнуешься перед мероприятием? — Отлично спал, матушка, — Михель улыбнулся, — волнение отступило. Осталось лишь любопытство. Там будет столько высокопоставленных господ… — Даже сам герцог, — Наташа кокетливо повела плечами, — ну, что, совсем никаких эмоций? — Предвкушение перед собранием, — настаивал тот на своём, не желая сдавать позиций перед обаянием матери. — Не будь таким же скучным, как твой отец! — Все мужчины с возрастом становятся скучными. — Тебе лишь восемнадцать, а ты ведёшь себя, хуже священника, — женщина вздохнула, и в шутку ударила сына по плечу веером, — жаль, что я не смогу присутствовать на собрании. Проследи за отцом, да и сам не оплошай. Будь вежлив, не встревай в беседу. Помни, что у тебя нет влияния в этом кругу, и внимательно слушай, - голос графини опустился до задорного шепота: - И, пожалуйста, окрути ты уже этого де Легранда. — Сколько можно о нем вспоминать, — Михель капризничал, по-детски морща покрасневший от мерзлого ветра нос. Но это все напускное: виконт был благодарен за наставления, а фамилия когда-то бывавшего в его отчем доме человека отозвалась в груди гулкой ностальгией и чем-то тянущим, не дающим покоя тёмными и долгими ночами. Вскоре они отправились. Пьер был сосредоточен, отвлеченно рассуждая о чем-то своем, важном и значительном. Наташа разговаривала со своей камеристкой, которая светилась ярче солнца. Ей выпала такая честь, как сопровождать госпожу на важное мероприятие государственного значения. Камердинер ехал вместе с кучером, и Михель не сомневался, что сейчас они нарушают устав, согреваясь от прохлады чаркой увеселительного. Виконт был против подобных нарушений, но граф закрывал глаза на вольности, так как сам любил пригубить, и не видел в этом ничего плохого. Михель не имел права с ним спорить, молча снося дерзость прислуги. Центр столицы радовал большим столпотворением, предпраздничной суетой и обилием повозок с различного рода товарами. Каменная кладка дорог была в разводах нечистот, принесенных из-за стен. Мимо проехала телега с дешевыми карнавальными масками, где-то поломанными, где-то — с размазанной по белоснежному лицу черной краской. Именно их будут украдкой скупать крестьяне и прислуга, пока господа заняты торжественной атмосферой праздника. На душе Михеля стало тоскливо. Скоро должна быть готова и его маска — невероятно красивая, дорогая. Ее делает венецианский мастер, знающий толк в карнавалах. Михель доверил ему выбор, не рискуя опираться на собственные знания. Одного лишь воспоминания о постыдном значении маски гатто хватало, чтобы отбить желание выбирать самому. Его первый Марди Гра явно не должен запомниться, как выгул сумасшедшего мужеложца. Но одно лишь успокаивало: его костюм уже давно сшит, и лежит в одном из самых почетных ателье Парижа. Место, куда они приехали, минуя украшенные, но оттого не менее грязные стены Парижа, имело отнюдь не дух карнавала. Никаких криков, шума повозок и толпящихся людей. Огромная территория, огражденная высоким кованым забором. Рядом с въездом стоял слуга, торопливо открывающий путь внутрь. Длинная каменная кладка вела к внушительных размеров зданию — владениям герцога де Легранда. Из окон было видно начинающий зеленеть травяной ковер, окаймленный маленькими ростками различных цветов и растений. За участком трепетно ухаживали, следя за жизнью каждого росточка. Карета остановилась. Через открытую дверь его приветствовал молодой слуга, на что Михель только кивнул. От того, что он встал ногами на твердую землю, мир пошатнулся. В голове все на секунду перевернулось, а глаза постепенно привыкали к более яркому свету. Поездка заняла около пяти часов, и расшаркиваться перед какой-то прислугой в приветствиях ему не хотелось совершенно. Пьер подал Наташе руку, а сын шел позади, собирая разбегающиеся от волнения мысли, организовывая свой внутренний мир до состояния стабильного покоя. «А что, если он сам встречает гостей? — рассеянно думал Михель, — нет, не может такого быть. Герцог не позволит себе… или… он мог кого-то ждать? С таким же нетерпением и дрожащим сердцем, так же беспокойно… могу ли это быть я, лишь в смелых мечтах?» Внутри зал мало чем отличался от зала в их поместье, за исключением чуть большего размера. Происходила незаметная для глаз господ суета: слуги украшали все здание, параллельно заботясь об удобстве аристократов. Их сразу же повели в отведенные комнаты, где они проведут дни в ожидании праздника. Их ранний приезд был лишь неловкой необходимостью — мало кто из господ навестил герцога так рано. От этого волнение Михеля становилось не просто рыхлой рябью, а уничтожающим цунами. Невольно в коридорах он выглядывал знакомо-забытое лицо, но находил лишь бесконечные двери и суетливых слуг. — Скажи, — остановил он слугу, когда они распрощались перед его комнатой. В ответ та трусливо сжалась, — где я могу увидеть герцога? — Месье виконт, — она справилась с голосом, едва увидела безразличный к ней взгляд голубых глаз, — я могу передать господину, что вы желаете личной аудиенции. — Не желаю, — Михель брезгливо скривил губы, — а требую. Запомни на будущее. И твоему господину ни слова о разговоре, иначе он узнает о компетенции его слуг. — Извините, месье де Бре… Испуганного голоса уже не было слышно за захлопнутой дверью. Виконт прислонился спиной к двери. Сердце заглушило мысли, стуча по ушам молотком. Казалось, он испугался прислуги больше, чем она его. «Личной аудиенции… Я достоин лишь официального приема, но никак не дружеской беседы, теплых слов и совместных воспоминаний. Лишь разговора, подкрепленного законами Франции». Праздновать уже не хотелось. Через силу он заставил себя забыться в мыслях о незаконченной бумажной волоките. Едва найдя информацию о погрешностях в таможенных сборах в период с января по февраль прошлого года, он стал цепляться за фамилии и способы, с помощью которых провозили груз. На севере графства проходила железная дорога, восточнее — главный путь, который несколько лет назад стал облагаться нефиксированной платой. Таких по стране, как и по всей Европе, было множество. Для приближенного к столице графства это было очевидным решением — через них проходило много купцов и предпринимателей. Учет перевозок по железной дороге шел гораздо легче — там даже не надо было копаться. Каждый поезд тщательно отслеживался, и таможенники относились к этому трепетно. С дорогой дела обстояли гораздо хуже, — многие данные оказались упущены, потому что рисовалось все «на коленке». И ни в одной из деклараций не фигурировала фамилия «Буаселье». Та жалкая бумажка, которую он отдал Отправителю, была лишь заявка на транзит от имени загадочного господина. Ни способа перевозки груза, ни самого груза там указано не было. На ужин виконт спускался хоть и вымотанным, но полностью забывшимся. У него есть отличный шанс узнать больше про неизвестного господина. Праздник был поводом для решения гложущей его проблемы. — Поместье прекрасное! Слуги такие чуткие и вежливые, комнаты чисты, а окрестности дышат весенней влагой! — Наташа мечтательно сложила руки на груди, пока их никто не видит. — Как ты отдохнул, Михель? Мы с моим Пьером успели прогуляться по свежему саду герцога. Его розы точь-в-точь, как наши! — Все прекрасно, мама, — виконт скрывал усталость и нервную дрожь в голосе, — я не решился лечь спать в такое время, так что просто наслаждался покоем. Я рад, что вам понравились местные красоты. — Ты тоже должен их увидеть, дорогой, но… — она огляделась, высматривая свидетелей своих слов, — не с такими жалкими стариками, как мы, уж прости за сквернословие. Найди себе ровесника, развлекись! Лица на тебе нет. — Я обязательно над этим подумаю, — от улыбки совсем немного заострившиеся юношеские черты приобрели детскую непосредственность. Михель не хотел обижать матушку своим понурым видом. Герцога не было ни на ужине, ни на завтраке следующим утром. Виконт испытывал облегчение, перемешанное с кровоточащей разочарованностью. Он скрывал от себя, что хотел увидеть лицо обольстительного сердцееда, его белоснежную улыбку на смуглом лице, не по годам озорные зеленые искры в глазах. Услышать бархатный голос, уже давно забытый. Вспомнить, какого это — ощущать его… Пару раз за столом он присоединился к разговорам отца и других господ. Они обсудили проблемы образования, отношения Франции и России, даже задели проблему межгосударственной торговли, пройдясь по налогам на таможенные перевозки. Михель, по наставлению матери, навострил уши, но так и не услышал ничего о ситуации внутри государства. У него было плохое предчувствие. На следующий день они поехали в мастерскую господина Беллини. Небольшое помещение с жилыми комнатами на втором этаже было украшено сводящими с ума масками, которые висели на стенах без единого просвета. Здесь он жил со своей женой Тианой, воспитывал двух детей, и зарабатывал баснословные деньги на родовом ремесле, в полной мере наслаждаясь монополией. — У вас поистине волшебные руки, господин Беллини! Позвольте… — она бережно взяла в руки украшенную драгоценными камнями венецианскую маску. Дама на ней смотрела пустыми зеницами, маня к себе алыми губами. — Не будьте столь аккуратны, эта маска прослужит вам и вашей семье десятилетия, — заверял мастер, скрывая самодовольную улыбку за усами. Тиана нежно смотрела на него с лестницы, гордясь своей любовью. — А это ваша маска, молодой господин. Он протянул ее Михелю, придерживая обеими руками. — Это… — виконт не мог подобрать нужных слов, — венецианская дама? Простите… как у моей матери? Что за чушь? Черные губы кривились в усмешке. Налет розового золота обрамлял вырезы для глаз, и был лишь на некоторых участках белоснежного лица; главным же акцентом маски были золотые узоры с вкраплениями драгоценных камней. — Нет-нет, что вы, — поспешил оправдаться тот, испугавшись гнева Михеля. Тот же просто стоял в растерянности и некой обиде, — это вольто. Распространенный вид масок. У вашей же матушки она обильно украшена перьями павлина, и в ней четко можно увидеть прелестную женщину. Единственное их сходство — гибкое повторение черт ваших лиц. Наташа зарделась от комплимента красивого мужчины, и прикрылась веером. Михель, услышав объяснение, сам себя устыдился. Он видел в своей маске определенное очарование, и точно уж слышал про вольто, но пренебрег этим знанием. — Простите, я был неправ, — кивнул парень, снимая перчатку и проводя пальцами по рельефной поверхности «его лица». Маски и впрямь были великолепны, — это мой первый Марди Гра. — Ох, — Тиана, не удержавшись, всплеснула руками, — это так будоражит! Моя дочь в этом году тоже впервые идет на карнавал! — Тиана… — попытку успокоить жену мастер провалил. Видимо, слишком уж её любил, раз готов снести случаи недовольства даже со стороны графини. — Она у вас, должно быть, красавица! — На удивление, поддержала возбужденную атмосферу Наташа. Женщина со смуглой кожей спустилась с лестницы, не стесняясь своего легкого белого платья и босых ног. — Невероятной красоты! Но ваш сын, как посланный с небес ангел, — она начала открыто разглядывать смутившегося Михеля. Женщина чем-то напоминала ему герцога де Легранда, — такую внешность редко встретишь! Вы уже выбрали себе спутницу на карнавал? — Ох, он очень ответственный парень, — матушка взяла удивленного сына, который перевел осоловевший взгляд на господина Беллини. Открытый для ответа рот был вынужден примерно закрыться. Неужели он не мог остановить свою жену от лишних слов? — Пока что он в раздумьях, — это очень важный выбор. — Тогда позвольте, моя дочь… — Прошу прощения, — голос виконта слишком неожиданно потерял жизнь. Михель неаккуратно выдернул руку из хватки матери, — но у меня уже есть планы на праздник. Спасибо вам за маску. — Ох, Тиана-Тиана… Раздосадованный вздох мастера стал последним, что услышал молодой человек. На свежем воздухе он остановился, вдыхая запахи выпечки, и успокаивался с каждой отсчитанной про себя секундой. — Сын… — к руке робко прикоснулись. — Прости меня, матушка, — сожалел тот, окончательно приходя в себя. — Это я должна просить прощения, — широкая грудь женщины облегченно опустилась, а сама фигура непозволительно сгорбилась, — я просто хочу для тебя светлой жизни. Ты этого достоин. — Я знаю, и я тебе благодарен. Михель понимал, как трудно матери приходится с его проблемами. Она даже заговорила с простолюдинкой в подобном тоне. Это было совершенно не в ее характере, а о том, чтобы сватать ему дочь приезжего мастера масок, и речи не могло идти. Тем не менее, она это делала. Для его же счастья. Чтобы он забыл, опомнился, пережил. Но Михель уже знал — все давно бы прошло, если бы это могло пройти. Костюм, который они забрали в ателье, выглядел не слишком ярко, и бросался в глаза не своей вульгарностью, а наоборот, изысканностью и придирчивым вкусом. Золотые узоры на белом фоне переплетались с черными, образуя непостижимую обывателю картину. Михель же в этом видел все, к чему постоянно сводились его мысли. Внутренняя борьба между летающей лирикой и твердой как камень прозой. Бойня между собой мечтающим и собой должным. Высокие метафоры, которые, возможно, придумал лишь он сам, но в которые хотел верить всем сердцем. Наступал вечер, и тёмные улицы Парижа приобретали безумные черты. Украшенные до мельчайшей ленточки улицы столицы встречали объятиями не нежной весны, но страстью окончания зимы. В момент образ города для Михеля изменился до неузнаваемости: сделался коварным, интригующим и агрессивно радостным. В поместье де Легранда закончились приготовления к празднику. Карнавал должен наступить на следующий день, и кухня суетливо решала последние свои проблемы, слуги готовили новые комнаты для господ, а в воздухе витал некий взбудораженный флирт. Сегодняшний вечер не подходил Михелю, и он покинул компанию, в которой остановились его родители в большом зале. Казалось, весь мир празднует ему назло. Отчего-то делалось так тяжело на душе, и рука вновь прикоснулась к перу, выводя первые строки заунывного и тянущего произведения: «Почти сознал, что значит пусто. Почти признал, что так могу. Нет сил хвататься за вину: Есть силы запирать все чувства».