Право уклониться

Рамиль выбежал из класса сразу после звонка, растолкав соседа и быстро запихнув огромную тетрадь вместе с ручками в рюкзак. Спешка давала ему фору: возможно, сегодня повезёт и не придётся отбиваться от толпы альф, что обычно караулили его у выхода, а оставшиеся предметы можно и прогулять. Латиа потом напишет ему справку, как писал много раз до этого. Да и с уроков пришлось сбежать как раз по его вине. Нужно было купить немного сырков с изюмом, апельсинов и горького шоколада. Латиа дал Рамилю пару тысяч и попросил не задерживаться: готовился к скорой течке, выпавшей на тяжёлое время сразу после гона. Эти пару дней можно было переждать у деда, всё равно в школе никто не спросит, а по документам жилплощадь у их семьи одна. По документам Рамилю приходилось ютиться в своей комнате в этот трудный и естественный для каждого омеги период. Его латиа не был омегой. Точнее, не всегда был им в общественном понимании и общественном признании. А документы дед подделал. Режим у латиа сбился ещё после родов, но он ни разу не упрекнул сына, не стал винить его из-за появившихся сложностей. С этим прекрасно справлялись его одноклассники, не упускавшие повода задеть. “Киви, пудинг и какой-нибудь творожный десерт”, — вспомнил Рамиль пожелания лати и пнул свалявшийся в грязный ком мартовский снег. Они спускали последние деньги на еду, а ведь могли накопить немного — и уехать куда-нибудь, где людей, похожих на его латиа, презирали и вполовину не так сильно. Честно, Рамиль пока плохо понимал, чем таким руководствовалось полу-омежье тело, что заставляло трезвого человека вести себя неадекватно и нездорово. Набрав полную авоську еды и расплатившись, Рамиль вернулся домой. — Тут всё? — спросил у него лати. — Себе ничего не взял? — Ты же мне ровно по списку денег дал. Я хотел новый диск, могли бы на следующей неделе посмотреть, — стушевался Рамиль, — или я деду предложу. — Дед такое не смотрит, не лезь к нему. — Ну ладно, — он немного помялся ещё на пороге, а потом неловко кивнул на дверь. — Я пойду? — Куда ты уже собрался? До активной фазы ещё пару дней, не мельтеши, родной. Латиа вернулся на кухню, загремел кастрюлями и столовыми приборами. В животе заурчало. На самом деле, за всеми этими приготовлениями и моральными терзаниями, Рамиль действительно забыл о себе. Жутко хотелось есть. В помещении с ним сухо поздоровался отчим: — В школе ничего не говорили, что ты посреди дня ушёл? — А что они скажут? Лати справку напишет, я потом директору отнесу — и всё. — А одноклассники твои? Всё нормально? — Как обычно. Как же нелепо вся эта ситуация выглядела или могла выглядеть со стороны. Учителя сперва пытались жалеть Рамиля, но от его плохого поведения не нашлось лекарства, поэтому жалость достаточно быстро сменилась презрением, позже — снисходительным раздражением, а к концу средней школы на насмешки и упрёки в его сторону и вовсе перестали обращать внимание, только иногда разнимали драки. Почуяв отсутствие поддержки со стороны взрослых, одноклассники принялись травить его с новой силой. За отчима, за пол лати, за огромные уши, за загорелую кожу и чёрные глаза, за акцент, за вес, за короткие ноги — у местных детей нашлось столько причин и поводов выделить его из общей массы и выставить на посмешище. Но ничего не задевало так сильно, как семья, потому что Рамиль не мог представить себя без неё. В своих мечтах и кошмарах Рамиль оказывался привязанным к латиа и любому человеку, что согласился бы остаться с ними. Альфы сменяли друг друга только в его сознании, лати уже пятый год встречался с одним-единственным, но Рамиль старался не держаться за этот образ. Иногда он представлял даже своего настоящего отца. Рамиль знал, что нельзя было его так называть даже в собственных мыслях, но очень хотелось хотя бы пару раз представить себя в нормальной семье — ничего не мог с собой поделать. Но даже этот иллюзорный альфа не ощущался так нерушимо, как лати. — К тебе уже не пристают? — окликнул его отчим. — Помнишь, ты мне рассказывал про Андрея, он- — Всё нормально, я говорю. Если что, я им сам всем головы поотрываю. Андрей тоже запомнился ему на достаточное долгое время. Когда старший альфа шутливо хлопнул его по заднице по пути в столовую, Рамиль сжал зубы и приказал себе думать о латиа и о том, как ему бывает плохо. Стало тяжелее, когда Андрей заговорил: “А ты у нас тоже гамма?” — басил он. — “Когда узел отпадёт, будешь моей парой?” Они подрались тогда до кровавых соплей, а объясняться приходил как раз отчим — тогда они с лати уже оформили свои отношения. — Да и вообще, пока мы тут живём, ко мне никогда приставать не перестанут. Да, лати? — завёлся Рамиль. Жутко хотелось выплеснуть свою агрессию и обиду на человека, из-за которого всё и происходило, но страшно было портить хрупкое семейное равновесие. По мнениею Рамиля, отчим по-прежнему оставался здесь на птичьих правах даже несмотря на все эти официальные бумажки. Значит, уйти мог в любой момент. А латиа не мог. Латиа останется с ним до смерти! — Даже не знаю, чего это от меня все бегут. А вдруг я тоже гамма? Это бы многое объяснило. — На что это ты намекаешь? — Да я прямо уже говорю! — огрызнулся Рамиль, обращаясь к лати. — Просто когда в следующий раз я буду побитый приходить, ты мог хотя бы раз позвонить отцу! Пусть приедет и всё исправит! Его охватило предвкушение чего-то, затряслись руки. Он наконец-то это сказал! Потенциальные разговоры или даже встреча одновременно и пугали его, и влекли. Настоящий отец Рамиля не знал о его существовании, а вот Рамиль про папу знал вроде бы достаточно. Он сильно побил латиа, когда услышал про Рамиля, и больше рядом не объявлялся. О родах ему не рассказали, имя Рамилю лати придумал сам и фамилия тоже досталась от него. Всё это с такой лёгкостью вплелось в череду унижений со стороны сверстников. Первые пару лет своей осознанной жизни Рамиль провёл в бесконечном поиске оправданий любимому лати, находил сотни причин, почему обычную драку нельзя было забыть и замолить — в конце концов, Рамиль же сам столько раз дрался с одноклассниками и соседскими альфами, но всегда возвращался в их общество. И вынужденно, и по своей воле — так почему же ему пришлось расти без отца? В крохотной и неправильной семье одного гаммы и его деда, над которой все смеялись. Да и так ли правдива была эта история? Не врал ли лати, пытаясь смягчить и сгладить последствия его одинокого детства, пока единственная родительская фигура разбиралась в себе, своей половой жизни и принадлежности, а примера альфы перед глазами Рамиль не видел до сих пор? Дрались ли они с его настоящим папой вообще когда-нибудь или лати сочинил эту сказку специально, чтобы было легче его жалеть? — Как ты разговариваешь с латиа? — вмешался отчим. — Ты слишком много себе позволяешь! — Успокоились оба, быстро! — лати вклинился между альфами, спиной загородил Рамилю вид на краснеющее лицо отчима. Тот был в ярости, и глупое удовлетворение от того, что смог позлить чужака, приятно щекотало Рамилю самолюбие. Пусть этот альфа тоже подумает над тем, какого это, когда над тобой смеются за повседневные вещи, за твоё существование и врождённые признаки. Его гнев справедлив и оправдан! — Твой гнев справедлив и оправдан, — согласился с его мыслями латиа, — но ты направляешь его не туда. Он вывел сына в зал, давая мужу время опомниться и успокоиться. Разве такого рассудительного и рационального — мощного — гамму можно было побить? За что? Он определённо что-то недоговаривал. — Расскажи мне, что опять произошло, — начал лати, — и что ты от меня хочешь. — Да ничего не хочу! — Не ври. Ты хочешь, чтобы я позвонил твоему биологическому отцу? Собрался с нуля строить с папочкой отношения? — Может и собрался, почему нет? — беспечно согласился Рамиль. Он и правда этого хотел! Неистово желал, чтобы воображаемые красивый папа забрал его домой, в нормальную семью альфы и омеги. И тогда никто не посмеет сказать Рамилю, что его родные какие-то не те. К чертям лати и его альфу, на свой день рождения он определённо сбежит на поиски отца! — И что ты ему скажешь, если найдёшь? — Попрошу забрать отсюда, например? — Будешь жить с незнакомым альфой? — А я и так с ним живу! Мне кто этот твой, как ты думаешь, а? Тебе может быть и… кто-то. А для меня — просто очередной альфа с соседнего дома. Ты подожди, это ещё Андрей про него не знает, могу познакомить, а то твой так часто про него спрашивает, задолбал уже! Рамиль раскричался. Слова рвались из него неровным потоком, он не понимал, на кого был зол больше, но точно выплёскивал свою ненависть — справедливую и оправданную — всё ещё не на того человека. В глубине души Рамиль понимал, что латиа ни в чём не был виноват, что он старался и заботился о нём искренне и чересчур отчаянно, как будто хотел доказать самому себе, что он прекрасно справляется. Но он ошибался. — И вообще, знаешь, — не успокаивался Рамиль, — я тебе давно хотел сказать, чтобы ты какую-то новую историю придумал, потому что старая — какая-то херня нелогичная. Ты мне говорил, что папа про меня не знает, да? А ты говорил ему? — Да, — признался лати, — писал и звонил. Он не хотел ничего про тебя знать, и мы очень плохо расстались. Если ты хочешь попытаться с ним поговорить, я не буду против, но, пожалуйста- — Всё! — заорал Рамиль. — Я хочу с ним поговорить! Давай сюда телефон! Когда лати, резко поднявшись с колен, навис над ним, разочарованно взглянул сверху вниз и как-то особенно горестно вздохнул, вся решимость начала куда-то стремительно утекать. Резко похолодало, вспотели ладони, бабочки в животе подсказывали Рамилю, что сегодня должна была решиться вся его судьба — и он либо обретёт нормальную семью, либо окончательно лишится надежды на хорошее будущее. Лати ведь даже не замечал его терзаний, он как будто застрял в своих переживаниях, в жалости к самому себе. Столько лет лелеять пару синяков, чтобы над его сыном так издевались — это несправедливо и жестоко. А его злость справедлива и оправдана! — На этом всё? — спросил латиа. — А? — Это всё, чего ты хотел? Поговоришь с ним — и мы закроем эту тему? — Я с ним поговорю, а потом решу, с кем буду жить. Слова больно били по чужой гордыне — Рамиль видел это по искривлённым густым бровям, по тому, как заблестели тёмные глаза. Но лати держался, как держался сам Рамиль, принимая очередную порцию тумаков за семью. Внешностью и наполнением они были похожи — сын и латиа — и за это тоже было невыносимо обидно. — Ты не будешь жить с человеком, который кидался на меня с ножом. — Чего? В смысле? — удивился Рамиль. Сверстники были к нему жестоки, удары их — болезненны, но ни разу ещё Рамиля никто не резал. Он видел, как ловко отчим расправлялся с новогодними салатами, как мастерки нарезал овощи и мясо, но плохо себе представлял, какого это — ощущать раны на своём теле. Тщательно сконструированный образ папы — отца — вновь пошёл рябью и испарился в считанные секунды. — Когда он грозился зарезать меня, то вряд ли думал про какого-то там ребёнка. Он считал, что я хочу от него уйти, раз у меня поменялся запах, мне было не до детей, — латиа слабо задрожал, проживая все болезненные сцены по новой, — и я сразу не сказал ему про тебя. За это мне стыдно, солнышко, мне правда очень жаль. Правда-правда. Мы могли бы найти хорошего адвоката, но я боялся, что он попросит с тобой встреча- — И что? — не унимался Рамиль. — И сделает нам всем хуже. Я догадываюсь о том, что с тобой происходит, но ты так несправедлив к людям, которые тебя окружают и защищают. Ты просто пока этого не понимаешь! Он набрал номер и протянул Рамилю телефон. — Пять минут с ним поговоришь, — разрешил ему лати, прикрывая дверь, — и потом скажешь мне, врал я или правду говорил. Спустя сотню долгих, мучительно резких гудков раздался хриплый голос: — Зачем ты опять звонишь мне, тварь? Рамиль молчал.