ларец воспоминаний

первое. ненастное после злосчастной лихорадки цинцю обнаруживает себя вне своего бессмертного и совершенного тела. о крышу разбилась капля. зарядил дождь. его руки согревал опустивший голову подле брат ци. второе. несправедливое и неправильное, истинное. внутри его пристанища нечто другое. оно облачается в его лицо, подшивая под себя новую кожу. распарывает его тело, опустошая внутренности, чтобы заполнить собою настолько, насколько вместит себя плоть. истыкивает себя острою иглой, заштопывая прорехи, и тянет, тянет полуправду в словах и гранях так, как нельзя. непрестанно ходит по лезвию, кренясь из бока в бок и раскачиваясь. цинцю сравнивает его с неваляшкой, неловкого и чудного духа, взявшего его тело в своё владение. дух не разговаривает с ним и не слышит, не поворачивает голову на звук его голоса, журчащей воды, не ведет плечом на крик, на его отчаяние, на глухое рыдание, уходящее в белый исток. полуправда льется к краям, переполняет. первая капля стекает по фарфоровой чаше, пиале. а потом застывает ложь в равновесии, эта горькая и нечестивая полуправда, и ему верят, этой пустой неваляшке, застывшей улыбке солнцестоянию. в его глазах не видят лжи, малахитовое сокровище сверкает и манит, за ним не видно души. в нем изначально видели человека? нет. неваляшка улыбается за веером — обволакивает ложью и живёт в своё удовольствие, сближается с собратьями по орденам и учениками — к нему привязываются, к нему тянутся люди, и вопрос времени, когда личность шэнь цинцю, взявшего своё начало в шэнь цзю, окажется ничем. потому что неваляшка лучше цинцю. и он берёт его лицо, его имя и его дом. он обживается в его покоях, переставляет вещи местами, на свой особенный — всего-лишь чуть-чуть другой, иномирный — лад и тащит в дом свойскую себе падаль. цинцю не признает зверя, зверь тянется и встречает неваляшку, а неваляшка — его. нечестивый дух заводит себе животное, безмолвно подзывая к ноге. неваляшка живёт им, опустошенным сосудом, изменяет его лицо, выстраивая другое, не ворованное, а своё, принадлежащее ему одному. использует его конечности, тело, золотое ядро, опаляющее жаром и сюя, вспыхивающее знакомой искре. чужак любовно оглаживает рукоять. на ней имя. сюя ему напевает, льнёт и дарит ласку, покой и заботу. процесс идёт медленно. его бамбуковая хижина теряет изначальный вид, в ней живут двое, непревзойдённый учитель, талантливый ученик. плоды его долгих мучений, украденной юности, потерянного детства — на что? на духа. цинцю тлеет. третье. ложное, сладкое цинъюань не замечает подмены. его шиди и шимей и того более, остаются рады нынешним переменам. чужой душе, овладевшей его телом. а цинъюань. цинъюань выглядит так, словно его придавило небом. перекрутило в мясорубке и выбросило. перемололо. если бы я был счастлив, так ли несчастлив был ты? цинцю отворачивается, стискивает зубы до скрипа, до злостной искры, распаляющей пламя. всё начинается заново. он так и остаётся не в силах понять юэ ци. и юэ ци продолжает молчать. слов из него не вытащить, слова — погребены глубже сломленных костей. он касается его волос, ниспадающих волн, и вздрагивает, и отдергивает ладонь к себе, ближе, столь несуществен, столь незначителен в этом ничтожном облике, его присутствие неощутимо. его прикосновение — мановение осеннего ветра, прошедшего лета. юэ ци поднимает взгляд в пустоту, пустота — шэнь цинцю — отвечает ему осуждением. где твои глаза? вне собственной совести? на компромиссе, неотличимом с бездействием? вероятно, здесь. отзванивает колокольчик. вздрагивает цинъюань, кладёт руку ему на ладонь неваляшка, успокаивающе выводя круги на запястье. — какие думы одолевает юэ-шисюна? может ли этот шиди ослабить их тяжесть? ваш шиди волнуется о вас, глава. смыкает хватку на его шее цинцю, передавливая артерии. только руки проходят сквозь, злость не находит освобождения, горечь стекает по губам ядом и цинцю оставляет ладони на этих обманчиво хрупких плечах. он хочет уничтожить духа, захватившего его тело. дух, несомненно, совершеннее его самого. с ним юэ ци лучше. с ним юэ ци живет дальше, переступая их прошлое, полное сожалений, и единственный, кто останется позади — заслуженно — слабый и немощный цзю, неспособный спасти себя сам. за ним не вернуться. бонус цинцю хотел его возненавидеть и возненавидел. он не прощал чужаку ничего, но чужаку едва ли оно и сдалось, они были отгорожены друг от друга преградой, сравни жизни и смерти. не сравни даже. цинцю был чертовски мертвец. это не мешало ему сорваться на крик, которого не слышал и он сам. какого черта. какого черта!? что он делает, что он делает с его телом, пресвятые небожители, боже!!! перееби эту неваляшку черти!!! он не посмеет. он посмел. цинцю приложил немеющие руки к вискам. так действительно переебали, вот же, наговорил. его неваляшка зашелся в несдержанных стонах, следуя за низменным удовольствием. глаза его вознеслись к небу, тело пробила судорога. поясница прогнулась. слезливый щенок проскулил, вжимаясь в тело своего мастера со всей немалой дури, поддерживая его за бедра. хлюп. неваляшка вскрикнул на особенно искусном движении, и всё его тело вытянулось изящной струной. сверху на его лицо упали слезы. зрелище. и нашли ведь место, шаболды, прямо под открытым небом на пике байчжан. цинцю сплюнул прямо им под ноги, не тушуясь. прямо на пальцы. лишь бы не видеть этих двоих. лишь бы их не проведывать больше. лишь бы их вообще не знать. как можно. он бросил взгляд на застывшего лю цингэ, мигом развернувшегося к двоим соитым спиной и вздохнул. небеса, упаси.