Катарсис

Впоследствии Валентин часто задавал себе вопрос, есть ли судьба. Случайны ли наши поступки, или же всё определено свыше? Почему он, так неудачно попрощавшись с Артёмом, на следующий день улетает в командировку без связи, а когда снова включает мобильный телефон, видит десять пропущенных звонков от Григория Измайлова и одну единственную смс с текстом, выбивающим почву из-под ног: «Артём в коме»? Лебедев срывается в больницу, по пути перезванивая Тёминому брату, но трубку предсказуемо никто не берёт. И встречает его Валентин уже стуле возле больничной койки. — Григорий. — Валентин Юрьевич. Вежливый кивок друг другу, потом полковник садится рядом и долго всматривается в покрытое синяками и ссадинами лицо Артема. — Что произошло? — наконец вполголоса спрашивает он. Гриша отвечает не скоро. Он держит перебинтованную руку брата в своей руке, и на чистый бинт падают несколько злых, сорвавшихся против воли слезинок: — Через два дня после того, как вы уехали, Артём нарвался на банду, пристающую к двум девушкам в парке. Один против четверых. Глупо, но вы же его знаете. Они избили его, Валентин Юрьевич. И нашли только под утро, дворник скорую вызвал. Били по голове. В палате надолго повисает тишина. Потом Лебедев поднимает ничего не выражающий взгляд черных глаз на приборы и не видит показаний. Всё странно расплывается, а в голове эхом отдаются Гришины слова: «Они избили его… по голове…» Что-то злое медленно, но неумолимо поднимается из самых глубин Лебедевой души, руки непроизвольно сжимаются в кулаки. — Что мне, блять сделать, чтобы это прекратилось? — Это — что, Артем? — Боль. Вот здесь. Валентин сам не знает, что надо сделать, чтобы убрать эту боль. Что надо сделать, чтобы Гриша не сидел здесь, третьи сутки ночующий в машине возле больницы, чтобы не дай бог, не опоздать. — Заебал я вас, наверно, Валентин Юрич, вы так и скажите. Я не дурак, пойму. Не дурак. Никогда им не был. И убийцей — не был. Только жалеть меня не надо! Идите, вам еще мир спасать. Больше не побеспокою. — Гриш… — срывается с губ хрипло и непроизвольно. Измайлов поднимает бледное лицо, на котором пустые голубые глаза, точь в точь, как у Артема, кажутся сейчас серыми. — Езжай домой. Помойся, поспи, поешь нормально. Я буду с ним. Гриша поднимается на ноги, от слабости слегка покачивается, но идет к двери. На пороге неожиданно останавливается: — Он мне позвонил в тот вечер. — В какой? — Валентин резко оборачивается к нему. Гришины губы растягивает знакомая Тёмина горькая ухмылка: — Когда вы сказали, что больше не придете. — Он… — в горле сразу становится сухо, — он что-то говорил? — Ничего. Просто молчал в трубку. Ничего не сказал. Ни звука. Полковник стискивает зубы и кивает. Гриша прикрывает за собой дверь.