Спой мне на сон грядущий

      Первый день в доме детства пролетел как одно мгновение!       Коробки с вещами я пока разбирать не стал, оставил их ровным рядком у комода. Вместо скучных бытовых дел мы с мамой отправились на променад: неторопливо гуляли по городку, держась под руку, она показывала знакомые моему сердцу места, рассказывала какие-то совершенно незначительные, но отчего-то интересные мелочи о связанных с ними людях. Главного почтальона прошлым летом укусила в ногу змея, но он выжил и сейчас абсолютно здоров. Два швейных ателье объединились в одно потому, что дети этих семей поженились: словно Ромео и Джульетта, они приучены были с детства ненавидеть конкурентов по соседству, но любовь оказалась сильнее — и вот результат! Мама десятилетиями работала в правом ателье, а теперь работает как бы на оба, раз они слились в одно: зарплата стала чуть больше, условия труда приятнее, клиентов заметно прибавилось! Единственный минус: лицемерие старшего поколения обеих семей, представители которого улыбаются друг другу и притворяются добрыми друзьями, а за спинами поливают грязью…       — …Поучились бы у своих детей, как надо принимать и любить, — с грустью вздохнула мама.       — И все же красивая история любви, — попрощался я с удаляющимся ателье улыбкой. — Надеюсь, у них все получится — у молодоженов.       Мама подумала, что я потаенно переживаю из-за окончания своих отношений, погладила меня по руке в сердечном ободрении. Приятно, когда о тебе так заботятся, когда любые твои чувства для человека рядом важны. Из-за отсутствия этого мы и разбежались… Без искренней заботы о близком, без ощущения важности всех его эмоций и состояний невозможно любить — любить его, а не себя или саму концепцию отношений.       В честь воссоединения нашей маленькой семьи мама запланировала роскошный домашний ужин, потому вместе мы зашли в магазин. Встречающиеся по пути пожилые люди, отдаленно напоминающие мне улыбчивых взрослых из детства, приветливо спрашивали мать обо мне так, словно рядом с ней стоял все тот же неразумный ребенок: «А кто этот красивый молодой человек? Твой сын вернулся? Какой уже взрослый! Небось, от невест отбоя нет!» Все это звучало до того комично и знакомо, что ухмылка не сходила с моих губ. Как пророчили мне очередь из невест лет с шести, так это и продолжается! — а самих невест все нет. Чуднó!       Мы вернулись домой с горой покупок, сперва отобедав в семейном кафе, чтобы я смог дотерпеть до обещанного ужина. Купленные продукты заняли не только весь старенький гудящий холодильник, но и обеденный столик, а также одну кухонную тумбу. Оставив воодушевленную, пышущую энергичностью маму наедине с будущим ужином, я поднялся на чердак, чтобы разобрать вещи. Коробки стояли там, где я их и оставил, но в наполненной немногочисленной одеждой произошли-таки изменения — сверху пропали ярко-желтые длинные шорты, которые я как раз хотел надеть вместо пропитанных потом брюк. Нахмурившись от мысленной натуги, я постоял посреди пустоватой просторной комнаты, огляделся зазря: увы, на кровати их тоже не было. Что за черт… Я точно их видел, когда переносил коробки из машины сюда… Пришлось довольствоваться второй парой — цвета еловой хвои.       Вещи занимали ящики комода, его поверхность. Коробки быстро опустели — имущества у меня не шибко много, зачем плодить ненужный хлам. Естественно, желтые шорты мне так и не попались… Пустые коробки я сложил в толстые картонные блины, запихнул под комод, где они с глухим мягким стуком растопырились, уж насколько хватало места; постелил постель, накрыл жестким темным узорчатым покрывалом, которое любил разглядывать в детстве: случайные завихрения рисунка складывались в рыб, волны, ветра и травы — я представлял, что лечу над землей и водой, и когда во время дневной дремы сознание внезапно раскачивалось и заставляло «падающее в никуда» тело вздрогнуть, лишь больше убеждался в реальности своей фантазии… Ностальгия уложила меня нежно поверх покрывала, я раскинул руки, закрыл глаза, обращенные ресницами к наклонному потолку. Было тихо, только ветер чуть завывал, видать, цепляясь о корявые доски. Чем глубже я погружался в облакообразную сонливость, тем отчетливее тихое, едва различимое стонущее дыхание ветра складывалось будто бы в человеческий голос… Не без усилия я поднял веки, вновь напряг брови, как если бы это могло улучшить слух. Я совершенно точно не спал — и все равно продолжал слышать голос. Сквозь доски непонятно с какой стороны. Напевающий, намурлыкивающий себе под нос…       Я сел рывком, кровать застонала. Как можно бесшумнее спустился на пол и подкрался к закрытой двери. Звук шел не из-за нее. На цыпочках дошел до комода — и голос стал чуть различимее. Опустившись на колени, я приник ухом к стене у комода, замер в его тени. Мужской высокий голос исходил с той стороны стены, где никакой комнаты не было, и как будто откуда-то сверху, по диагонали. Мне сложно было разобрать слова, но мотив был жутко знакомый! — и лишь напоровшись на складе памяти на «адрес» этой песни, я сумел различить ее текст, слышимый из-за стены:

«С «Домом» счастлива семья… Грязь веселью не страшна… Брось посуду, мой потом… Будет чистый дом…»

      Я отшатнулся от стены, взглянул на нее с таким сосредоточенным, сердитым недоумением, словно она посмела надо мной издеваться. Это же та самая музыкальная реклама из моего детства. После приедливой песни диктор с доброжелательным голосом всегда говорил: «Средство для мытья посуды «Дом» позаботится о чистоте любимого сервиза, а вы позаботьтесь о счастливых семейных воспоминаниях!» Вот только этот голос не был похож на тот, дикторский. Черт, рекламу пересняли, перезапустили, ее теперь озвучивает другой актер, а звук доносится по перекрытиям с первого этажа, от телевизора!       С осуждающей самого себя полуулыбкой я встал, направился к лестнице, быстро пересчитал ногами все ступени и завернул в гостиную. Сердце поразила разрядом чернота экрана спящего телевизора. С кухни доносилась музыка из радиоприемника, стучал по доске нож, и на фоне этой жизни гостиная выглядела как ожидающий погребения усопший…       — Мам, — зашел я на кухню. Она обернулась, отложила нож и вытерла руки о торчащее из кармана передника вафельное полотенце. — Сейчас по радио не крутили рекламу средства «Дом»?       — Что? Какую рекламу?       — Такую, музыкальную: помнишь, в детстве ее постоянно показывали по ТВ, чуть ли не в каждой рекламной паузе. Мне ее еще… В смысле, мне еще приснилось, что мне ее отец спел, после того, как он ушел.       — А-а, ту, где мать семейства танцевала в ярком лимонном переднике, который мне захотелось себе сшить да найти ткань такой расцветки не вышло! Ее же сняли с эфира давны-ы-ым-давно! Я даже скучаю по ней, такой посыл верный был: забота о семье, а не о посуде или других вещах в доме…       — Я ее сейчас слышал… — совершенно сбитый с толку, проронил я.       — О, она есть в Интернете? Хотя о чем это я, в Интернете же все, наверное, есть…       Она как ни в чем не бывало вернулась к нарезке овощей, а я привалился плечом к косяку, пытающийся в страшный шторм понять, в какой части ненадежной маленькой лодочки прятаться. Я что, схожу с ума?.. Осторожно, словно двигаясь к клетке со львом, я поднялся на чердак и прислушался. Стояла мертвая тишина, как в гостиной. Пылинки беззвучно кружились в лучах скатывающегося потихоньку с небосвода солнца, помятое покрывало ждало. Я еще раз приложился щекой к стене справа от комода. Даже ветер не выл. Было тихо. Это все бессонная ночь за рулем и слишком много кофеина?..

***

      К ночи я валился с ног — и не только потому, что в мегаполисе отвык от ходьбы, а тут мы с мамой обошли чуть ли не весь городок, небольшой, конечно, но для пешего знакомства все же довольно обширный. Расставание, вынужденный отпуск, переезд и игра в недоверие с собственной психикой тяжким грузом лежали на плечах, хоть я и старался всем видом показывать обратное в присутствии матери. Натянув после скорого душа пижамные клетчатые штаны, я вернулся в свою новую-старую комнату, забрался под одеяло — и вновь почувствовал себя ребенком. Наклонный потолок оттолкнулся от меня, взлетел высоко, чтоб я ощутил ту внушительную разницу между ростом ребенка и высотой крыши; окно расправило крылья пошире, и если прищуриться, чтобы планки, делящие его на сектора, размылись, то оказываешься в доме без стены, практически на улице, пусть и на высоте трех этажей; стены разъехались, склубив внутри своих границ полутьму; сундук разбух, напитавшийся пыльным воздухом. Все вокруг казалось больше, чем оно есть на самом деле, кроме меня самого, потерявшегося посреди собственной комнаты — собственной жизни…       Можно было залипнуть в соцсетях, облучить лицо ярким светом смартфона, но тогда я вообще не засну, а завтра рано вставать: хочу отплатить маме добротой за доброту и втихаря приготовить завтрак, благо я уже не ребенок и умею обращаться с плитой. Посему, совсем как в те ранние годы, я, укрытый одеялом до подбородка, просто закрыл глаза: в какой-то момент станет настолько скучно, что ненароком засну, и дело будет в шляпе!       В темной комнате было тихо как в могиле. За окном не шумели машины и прохожие, даже ветер спал. Ни с одной стороны не топали соседи, не доносилась их любимая музыка, из принципа — от мальчишеской обиды — никогда не попадающая в мой плейлист. Было настолько тихо, что это пугало, что не чувствовал самого себя, постель под собой, дом вокруг. Я не понял, проваливаюсь я в сон или нет, уже заснул или еще бодрствую, когда у комода скрипнули доски. Хотелось открыть глаза, но я цеплялся за любую причину это сделать, а ведь тогда придется лежать и ждать засыпания с самого начала; сонливость, кажется, только начала меня окутывать… Вот только пол тихонечко скрипнул опять… как будто кто-то переносил вес с одной ноги на другую…       Как можно беззвучнее я постарался проглотить большой острый булыжник, застрявший в горле под свинцовым одеялом. Ладони, покоящиеся на животе и груди, сжались в кулаки поверх обнаженной кожи. Дыхание потяжелело, легкие словно уменьшились и набирать воздух теперь было некуда, но и ускорять вдохи и выдохи было нельзя, потому с каждой секундой я задыхался все больше. Скрип прозвучал и утих у самой кровати, в ногах. Едва-едва я разлепил ресницы, что внешне не было заметно, но позволяло мне в тончайшие щелки меж век увидеть, кто или что подобралось к кровати…       Впереди возвышалась высокая худощавая сгорбленная черная фигура. Широкие худые плечи и узкие бедра напоминали мужское тело, но это явно был не человек… Ноги были согнуты в двух местах, будто звериные задние лапы; от головы во все стороны торчал блеклый мех, похожий на застывшее пламя совершенно черного костра. Я не видел глаз, не видел лица в принципе, но и того, что сумел различить, для паники и страха уже было достаточно! Кто-то от ужаса сбегает, а кто-то — такие бездумные импульсивные идиоты, как я, — бросается на превосходящего по силе врага… Молниеносно я спрыгнул с кровати, вцепился в потушенный торшер, как в копье, и замахнулся на оживший ночной кошмар! Чудовище — иначе не назовешь! — шарахнулось назад, запуталось в собственных ногах и упало на лопатки, колени поджав к груди, будто готовящийся к удару задними лапами кенгуру! Окрыленный столь скорой победой, я заметно похрабрел. Торшер по-прежнему был подключен к розетке, так что, желая увидеть, что за тварь проникла ко мне в комнату, я щелкнул кнопкой на растущем из провода пультике. Желтоватый слабый свет пролился ведром солнечной воды на незваного гостя, и этого было достаточно для того, чтобы рассмотреть неведомое существо во всех подробностях. Не веря собственным глазам, вытаращенным, пересохшим, я глядел на нечто, сокрушенно дрожащее в паре шагов от моих босых ног.       Под будто бы перемазанной углем темно-серой кожей по-человечески естественно местами вились темные сосуды, особенно на тонких вытянутых предплечьях и кистях — перед длинными узкими пальцами, коронованными короткими кривыми — обгрызенными — ногтями. Плечи и торс скрывала старая засаленная мешковина, из-под которой до хрупких колен тянулись мои потерянные — украденные! — желтые шорты. Голени покрывала не шерсть — обычные короткие черные волосы, как на моих ногах, вот только ниже взгляд напарывался не на человеческие стопы, а на лысые продолговатые волчьи лапы: передвигался он на пальцах и грубых потрескавшихся собачьих черных подушках, не на ступнях, как мы. Из левой штанины, помимо жилистого бедра, высовывался толстый шерстяной провод длиной не меньше двадцати дюймов, а может, вообще все сорок! — и оканчивающийся куцей черной кисточкой. С хвоста, увидеть который у человекоподобного создания я уж точно никогда не рассчитывал, я перепрыгнул взором на голову — и окончательно позабыл, как дышать…       Это был практически человек. С асфальтного цвета кожей резко контрастировали отдающие чуть желтизной белки, посреди которых застыли широченные кошачьи зрачки в окружении рыжей, почти красноватой радужкой. В несомкнутом рту, под темно-фиолетовыми губами, виднелись острые клыки: спереди не было ни одного прямоугольного зуба, но и имеющиеся костяные лезвия выглядели все-таки не как акульи, а как наши затупленные клыки. То, что я в потемках принял за мех, было седыми волосами, хоть на анормальной коже этого зверя не наблюдалось ни единой морщинки; патлы были взъерошены, спутаны, окружали голову как ореол сияния, легкие, даже слишком, точно густая паутина. Уши были самую малость острыми, взгляд, направленный на меня, дикий, испуганный. Как только я увидел это нечто, в голове пронеслась шальная мысль: «Дьявол! Дьявол в моих шортах!», но выражение… лица не позволяло поверить, что Оно, чем бы ни было, стремилось бы причинить вред…       Пока я мешкал, неведомая зверушка пришла в себя. Рывком перевернувшись на четвереньки — со спиной, изогнутой мостом, Незнако-Кто, подобно гигантской дикой кошке, прыгнул к стене справа от комода и — клянусь! — занырнул в нее, словно в магическое вертикальное озеро! Ни волн, ни брызг — ничего! Лишь неестественная, высосанная из пальца тишина зависла надо мной толстым тяжелым матрасом. Почти не дыша, я минуту простоял у кровати с горящим торшером в руках. Я точно не спал…