Спой мне на сон грядущий

      После подобного я не собирался спокойненько спать!.. Но понимал, что усталость в итоге возьмет свое. Перед тем, как залезть на кровать, я завязал шнур отключенного от сети торшера в свободный узел. Лежал, прислушиваясь к гробовой тишине, едва дышал из-за ритмичного удушающего барабанного концерта за решеткой ребер. Сам не заметил, как сознание вырубилось, а когда открыл глаза, в окно уже светило яркое полуденное солнце. Встать пораньше и приготовить матери завтрак не вышло, но в первую очередь меня волновало, понятное дело, не это! Я сполз с кровати на руках, ноги остались под одеялом, и в упоре лежа подтянул к себе шнур светильника: узел был на месте — события минувшей ночи мне не приснились…       Одевшись, я первым делом подкрался к стене справа от комода и не без опаски, что через нее пройдет темно-серая рука и как минимум — оторвет мне ухо, а как максимум — утащит незнамо куда, все же прижался к грубой теплой древесине щекой и прислушался. Ни единого звука.       Едва я спустился на первый этаж и свернул на кухню, мама оторвалась от приготовления салата и встревоженно поджала губы, глядя на мое бледное лицо и выразительные мешки под глазами.       — Плохо спал на «новом» месте?.. Я еще и какой-то шум слышала ночью — упал с кровати?..       Я не знал, что ей ответить. Отодвинул стул, сел за стол. Обняв себя одной рукой вокруг живота, вторую я водрузил на нее локтем и пальцами зажал подбородок, словно это могло помешать мне завести разговор о случившемся.       — Мам…       — Что?       — Этот дом может быть проклят?       — Что? — со смешком переспросила она. — Ты же даже в Бога не веришь, откуда такие вопросы?       — Я уже не знаю, во что я верю. Но — это здание когда-то было церковью, строилось для этого, а теперь оно не под крестом и тут творятся откровенно странные вещи…       Снисходительно глядя на меня, заблудившегося и растерянного, мама отложила нож и села напротив. Сцепила руки в замок поверх скатерти.       — Брюс, проклятий не существует. Это все антинаучные бредни дремучих людей — твой дедушка всегда так говорил.       — А что бы сказал твой дедушка, построивший эту церковь?       — Понятно что, — усмехнулась мать. — Но времена меняются, люди узнают больше об окружающем мире и находят доказательства, объяснения почти всего в науке, а не в мистических пугалках.       — Ты ведь понимаешь, что если бы у нас жили крысы, все было бы погрызено, были бы норы в стенах, а не очки в тапочках.       Она пораженчески улыбнулась с закрытыми глазами — приняла нереалистичность своих недавних слов.       — То есть это все была чушь и ты не веришь в наличие в доме крыс так же, как и я?       Мама пододвинулась, склонившись над столом, заглянула мне в глаза своим ясным, нестареющим взором и тихо произнесла:       — Я думаю, это домовой.       — Кто? — с грубоватым посмеиванием переспросил я. — То есть проклятия — это «бабушкины сказки», но дух, защищающий дом, — это научное доказательство каких-то явлений!       — Нет, не дух. Брюс, что бы сказали о медузах люди прошлого, которые увидели бы их впервые и которым никто не объяснил бы, что это животные, какие у них органы, как они передвигаются? С высокой вероятностью они бы решили, что медузы — это души утонувших в море людей, не нашедшие покой, или еще что-нибудь в этом духе. Я не верю в сверхъестественное, высшие всезнающие сущности, но я не настолько самолюбива, чтобы считать, что человечество знает все. Просто другие употребляют эту фразу, когда хотят оправдать существование магии, а я имею в виду научные аспекты, не противоречащие законам природы.       Я открыл рот. Захлопнул его, как рыба. Давай же, скажи: «Мам, этой ночью я видел нечто, способное проходить сквозь стены. Разве последнее не противоречит законам физики?!» — почему так сложно, невозможно озвучить эту мысль, крутящуюся в мозгах по кругу, будто заевшая пластинка?..       — Салат, да?.. — потухше спросил я бессмыслицу.       — Да! И зелень я сама для него вырастила! — оживилась мама. Она подоспела к плите, на которой, оказывается, все это время шкворчала яичница с черным хлебом, но я ее упорно не замечал, будучи поглощенным ночным не-кошмаром.       …Домовой, говоришь?.. Допустим. Безумно! — однако допустим, на сотую долю секунды. Как долго он здесь?..

***

      Несколько следующих часов лил сильный дождь. Словно застеленное у́гольными парами, темное клубящееся небо намекало на полномасштабную грозу, но давилось раньше, чем исторгло бы из себя гром с молниями, поэтому пока дурное настроение природы ограничилось залитыми оконными стеклами да внушительной лужей на полу моей комнаты.       — Крыша совсем прохудилась, — виновато вздохнула мама, пока вдвоем мы смотрели зачем-то на капающую с дощатого потолка воду, будто от этого крыша смогла бы сама собой отремонтироваться. — Еще и в прогнозе погоды обещали дождливую неделю… Ты можешь перебраться в гостевую спальню, а здесь поставим ведро поглубже, чтобы пол не отсырел…       — Да нет, я починю крышу, как только погода прояснится. Не будет же она целую неделю лить без передыху.       — Брюс, а нужно ли?.. Я пыталась с тобой об этом поговорить вчера на кухне, но не задалось… Мне предложили продать этот дом. Застройщики хотят его снести, а на этой земле и смежных участках построить большой магазин, как в соседнем городке…       Она говорила, тихо, осторожно, как если бы пересекала замерзшую речку пешком, боясь провалиться под лед, — и все же он треснул, вот только подо мной. Траурно я опустился на край постели, не нашел в себе сил поднять глаза на встревоженную моей реакцией мать, потому спросил, глядя на пол:       — И ты думаешь принять предложение?..       — Да, — нерешительно кивнула она. — Этот дом очень старый, и я тут совсем одна. Я, как и он, моложе не становлюсь, — горько усмехнулась мама, — поэтому через какое-то время лестница станет для меня настоящей проблемой. Твоя жизнь — в большом городе, там есть для тебя перспективы, несмотря на все минусы жизни в постоянном шуме, среди машин… Некому будет ремонтировать дом, у которого уже давно не только крыша — слабое место. Некому будет здесь заботиться обо мне в глубокой старости. Поэтому, хорошо все обдумав, я начала склоняться к продаже, чтобы часть вырученных денег отдать тебе, а на другую часть попутешествовать вдоволь, а после, лет через пять-десять, жить в доме престарелых — там, где будет уход, медицинская помощь, отсутствие ежедневных бытовых забот…       Я молча кивал. Мне нечего было ее словам противопоставить, хоть и не нравилось все от начала и до конца. Однако она была в каждом слове права, воистину мудрая женщина. Во мне же бурлили эмоции, бездумное ребячество: «Как можно продать дом, в котором прошло мое детство?!» — словно воспоминания были накрепко привязаны к этому месту и без него исчезли бы тоже, все мое прошлое. Нет, этот дом никому по факту не нужен. Это мамино наследство от ее отца, который получил его от ее деда. Это было бы и моим наследством, но что бы я с этим домом делал? Переехал бы сюда, в глушь, из мегаполиса? Зачем? Чтобы работать кем? Чтобы жить с кем, когда матери уже не станет?.. Тем более события минувшей ночи не прибавили мне желания пребывать в этой явно больше не святой церкви…       — Я понимаю, — наконец поднял я взор на мать, и она благодарно улыбнулась, не отнимая сплетенных вместе пальцев от своего неспокойного сердца. — Это разумное решение. Нелегкое, но действительно мудрое. И все же продажа вряд ли состоится в ближайшие дни, а жить как-то надо, так что крышу я залатаю.       …Не умею этого делать, но на то нам и Интернет, разберусь уж как-нибудь!

***

      Я отправился на крышу гораздо бодрее и оптимистичнее, чем стоило бы разумному человеку, но мать смотрела на меня как на собирающегося остановить войну со стихией героя, так что разве я мог поступить иначе?       Разумеется, никакой огромной стремянки для взбирания наверх у нас не было: из левой боковой стены дома, коя перерастала в давно-уже-не-колокольную башню, торчали массивные ржавые скобы, заменяющие ступени не самой надежной отвесной лестницы. Сгрузив нужные мне для заделывания малюсенькой, но такой проблемной дырки средства во вместительное пластиковое ведро из-под краски, я привязал его к веревке, из последней сделал широкую петлю и перекинул через плечо, словно ручку сумки-почтальонки. Ведерко получилось внушительное по весу, оттого веревка впивалась в плечо и всего меня немного перекашивало. Мать я попросил уйти в дом и волноваться за меня там, чтобы случайно ей на голову не опрокинуть все содержимое ведерка, наклоняющегося в самый неудобный момент.       Подниматься по древним толстым скобам было неудобно. Ржавчина коричневым порошком колола пальцы и ладони, крошилась под носками кроссовок так, словно весь металл под моим весом мог превратиться в ничто — и я либо застрял бы здесь, либо спустился бы обратно на землю мгновенно, лишив целостности пару — а то и десяток! — костей. Ветер задувал холодком за шиворот толстой клетчатой рубашки, которую было не жалко испачкать в ходе ремонтных работ; темные, выплакавшие далеко не всё раздутые тучи ерошили волосы. Пшеничного цвета солома отдалялась от моих ног все больше, опускался далекий горизонт, разделяющий два совершенно разных мира: бесконечные луга цвета светлого пива да перевернутое вверх тормашками грозовое море; магия, сдерживающая тонны ледяной воды, совсем скоро иссякнет, и вся эта чудовищная толща обрушится мне на голову, смоет без следа. Вот будет тупо, если меня убьет молнией: приехал, называется, маму навестить… Потому работать надо было быстро, а перед этим — еще быстрее забраться на крышу.       На уровне чердака я огляделся: от приличной высоты захватило дух, но вид на сырой после ливня городок открывался потрясающий. Крыши блестели от влаги, асфальт потемнел, пшеничная трава напиталась водой, однако, казалось, и этого ей было мало для утоления жажды, ведь зелень по листьям все никак не разливалась.       Скобы тянулись до верха башни и прерывались перед четырьмя высокими вертикальными брусками, на которых держалась пирамидная остроконечная крыша башни. Просто так слезть на крышу всего строения было нельзя — сперва надо было подняться на стену колокольни и уже оттуда попытаться шагнуть вбок без всякой страховки. Когда колодец башни оказался на уровне макушки, я на этом не остановился, а любопытства ради ухватился за дощатый край, подтянулся и заглянул под треугольную крышу. Паутина, солома и мелкий сор укрывали деревянную крышку, преграждающую путь взгляду внутрь башни. Там, где оказалась моя любознательная голова, во времена, когда это еще была церковь, висел небольшой колокол, но ниже-то что? Рискуя упасть с высоты четвертого этажа, я отцепил одну руку от края колодца и дотянулся до крышки. Снаружи у нее не было ни кольца, ни ручки, за которые можно было бы ее беспрепятственно поднять; только неудобный для хвата малюсенький брусок, приколоченный двумя гвоздями. То ли крышка была слишком тяжелая, то ли застряла за десятилетия неподвижности, — поднять ее я так и не смог.       В ведре из-под краски своего часа дождался узел достаточно длинной веревки. Локтем обхватив один из столбиков башенной крыши, я распутывал его, периодически поднимал взгляд и озирал притаившийся в ожидании новой грозы город. Настолько высоко над землей царила неописуемая свежесть, отсутствие любой, даже самой маленькой пылинки во вдыхаемом воздухе, — еще и запах после дождя… Я не мог надышаться, не мог насмотреться на родные края, увиденные с совершенно необычного для меня ракурса. …Останься я здесь в свое время, что бы было?.. Наверняка женился бы уже на чьей-нибудь дочке, обзавелся бы как минимум одним ребенком, работал бы, может, в ателье, пойдя по маминым стопам, или занимался бы на похожих крышах ремонтными работами. Вид бы стал привычен, аномальная здешняя тишина — как белый шум, неизменно преследующий слух. Привязывая один конец веревки к ближайшему столбику, а второй — вокруг своего пояса, я не мог понять, какого оттенка мои предыдущие мысли.       Надежная, на мой взгляд, страховка была готова, и я, обнимаясь с грубыми досками башни, шагнул-таки вбок, на основную часть крыши. Передвигаться приходилось, придерживаясь рукой за гребень, ведь кроссовки скользили, а другой обуви у меня в гардеробе особо не было, никаких «кошек» для скалолазания, знаете ли. На глаз я определил, как именно внизу располагается моя чердачная комната и где прохудилась крыша вероятнее всего. Сперва в голове ютилась идея поливать ее водой секционно и слушать, когда мать из окна крикнет, что в комнате вновь все закапало, но я быстро избавился от этого плана и решил замазать вязкой черной субстанцией максимально большой участок в надежде так решить проблему. Только бы подсохнуть все успело до нового дождя, а то вместо воды с потолка начнет капать «нефть».       Веревка натянулась, больно вдавилась в бок и живот — коротковата для путешествий по крыше. В принципе, на нужном месте я уже и был, так что, терпя тупую боль, принялся за работу, начал «красить», уж докуда достаю. Ветер усиливался, словно движения кисточки щекотали ему пятки и вызывали не смех, одну лишь злость. Небо темнело; в какой-то момент мне начало казаться, что я уже не на улице, а в комнате у накрытого тканью и оттого слабо работающего торшера. Первые капли охладили кожу, пока, к счастью, редкие, а мне оставалось разобраться с участком размером с пару ладоней. Весь на нервах — совершенно не желающий оказаться на крыше в грозу и спускаться потом с нее по мокрым металлическим скобам, способным притянуть молнию, — я постарался дотянуться толстой квадратной кистью до голого участка, практически повис на удерживающей меня веревке, больше мешающей, чем спасающей от чего бы то ни было!..       Зря я так подумал: кажется, страховка услышала мои мысли, и те глубоко ранили ее. Раздался громкий треск! — столбик колокольни, на который я возложил такие надежды, совершенно ничем не обоснованные, переломился надвое, половинки разъединились, как деревянные клыкастые челюсти!.. Веревку больше ничего не держало, как и меня, в тот момент решившего испытать ее на прочность всем весом… Воздух из легких вместе с остановившимся сердцем остались на прежнем месте, на середине крыши, а вот я — нет. Не проронив от ужаса ни звука, я полетел к самому краю, попытался ухватиться за дряхлый водосток — пальцы зацепились за него! — но сам он не выдержал, и покрытый ржавчиной и слизью металл отсоединился от креплений, с грохотом ударившись о стену, устремился к земле, как и все наполнение моего ведерка из-под краски. Остолбеневший в шаге от гибели — на высоте почти четвертого этажа! — я болтался над окном своей комнаты, абсолютно не понимая, как могу все еще быть жив, если ни за что надежное ухватиться так и не получилось. Но что-то крепко держало за предплечье меня. Я поднял оторопелый взгляд — и увидел темно-серую кожу широкой жилистой кисти. Взор мой прыгнул выше: на краю крыши виднелась знакомая мне по ночному «кошмару» голова, лицо испуганное не столько из-за моих смертельных трюков, сколько из-за того, что наши глаза встретились; из-за того, что остатки солнечного света, не выпитые пока грозовыми тучами, освещают это существо, показывают его всему миру…       Хватка его была сильна, но не безгранична: мое предплечье медленно выскальзывало, серая кисть сжимала его уже почти у самого запястья, когда я обхватил его руку в ответ, причем обеими ладонями. Он сделать то же не мог — второй держался за крышу.       — Если отпустишь меня, я погибну, — пересилил я свист ветра. Вызванная словами фантазия содрогнула моего спасителя, он съежился, поморщился и, медленно, по шажку, попятившись назад, стал вытягивать меня на крышу.       Когда я смог видеть на нем украденные желтые шорты, сумел помочь своему спасению и взобрался-таки на край, вот только вор мою руку все равно не отпустил. Стараясь лишний раз на меня не поглядывать, будто это я ему в страшном сне привиделся, он настойчиво тянул меня наверх и вбок, к колокольне. Только благодаря его руке я не скатывался обратно к лишившемуся водостока краю: дождь расплевался не на шутку, неподалеку прозвучал первый рычащий раскат грома, ветер свистел холодом в ушах. Мы подобрались к башне, я схватился за ее край обеими руками, сунул голову под треугольную шляпу-крышу: украшенная паутиной дверца в колодец была распахнута, внизу таилась неизвестность, темнота да тишина — как в могиле…       Все это было до безумия интересно, однако прямо над нами сверкнула молния. Очевидно, что пора было отсюда сваливать подобру-поздорову! Я двинулся вбок, чтоб достать до ржавых скоб, но мой нежданный спутник мне не позволил самодеятельность. Может, он и действовал бы осторожнее, но по макушкам нас до мурашек по всему телу погладил оглушительный гром, ощущающийся как падающее на наши плечи небо! В приступе паники серокожее вороватое создание схватило меня за шиворот рубашки — и опрокинуло в колодец башни вниз головой! На этот раз отчаянный крик прорвался из меня наружу, но как он поможет, если я уже лечу сквозь непроглядную тьму?.. Значит, все-таки я умру от падения…