Спой мне на сон грядущий

      Падение на внушительную гору тряпья чуть не вышибло из меня дух! Я не видел, на что приземлился, но ладонями почувствовал материю — самые разные ткани, грубые и нежные, толстые и тонкие, мягкие и атласные; так вот куда пропадали материалы, которые мама «теряла», когда брала работу на дом. Лежащий на спине в сплошной темноте, я видел далеко наверху, под крышей колокольни, дневной пасмурный свет и черный силуэт моего спасителя, который, подобно ящерице, полз по отвесной стене башни, спускался ловко ко мне. Быстрый взмах длинного хвоста! — крышка колокольни с глухим стуком захлопнулась, вниз полетели обрывки паутины да принесенный ветром песок, а я остался без единого лучика света: открыты глаза или закрыты — разницы не было; я мог опираться лишь на слух, по приближающемуся сверху шороху понимать, насколько близко ко мне… домовой?..       — Кто ты? — гулко выдохнул я, когда ткани недалеко от моих ног промялись под его весом. Единственный слушатель замер, словно не знал, как ответить на подобный вопрос. Может, дело в формулировке?.. — Как тебя зовут?       — Дом… — после напряженной паузы произнес он знакомым голосом — знакомым не только по пению из-за стены: когда-то давно я уже его слышал, но где, когда и почему?..       — «Дом» — это имя?.. Или ты имеешь в виду, что ты — этот дом, все строение из досок?       Он замялся, подступил ближе, но не вплотную. Мне хотелось сдвинуться, поджать ноги, однако я боялся повести себя пренебрежительно: казалось, что мыслит мой собеседник по-детски и выводы делает такие же, оттого надо быть особенно осторожным.       — «С «Домом» счастлива семья…» — мелодично повторил он. — Я — Дом. Я забочусь о семье.       — И как долго ты это делаешь?       Ответом мне была тишина. Уверен, будь здесь хоть немного света, то увидел бы, как это существо сидит передо мной и по-кошачьи смотрит, не моргая.       — Сколько тебе лет?       И вновь ни слова.       Наверху, над крышкой, пророкотал гром, точно гигантский хищник, с рыком ищущий добычу. Тряпки зашуршали, голос прозвучал сперто, как если бы говорящий свернулся калачиком, спрятал лицо за руками, коленями, у груди:       — Почему опять идет война?..       — Что?..       — Грохот от взрывов такой страшный…       — Это… это не взрывы, это гром. Электричество в небе.       — Нет, электричество тихое, — робко оспорил меня Дом. — Оно включает телевизор и лампочки. Это — взрывы бомб, я по телевизору видел.       …Естественно, видел, иначе откуда бы он знал эту песню… которую сняли с эфира еще в моем детстве… Поперхнувшись собственными мыслями, я приподнялся на локтях.       — Дом, ты когда-нибудь пел мне-ребенку песню и гладил по голове через одеяло?..       Любой озвученный вопрос при нерешительности моего собеседника грозил остаться без ответа, однако после паузы, полной его опаски и зажатости, я все же услышал:       — Семья стала меньше — ты плакал. С Домом должна быть счастлива семья.       Черт, я знал, что мне это не приснилось! Но уж точно никак не ожидал, что гладить меня по голове будет… домовой… А он ли вообще?       — Ты — домовой?       — А ты кто? — последовало после длительного ожидания.       — Я человек.       — Откуда ты это знаешь?       — В смысле, откуда: мне это рассказали…       …родители. Об этом говорили в школе. Об этом я читал в книжках. Сомневаюсь, что существует школа для домовых. Кажется, у этого парня логика развита куда лучше, чем у меня…       — И отцовское кольцо, когда я уронил его в гостиной, ты тоже забрал?       — Вы ссорились из-за него, а с Домом должна быть счастлива семья…       — А вернул зачем? — сдавило оно мне безымянный палец.       — С днем рождения… — виновато пробормотал из тьмы голос.       — Спасибо… Очки в тапках моей мамы?       — Нора расстроилась, когда принесла домой очки. Но еще больше опечалилась, когда не нашла их, поэтому я их вернул…       — Но почему в тапок?       — Я прятался под кроватью…       — Упавший в гостиной торшер? — стальным тоном продолжал я допрос.       — Я зацепился…       Он произнес это с таким отчетливым, слезным раскаянием, что мне стало стыдно и жалко его. О колокольню вновь с вибрирующим раскатом вспорола брюхо туча! — Дом вскрикнул. Даже деревянный дом содрогнулся, что уж говорить о создании из плоти и крови.       — Отсюда есть выход не через башню?       Ради помощи совершенно слепому в темноте мне он чуть посмелел, перебрался к моему левому плечу, ухватил меня за предплечье и потянул куда-то. Перевернувшись на колени, я послушно пополз, используя при этом лишь три свободных конечности. Кисть, вытянутую вперед, стиснуло тугое кольцо не пойми из какого материала: оно давило аж до костей, но не причиняло боль, только жутчайший дискомфорт; увеличивалось и сжималось, съезжая от пальцев к костяшкам, а от них — к запястью, причем часть руки после этого непонятного, откровенно пугающего, тем более в непроглядной тьме, обруча ощущала небывалую свободу и легкость.       — Дом!.. — в страхе проронил я, когда давление добралось до локтя. Я уже не слышал его шуршащих шагов впереди, но по-прежнему чувствовал тепло его ладони вокруг моего предплечья — только это и спасало от паники.       Обруч сжал голову: показалось, что вот-вот наружу выдавятся глаза; зубы вжались друг в друга, язык прибило к нижнему небу разбушевавшейся гравитацией! Дом тянул меня вперед, и лишь благодаря этому я сделал очередной шаг. Слабый пасмурный стальной свет ударил по глазам сквозь веки как прожектор, обруч перекатился на легкие и сердце, похоже, на секунду остановившееся, окаменевшее, как и два воздушных мешка. Я не мог сделать ни вдоха, но сумел распахнуть глаза — и от рывка за руку ввалился на пол своей комнаты, прямо у комода. Невидимый обруч растворился, я снова мог дышать, а сердце — биться. В шоке я обернулся на совершенно спокойную стену — и понял, что не было никаких обручей и колец, одно только путешествие сквозь толстые прочные доски. Потерявший дар речи, с оборванным мычанием я метнулся обратно к стене, ощупал ее дрожащими ладонями: твердая, теплая, грубая темно-серая древесина, ничего нового. С ума сойти…       Все это время Дом смотрел на меня, сидя на корточках, но как-то по-кошачьи. Следующий взрыв облачного электричества вспышкой совпал с его морганием, потому раскат, как всегда опоздавший, застал его врасплох. Ощетинившись, вжав шею в плечи, а глаза раскрыв от ужаса, Дом занырнул под кровать, будто окатанная водой кошка. Кончик хвоста виднелся снаружи, у ножки, но через секунду плавно, змеей, скрылся в тени кроватного каркаса. Наверное, в ночь, когда мама нашла очки в тапках, тоже была гроза…       Я хотел подойти, лечь возле кровати, чтобы как с ребенком поговорить о его фобии, хоть немного успокоить, отплатить за спасение и многолетнюю заботу о нашей семье, как вдруг дверь в комнату распахнулась, и через порог заглянула удивленная мать:       — Ты когда вернулся? Я не заметила. Думала, ты до сих пор снаружи, а там началась настоящая буря!       Встревоженно, но уже с заметным облегчением она смотрела на меня, а я боялся повести зрачками в сторону кровати, обратить ее внимание на скрывающегося под ней домового. Виден ли Дом вообще с места, где мама стоит?.. Словно услышав мои мысли, мать обратила взор к кровати, посмотрела на пол — на потолок и с улыбкой выдохнула:       — Ты починил-таки крышу! Умничка моя! Что хочешь в качестве награды за труды?       — В-вафли?.. — брякнул я первое, что пришло на ум, лишь бы скорее выпроводить мать из комнаты. На словах кто угодно может спокойно относиться к домовым и прочим мифическим зверушкам, но увидеть воочию, тем более не маленького домового эльфа, а такое неординарное существо — совсем другое дело! Не хочу, чтобы маме стало плохо или чтоб вообще от потрясения грохнулась в обморок…       — Хорошо! — молодо воскликнула она и развернулась к лестнице. — Как раз купили взбитые сливки!       Ее пружинистые шаги удалялись. На четвереньках я подполз к кровати, заглянул под нее: только пол, толстая воздушная прослойка да каркас. Дом растворился без следа.

***

      В прогнозе погоды не соврали — крышу я залатал вовремя: весь оставшийся день и половину следующего лил дождь, порой покашливающий громом. Небо было сплошь затянуто пухлыми темными тучами, такими тяжелыми, что словно падали к земле, неслись к ней на огромной скорости, бурля. Света на улице не хватало, а в доме, таком темном, как наш, и подавно. Полупрозрачные тюли обхватывали окна тугой сеткой: мама специально закрепила их по бокам в надежде на то, что, если вдруг лопнут стекла, тюли сумеют затормозить полет пуль-осколков. Подобное никогда в нашем доме не случалось, но до матери доходили слухи, что у кого-то в городке в грозу именно это и произошло, чем она была невероятно сильно обеспокоена; хотела еще и толстые тяжелые шторы везде задернуть, но хотя бы в гостиной сделать это я ей не дал, не то единственным источником света остался б ледяной экран старенького телевизора, у которого я посиживал на диване за неимением других дел.       Вчера Дом так и не объявился. Перед сном я позвал его в своей комнате без особой надежды на успех, но была гроза, может, он меня не услышал… Может, нет никакого Дома и я галлюцинировал?.. Психологи твердят: «Закупоривание собственных эмоций — путь к психическим расстройствам!» — что если я не такой уж и зрелый, каким себе казался? Что если я не смог смириться с окончанием столь длительных отношений, не спокойно отнесся к переезду, а лишь обманываю самого себя? Вот крыша и поехала… Вернулся домой, как начался дождь, зашел в свою комнату — и давай на полу «падать с крыши» да разговаривать не пойми с кем… Страшный вариант…       Чтоб стереть дурные мысли с ментальной доски, а обеспокоенность — с печального лица, я приложил к нему ладони, запрокинул голову, массируя кожу, пока на экране нереалистично счастливые дети выпрашивали у матери шоколадный готовый завтрак. Отнял руки от лица я, пока затылок еще был придавлен к спинке по-отцовски нежного дивана, и потому взгляд мой уперся в потолок. Сердце тотчас сжалось болезненно в ком, воздух ощетинился иглами в горле! Вверх тормашками из потолка, сбоку от люстры, торчало человеческое тело… Я видел спину с горным хребтом позвонков, взлохмаченную макушку; руки и ноги наполовину застряли в перекрытии между этажами, будто держались за что-то, сквозь доски — невзирая на них. Сидящий на корточках в текстуре потолка Дом задрал голову — наши взгляды встретились, и он с безумно выпученными глазами выдавил подобие улыбки, вверх ногами смотрящейся совершенно зловеще!       — Хорошая реклама, — хриплым после долгого молчания шепотом поделился он. — Когда ты был маленьким, Нора приносила такие шарики. Очень вкусные!       Из кухни показалась мать, и я неожиданно даже для себя приглушенно вскрикнул, с опозданием зажав себе губы кулаком. Собиравшаяся подняться на второй этаж, мама остановилась у первой ступени, с удивлением посмотрела на меня. Дом ей точно был не виден из-за церковной высоты потолков гостиной (как и кухни).       — Все в порядке? — настороженно спросила она.       — Да! Да, эм… тут в рекламе кролик — терпеть его не могу, морда пугающая…       — Ага… — задумчиво кивнула мама. Несколько секунд она постояла у входа в гостиную, глядя на меня, как и я на нее, пристально и с немым вопросом в уставших глазах. — Я пойду к себе, от такой погоды шум в голове, надо подремать. Если вдруг что случится — буди. Захочешь кофе: банка в верхнем левом шкафчике, а сахар на столе.       — Хорошо. Спасибо. Снов!       Едва шаги переместились на середину лестницы, я бросил взор наверх — Дом по-прежнему был там, как ни в чем не бывало покачивался под музыку в рекламе плавленного сыра. Сперва я не мог понять, что в нем изменилось, но быстро сообразил: раньше я никогда не видел его спину. Куда делась мешковина? И шорты мои тоже куда-то запропастились: Дом был совершенно гол! А со спутавшейся в узорчатые проволоки паутинной шевелюры на край дивана капала вода.       — Ты почему без одежды?.. — не боясь быть услышанным, ведь наверху закрылась дверь в материну спальню, спросил я в полный голос. Дом удивленно вновь посмотрел на меня, выразительно моргнул пару раз, формулируя ответ.       — Ты хорошо починил крышу, — вдруг выдал он. — Ты молодец. Отличная работа! Я тобой горжусь.       Он произносил это без нормальных человеческих эмоций, точно выучил фразу из слащавого ситкома, но суть стоящих за словами чувств понять не сумел, лишь то, когда такую реплику применять стоит.       — В смысле? — хмуро отозвался я. — Ты… Черт, ты перечинил крышу?..       — Да… — виновато покивал он.       — Но там же гроза. А ты боишься грома.       — Нора боится, что в детской полы отсыреют…       — Черт… — с сожалением за собственную криворукость выдохнул я. Стало быть, его одежда сушится где-то. — Оставайся здесь, никуда не пропадай, я сейчас вернусь, — дал я распоряжение, поднявшись с дивана.       Без спешки, способной шумом быстрых шагов поднять маму с кровати, я сходил в ванную, из узкого светлого шкафа взял большое махровое полотенце, белое, с экзотическими пестрыми рыбами, плывущими среди редких танцующих салатных водорослей, и вернулся с ним в гостиную. Дом, будто застрявший в текстурах игрового мира сторожевой пес, внимательно следил за мной с потолка, изредка мигая.       — Спускайся, пока весь диван не промочил.       Его ноги и хвост показались из темной древесины. На секунду он повис, держась руками, словно готовящийся подтягиваться спортсмен, но разжал пальцы и мягко приземлился на ковер у дивана. Я ожидал, что он будет и здесь сидеть по-кошачьи, однако Дом стоял передо мной, немного ссутулившись. Внушительный рост, в чем-то даже неестественный для человека. Я планировал накинуть на него полотенце, но не смог из-за разницы в габаритах. Пришлось попросить его сесть на диван, чтобы спрятать его наготу полотенцем. Дом сидел, прижав колени к груди, укутался в мягкое, источающее луговую свежесть полотенце почти целиком, сверху торчала лишь голова, под полотенце уместились и волчьи лапы, и хвост.       — Спа-сибо, — как впервые произнес он, разделив слово надвое. Наверное, так же сделал бы иностранец, знающий слова, но не чувствующий их.       — Пожалуйста. — Я сел рядом. На душе было неспокойно, точно бы сбоку находилась чужая большая собака и я не был уверен до конца, будет ли она спокойно сидеть или бросится на меня, влети ей шальная мысль в голову… — Не ходи голым. И мокрым. Вы ж, наверное, тоже болеете.       — Но люди ходят иногда голыми.       — Когда это?       Вместо ответа он ткнул пальцем в телеэкран: смеющемуся младенцу вытирали между ножек гигиенической салфеткой, которую и рекламировали.       — Он не ходил голым, он… его моют. В ванной можно быть голым, в остальном доме — нет.       — В рекламе ароматной воды женщина ходила голой по дому.       — Это просто реклама, люди так не делают.       — В смысле? — повторил он ранее оброненную мной фразу. Изумленно я перевел взгляд на Дома: он что, не знает, что такое телевидение, что такое реклама?..       — Дом, на что мы смотрим? — осторожно начал я. — Я имею в виду, что именно показывают по телевизору, как ты думаешь?       — Людей. И животных. Еду и вещи.       — Да, но что это за люди?       — Обычные люди. Такие как м… ты, — виновато поправил сам себя он и поежился в полотенце. — А нас тоже где-нибудь показывают?       Вот это я и предполагал…       — Дом, это не настоящие люди. То есть сами люди реальные, но по телевизору они притворяются другими. Ты знаешь, кто такие актеры?       — Да, они получают награды по телевизору.       — А за что, как думаешь?       — За тяжелую жизнь.       — Нет, у них замечательные жизни. У них такая работа — делать вид, что они переживают тяжелые жизни на экране, и если они смогли убедить зрителей в этом, значит, сделали работу хорошо и потому получают награду. Вот этот мужчина, — ткнул я пальцем на лицо главного героя продолжившегося боевика, — не полицейский, а актер. На него не охотятся бандиты — они тоже актеры. Это все игра, притворство, чтобы развлечь зрителей интересной историей.       Дом глядел на телевизор огромными глазищами: кажется, единственный верный друг его предал.       — Значит, королей, королев и рыцарей на самом деле не существовало? — потерянно спросил он, на меня обернувшись. — Иисуc не помогал людям, попавшим в беду? Пожарные не спасают зверей от огня?..       — Я… Нет, это все… Черт, сам себя загнал в ловушку… Так, давай начнем издалека: ты знаешь, что такое театр?       Дом, конечно же, не знал, как и уйму вещей о мире снаружи. Наш разговор затянулся на часы. В процессе я умудрился несколько раз разбить хрупкое сердце домового, обнадежить его и снова ударить всем пугливым существом о твердую землю — сам себя возненавидел за это. Но мы разобрались с тем, кто такие актеры, что из себя представляют фильмы и сериалы. Самым ужасным моментом было, когда он счастливо спросил: «Значит, в выпусках новостей тоже актеры?! Войн на самом деле нет и люди не умирают в авариях и катаклизмах?!»… Я чувствовал себя распоследним подонком, показывая ему картину воистину кошмарного мира, в котором Гарри Поттера, магии фокусников, гениальных врачей, спасающих жизни охапками, не существует, но есть убийцы, насильники, воры, взрывы, падающие лифты, войны, эпидемии… К концу беседы он смотрел на меня как ребенок, узнавший за раз, что нет ни Санты, ни Зубной феи, ни Пасхального кролика!.. Ах да, об этом он тоже узнал… Господи, какое счастье, что у меня нет детей — сколько бы неокрепших умов я сломал своим «педагогическим» подходом…       В конце я сумел лишь предложить растерянному, разбитому Дому посмотреть вместе со мной телевизор. Он сидел поникший, зажатый, сгорбленный, вжимающий подбородок в укрытые полотенцем колени… и вдруг рассмеялся, когда второстепенный герой на бегу врезался в открывшуюся дверь случайной машины! Испугавшийся собственной реакции Дом взглянул на меня, улыбнувшегося, и, успокоившись, расплылся в похожей улыбке.       — Раньше мне было страшно смотреть такие фильмы, — внезапно поделился он, — где люди страдают, падают, ударяются, умирают… Но раз это все как в театре, то никому не плохо, да? Когда бьются обо что-то понарошку, это даже смешно… Я не знал…       — Может, тогда переключим на комедию? Это фильмы, где люди постоянно падают и обо что-то бьются.       Он лучисто посмотрел на меня, и во время мелких частых кивков его повлажневшие от невообразимо долгого одиночества глаза замерцали.       — Да… давай…