Полынь

***

Разглядывая старые паутины на деревянных балках потолка, Изуми уговаривала онемевшее тело встать наконец с кровати. Она не знала, сколько часов проспала. Старый жёсткий матрас дал о себе знать ноющей болью в спине. Тело, будто сросшееся с ним, пропиталось его пыльным и затхлым запахом. Влажная от пота кофта мерзко липла к немытой коже, вызывая зуд. В комнате царили духота и мрак. Через прикрытые сёдзи еле проникали тонкие лучи полуденного солнца, освещая скудно обставленную спальню. Ей захотелось пить, но спускаться по лестнице на кухню казалось адской мукой. Медленно встав с кровати, она зашагала в коридор, собирая ступнями пыль со скрипящих половиц. Напротив спальни была неприкрытая дверь. В сумеречной темноте рука нащупала кнопку, и мягкий свет озарил небольшую ванную комнату. Стены и пол здесь были выложены светлой плиткой с едва заметными следами пыли и времени. В углу комнаты — ванна с душем и прозрачной занавеской, через которую были видны редкие капли воды, падающие с хромированного крана. Возле стены, напротив ванны, стояла раковина, а над ней висело большое зеркало, на котором виднелись едва заметные пятна от пара и воды. Покрытый налётом кран издал каркающий звук, и появилась струя мутной оранжевой воды. Дождавшись, пока жидкость станет прозрачной, Изуми подставилась под кран и, не обращая внимания на неприятный привкус, начала жадно глотать воду. Она сняла одежду и приняла душ, разочарованно отметив, что мыла и других принадлежностей гигиены не оказалось. Как и чистой одежды. Её кофта и штаны насквозь впитали смрад тела и запах крови. Изуми не была ранена и не заметила на одежде ржавых разводов, но этот густой металлический дух упорно засел в дыхательных путях, горечью ложась на язык. Закончив мыться, она взглянула в зеркало и, хмурясь своему осунувшемуся лицу, подумала, что пора перестать изнурять себя — ей нужно было поесть. Изуми вышла из ванной, и прохладный воздух дома сразу коснулся её разогретой кожи. Она огляделась, вглядываясь в полумрак второго этажа. Вероятно, дом пустовал несколько лет, но он не выглядел заброшенным — лишь лёгкая пыль осела на поверхностях, а воздух хранил в себе слабый запах древесины, старой бумаги и времени. Проходя мимо одной из закрытых дверей, она ненадолго замедлила шаг, прислушиваясь. Но в доме было тихо: лишь где-то внизу слышалось приглушённое тиканье часов. Впереди показалась лестница — ступени из тёмного дерева слегка поблёскивали в свете настенных ламп, перила украшала тонкая резьба, изображающая змеиные изгибы дракона. В некоторых местах дерево было чуть потёрто. Осторожно ступая на первую ступень, Изуми услышала мягкий скрип. Она медленно начала спускаться, пальцы легко скользили по прохладному дереву перил. С каждым шагом тени от светильников двигались по стенам, оживляя причудливые узоры. Пройдя через коридор, она вошла на кухню. Деревянные шкафчики, полки с посудой — фарфоровые чашки и простые миски, покрытые тонким налётом. В углу стояла раковина с краном. Изуми была одна в большом двухэтажном доме, не имевшем признаков жизни. Всё здесь было мертво. От идеально сложенных серых простыней на кровати до гнетущей тишины, пожиравшей каждый сантиметр дома. Ей было странно, почему Мадара оставил её здесь — в богом забытой деревушке в Стране Чая, с мешком рё.

***

— Я всё ещё не понимаю… — это был риторический вопрос. Она не хотела вслух озвучивать свою потерянность. Прохладный ветер спасительно сгонял пелену с мутного сознания, заставляя трезво оценивать ситуацию. Насколько это возможно в её перевёрнутом вверх дном мире. Мысли вновь и вновь возвращались к Итачи — единственному маяку в этом шторме событий. В замедленном уме Изуми всё чаще мелькала мысль, что она приближается к краю обрыва, и сумрачный образ Итачи ведёт её в никуда. Дальше — только прыжок в бездну. — Тебе незачем всё понимать. Твоя судьба давно решена и, к твоему сожалению, не тобой, — произнёс он. Его громоздкий плащ развевался на ветру, раздражая взгляд вульгарным раскрасом — красные облака на чёрном фоне. Кричащий наряд, вкупе с яркой маской, противоречил его сущности. Всё в нём давило, душило, подавляя любые попытки разума восстать. Все её душевные метания разбивались о его монотонный голос и расслабленную позу.

***

От воспоминаний раскалывалась голова. Ей было больно думать — мысли словно спицы вонзались в мягкую плоть мозга. Изуми глядела в мутное от грязи окно и видела тот самый зелёный холм с белыми пятнами. Оказывалось, там росли ромашки, но в тот день она их не заметила. Тогда она стояла на этом зелёном холме, и мир сузился до его единственной прорези в маске. Вдруг от нескончаемых раздумий её отвлёк странный шум. Около крыльца дома раздался скулящий звук — какой-то щенок жалобно просился внутрь. Изуми начала ждать, пока животное не уйдёт, но, так и не дождавшись тишины, раздражённо зашагала к двери. — Стой! Маленький нахал… — к лаю собаки присоединился женский голос. — Уши оторву. Судя по гневному топоту, щенок хотел спрятаться именно от неё. Изуми дёрнула ручку двери, и в то же мгновение почувствовала, как к ногам прижимается тёплый комок шерсти. — Куда полез?! — возмущалась высокая пожилая женщина с гневно сведёнными бровями и венком в руках. Знатно запыхавшись, она перевела дыхание и, заметив животное, потянула к нему костлявые жилистые руки, но тот убежал внутрь. Увидев, что женщина собирается за ним, Изуми охватил гнев: — Он ведь не ваш. Что вы с ним собираетесь сделать? — ей было странно слышать в собственном голосе сталь. Изуми не было жалко этого убогого скулящего существа. Она хотела скорее избавиться от них обоих и снова погрузиться в привычное теперь уединение. Старуха остановилась у порога и, переведя взгляд с животного на Изуми, начала бесцеремонно рассматривать ту с ног до головы. От напора цепкого взгляда её узких проницательных глаз Изуми почувствовала себя голой. — А ты кто? — резко спросила женщина. — В этом доме давно никто не живёт. Откуда ты взялась? От столь грубого тона она опешила: — Я… — она молила свой мозг работать быстрее и придумать правдоподобную теорию своего появления. — Не мямли, когда с тобой разговаривают, — скомандовала старуха. — Не хочешь говорить — так и скажи. А щенка я в лес поведу. Он мне огород портит. Несколько минут женщина прожигала Изуми взглядом, молча требуя отойти, но та упёрто загородила собой вход. Злополучный огород не стоил того, чтобы из-за него погибло несчастное животное. Несколько минут длилась их безмолвная схватка, пока Изуми не сдалась: — Уходите, — взмолилась она. — Я прослежу, чтобы он не приближался к вашему дому. Она сама удивилась своим словам, ведь ни за кого не собиралась ручаться. В последний раз холодно вперив в неё глаза, старуха отвернулась и шагнула прочь. Провожая её взглядом, Изуми увидела, как та вошла в дом неподалёку, и вздохнула, разочарованно отметив неприятное соседство. Испуганное животное пыталось взобраться на лестницу, но короткие лапы не дотягивались до ступени. — Не бойся, — она осторожно приблизилась. Нет, Изуми не собиралась его подбирать, заботиться и вырастить. У неё не было на это столько сил. Щенок поджал хвост и, глядя на неё, дрожал всем телом. — Ну же, иди ко мне, — она смягчила голос, — я всего лишь выставлю тебя за дверь. Оскалив зубы, тот убежал на кухню. Недовольство от нарушенного покоя возрастало по мере того, как животное дразнило её и утаивалось в разные углы дома. Наконец, ухватив его обеими руками за бока, она отнесла его наружу и, оставив на крыльце, быстро захлопнула дверь. — Всё, — облегчённо вздохнула Изуми. Странный визит нежданных гостей утомил её. Она чувствовала себя черепахой, которую насильно заставили высунуть голову из своего уютного панциря. В тот вечер ей всё же пришлось выйти — еды в доме не было, а щенок за дверью ныл, всеми нотами скулежа давя на скупую жалость. И вот она, с растрёпанными волосами и в старом хаори, вышла за припасами. Дом, в котором оставил её Мадара, находился поодаль от деревни, ближе к лесу. По соседству располагалась схожая двухэтажная постройка с просторным передним двором, разделённая низким шатким забором. Изуми направилась по гравийной дорожке вглубь деревни. Камни под ногами тихо поскрипывали, вечерний воздух наполнился ласточками, которые низко лавировали над землёй, а потом, вычерчивая круги и зигзаги, вновь взмывали вверх. Дома стояли вдоль дороги — каждое строение с красной черепичной крышей с изогнутыми краями. Из приоткрытых резных ставней выглядывали горшки с вьющимися лианами и казистые бонсаи. Могучие ветви криптомерий тянулись ввысь, создавая естественный навес, из-за чего в деревне царил полумрак даже днём. Гибкие стебли плюща обвивали заборы, создавая живые изгороди, за которыми были видны гладкие блестящие листья хурмы и ухоженные клумбы гортензий с белыми соцветиями. Местами густо цвели хризантемы, а на кустах жасмина тянулся тонкий, сладкий аромат. Мужчины в простых чёрных кимоно мирно шли по улице, обмениваясь новостями. Дети визжали, гоняясь за упитанной кошкой, женщины куда-то ходили с корзинами, и все оглядывались на неё, замирали, приоткрывая рты, о чём-то перешёптывались, но спустя время вновь занимались своим бытом. Изуми, у которой спина чесалась от пота стыда, опустила голову и гневно зашагала дальше. Следуя за бурно лепечущими женщинами, она нашла нужное ей место. Несколько разнообразных лавок тянулись на оживлённой улице. Фонари, подвешенные между зданиями, мягко освещали дорогу. Пестрели яркие вывески с надписями, притягивая взгляд. Слух резали громкие расхваливания продавцов и торги упрямых покупателей. Одна из лавок была заполнена бытовыми принадлежностями: тряпками для уборки, вёдрами, деревянными ложками и чашками. Здесь же можно было найти резные деревянные фигурки местных животных, небольшие зеркала с бронзовыми оправами, шёлковые платки и расписанные вручную чаши. Продавщица, пожилая женщина с повязкой на голове, аккуратно укладывала ткань на полке. Рядом с лавками с продуктами стояли маленькие заведения, в которых готовили рамен. Воздух был наполнен ароматами жареных пельменей с мясом и овощами. По соседству располагался ларёк, где продавали таяки — жареные пирожки с начинкой из сладкой пасты на основе красной фасоли, обёрнутые в хрустящую корочку. Продавец, молодой мужчина с короткими чёрными волосами, жарил их прямо на открытом огне, и дымок поднимался в воздух, разыгрывая аппетит. Наконец Изуми нашла овощную лавку. На стенах висели решётки, обвешанные связками сушёных трав, а на прилавке стояли корзины с морковью, дайконом, гладкими баклажанами и огурцами; рядом лежали оранжевые тыквы и свёкла. Здесь были украшения в виде деревянных амулетов и подвешенных бумажных фонариков, дающих мягкий свет. Крупный мужчина средних лет с закатанными рукавами бодро приветствовал её. Не обращая внимания на её несуразный вид, он широко улыбался, поглаживая аккуратно подстриженные усы. — Самое свежее, выбирай. Через несколько минут жилистые загорелые руки ловко упаковали ей рис, сладкий картофель, дайкон, душистую зелень и редис. Быстро пересчитав монеты, продавец сунул их в карман потрёпанного фартука. — Вот, держи, — сказал он, протягивая большую корзину с продуктами. Изуми, поглядев на крепкую бамбуковую корзину, потянулась за деньгами, но мужчина покачал головой, объясняя, что для новых клиентов это подарок. Ей почему-то не верилось. Мясная лавка была украшена изображениями свежего мяса. Продавец — старый мужчина с густыми седыми усами — стоял за прилавком и сноровисто раскладывал нарезанное мясо на деревянные разделочные доски. Подойдя, она заметила знакомую долговязую фигуру женщины, с которой столкнулась ранее. У неё были короткие каштановые волосы с лёгкой проседью у висков, а одежда была более практичной, чем у других местных женщин. Вместо юкаты или кимоно с цветочным орнаментом, как у остальных, на ней был синий хаори со свободными серыми штанами. Невзирая на худобу и почтенный возраст, женщина отличалась ровной крепкой спиной и сильными руками и без особых усилий держала набитую продуктами корзину. Как только они встретились глазами, женщина, мирно болтающая с мясником, резко замолкла, поджала губы и посмотрела уже знакомым враждебным взглядом. — Надеюсь, ты заперла собаку, прежде чем приходить сюда? — первой нарушила молчание старуха. — Ваша свинина, Каору-сан, — сказал мясник, протягивая завёрнутое в пергамент мясо. Старуха, чьё имя оказалось Каору, взяла покупку, но её узкие злые глаза были направлены на Изуми, требуя ответа. Тихо вздохнув, Изуми начала объяснять ей очевидные вещи, скрывая раздражительность за ровным тоном: — Он спокойно лежит на крыльце. Чем это мелкое слабое животное вам насолило? — Твоё мелкое слабое животное выкапывает мои грядки, — чеканя каждое слово, проговорила Каору. — Я заколебалась наводить порядок после его безобразий. Надо было похлеще дать ему в морду, чтобы не возвращался, но ты мне помешала. — Я не дам вам издеваться над ним, — она чувствовала себя глупо, влезая в спор с пожилой женщиной посреди улицы, где толпа народа пялилась на них. — Ну и дура. Бери тогда его себе, дворнягу грязную, — Каору отвернулась, намереваясь уйти. — Только ни шагу к моему двору. Чувство неловкости окатило с ног до головы, и, быстро купив всё необходимое, Изуми направилась обратно в дом. Кухню наполнил аромат жареной свинины и звуки шипящего масла, вызывая беспокойство голодного щенка. Лёгкими движениями она нарезала чеснок и имбирь, добавила их в бульон, наблюдая, как он становится всё более насыщенным. Лапша уже была готова, а свинина золотилась на сковороде, издавая аппетитный запах. Щенок назойливо прилип к ногам, раздражая кожу мокрым носом. Шерсть у него была словно щетина из-за прилипших частиц грязи и пыли — видимо, он давно отлучился от матери. Сжалившись, она впустила его в дом, заглушая отвращение. Поначалу он сторонился Изуми, свернувшись клубком в укромных местах кухни. Лишь изредка бросал изучающие взгляды, но затем, поняв, что она не будет гоняться за ним с колючим веником, начал привыкать к ней. А почувствовав аромат яств, которые она готовила, напрочь забыл о безопасности и теперь вовсю мешал ей. Налив в две миски горячего супа, они направились во двор из душной кухни. Мягкий туман сумерек сменялся ночной густотой, пробуждая сонных лягушек. Лёгкий ветер касался крыльца, шурша по подгнившему дереву, и уносил в тень аромат черёмухи — сладкий и терпкий, вплетённый в свежесть ночи. Ночную тишину резал тонкий щебет цикад. Глухо скрипнула ступенька. Изуми поставила миски и удобно устроилась на крыльце, свесив ноги. Щенок нетерпеливо замахал хвостом и залаял, брызгая густой слюной. — Я знаю, как ты голоден, — сердито шикнула она, как только он фыркнул, обжигая нос. Она протянула руку, чтобы погладить его, но побрезговала. «Надо бы помыть тебя…» Вдали мелькали блики фонарей, и едва слышалось эхо людской суеты. Там кипела жизнь. Хохотали дети, ворчали старики, резвились юнцы. Их размеренная жизнь текла, как спокойная река, не имеющая преград. Чем дольше она вслушивалась в бодрые голоса, тем глубже чувствовала пропасть между ними и собой. В их домах царило благополучие. Её дома больше нет. Изуми взглянула на жадно набросившегося на еду щенка: выступающие тонкие рёбра, засыхающая ранка на морде. Только сейчас она заметила, что правую лапку он не ставит полностью, и жалость сдавила горло: — Сколько же дней ты один… Это чувство было похоже на первое движение крови после длительного застоя, словно прохладный хвойный воздух в затхлом липком болоте, в котором она погрязла. С каждым днём оно поглощало её в свои влажные объятия, пропитанные запахом сырого тумана и гнилой листвы. Она не чувствовала воздуха, которым дышит, земли, которой касаются её ноги, воды, которая протекала между пальцами. И сейчас одиночество хрупкого создания громом захлестнуло её.

***

— Нарезай тонкими полукружьями, тогда при варке он станет прозрачным и нежным, — наставляла мать, бросив короткий взгляд через плечо. Сама она дотошно вырезала из моркови сочные оранжевые цветочки. Волосы у неё были собраны в низкий пучок и закреплены лаконичными канзаши из кости. На ней была её любимая сиреневая юката, украшенная пионами. Хазуки почти всегда ходила с закатанными рукавами, а её руки пахли цветами юдзу. Она любила вставать с первыми лучами солнца и направлялась в свой маленький сад. В их дворе не было ни единого клочка земли, который не обработали бы её белые руки. Там она собирала листья салата, дайкон и перцы шишито, поливала любимые ирисы и хризантемы вокруг пруда, любовалась молодой цветущей сливой. Склоняясь чуть вперёд, она осторожно наливала тонкую струйку чая в чашку, стараясь не расплескать ни капли. Изуми угрюмо постукивала ногтями по тонкому фарфору чашки, глядя на узоры пара над ней. Она недоумевала, зачем каждый раз нужно было накрывать большой стол с разными блюдами, заваривать чай несколько часов и обсуждать её учёбу в Академии. У них с матерью было несколько таких обязательных ритуалов, в которых Хазуки пытливо заставляла её участвовать. Раз в неделю они должны были готовить вместе ужин. Мать часами могла объяснять ей свойства имбиря, правила приготовления сливового маринада и засекать идеальное время жарки свинины. Изуми тогда ещё не понимала, что это были попытки сохранить в доме привычность и идиллию после смерти отца. Правда заключалась в том, что они с матерью не были близки. Она торопливо глотала обжигающий чай, хватала наспех онигири и носилась сломя голову — сначала в Академию, потом на задания. В выходные могла до болезненных мозолей тренироваться на полигоне Учих и пропускать совместные трапезы. В саду мрачно копала грядки с каменным лицом, слушая, как мать восхищается ирисами. В глубине души Изуми было обидно, что мать недостаточно горевала по отцу, держала слишком короткий траур и после восстановления деревни быстро погрузилась в рутину. Там, под землёй, медленно гнила плоть отца, а Хазуки слишком любила рассветы, часами заваривала свою хаджичу и сажала свой проклятый сад. Осознание ошибочности своих суждений пришло не сразу. Однажды, измотанная после длительных тренировок, она застала дом в непривычной тишине. В гостиной был выключен свет, что удивило Изуми, ведь Хазуки всегда дожидалась дочь, дремля на диване. Она осторожно подошла к двери в спальню матери, и открывшаяся перед ней картина застала её врасплох: мама тряслась в беззвучных рыданиях, до белых костяшек сжимая старую кофту отца, уткнувшись носом в эту хлипкую ткань, как в самую святую вещь, что есть в этом мире. Отёкшие веки и мокрые разводы на её лице говорили о затянувшейся истерике. Она сидела на холодном полу, игнорируя тёплую постель, и выглядела так одиноко, что Изуми, не выдержав, нарушила её уединение: — Мам?.. Она быстро подошла, откинув всю неловкость, и села рядом, не решаясь на более ласковые жесты. Впервые в жизни Изуми видела её настолько уязвимой. Догадка ударила в голову, разнеся в щепки всю боль и обиду, которую она таила: Хазуки держалась ради неё. Эта хрупкая маленькая женщина пыталась столпом удержать рухнувшееся здание, не осознавая, что оно давно разрушено — ещё семь лет назад, когтями рыжего демона, вместе с сотней таких домов и судеб. Они обе горевали над старыми заплесневевшими развалинами, пытаясь склеить их, словно клочки бумаги, вместо того чтобы построить новый дом — на свежей почве и чистой поляне, без всяких руин. В ту ночь откровений между ней и матерью взошёл первый росток душевной связи. Как ниточка ткёт полотно, так и они выстраивали заново свои отношения, всё больше доверяясь друг другу. Изуми впервые поведала ей о своих чувствах к Итачи, с удовольствием наблюдая в глазах Хазуки озорной блеск. У них было всё хорошо.

***

Одни сцены сменялись другими. Размытые кадры — то цветные, то чёрно-белые — мелькали в голове, давя на черепную коробку. Лента прокручивалась, и вот память остановилась на той самой ночи. Полнолуние, запах гари и крови, лязг цепей и блеск шарингана под маской. Это была её история. То, что было вне её досягаемости, воображение рисовало само и подкидывало в виде кошмаров во сне. Вот её мама сидит на диване, читает любимую книгу с потёртыми страницами, уставшая и сонная, ждёт Изуми. Пьёт свежезаваренный чай, наслаждаясь томным ароматом хаджичи. Образ исчезает. В один миг появляется схожая картина, только в алых оттенках. Хазуки бьётся в конвульсиях, хватаясь за цепь, туго обвившую шею, и делает напрасные попытки вздохнуть. Бледная кожа синеет, взгляд теряет ясность, в глазах лопаются капилляры. Их гостиную наполняют звуки надрывного хрипа и судорожных подёргиваний ног. Ритмичная пульсация на шее исчезает, и тонкие пальцы медленно отпускают железные кольца оружия. В её снах она всегда одинаковая. То же сиреневое кимоно, те же отполированные движения: она всегда разливала чай, не отрывая взгляда от книги. Даже предсмертная агония в каждом сне схожа, словно так и было. Как будто Изуми уже видела, как умирает мать и каким был её взгляд во время приближающегося конца. Но он был всегда разным. То невесомо появлялся в воздухе, собираясь по атомам из ночной мглы — полупрозрачный, словно призрак, с длинными волосами, в красной маске. То тихо щёлкал дверью, обыденно заходя в их гостиную, звеня цепью в руках. И неспешно убивал её маму.

***

— А гражданские… дети, женщины? Её мучило неведение. Внутри теплилась упрямая надежда, затмевая здравый смысл. Не могли же всех перерезать, как скот на убой. Образ мамы въелся в сознание, непреодолимое желание увидеть её зудело в голове. Он молчал. Напряжение росло вместе с его безмолвием, натягивая всё её существо, как тугую струну, готовую с треском порваться. С каждой секундой Изуми теряла контроль над дыханием, словно весь кислород исчез из этой гнетущей пещеры. Она не отрывала взгляда от маски, будто хотела прочитать его эмоции сквозь неё. — Жив только младший брат Итачи. Остальные мертвы. Все. Сердце ухнуло вниз. В один миг всё перестало иметь значение — её жизнь в том числе. Разум отступил, давая место животным инстинктам. Впервые в жизни она почувствовала настолько острую жажду чьей-то смерти. Забурлила горячая кровь, гоняя адреналин по сосудам. Включились рефлексы: в руках за долю секунды заблестело лезвие куная, и она бросилась к нему, метя в тонкую кожу шеи под чёрным свитером. И тут же пришлось поплатиться за своё безрассудство — кунай звякнув упал на землю, а шею уже сжимала рука в перчатке, медленно поднимая вверх. Задыхаясь и беспомощно елозя ногами, Изуми видела его презрительный взгляд окатывающий её с ног до головы. Лёгкие начало жечь, зрение меркло в алом мареве, она ударяла по его рукам и царапала сквозь ткань, от безуспешных попыток разомкнуть его пальцы ломались ногти, но он бесстрастно стоял и душил её. Казалось каждая мышца в его теле расслаблена, лишь рука мёртвой хваткой вцепилась в неё и чёрный глаз безразлично наблюдал за её агонией. Затем хватка разжалась и Изуми обессилено рухнула. Первый глоток воздуха обжёг дыхательные пути, вызывая неистовый кашель, мышцы шеи беспрестанно ныли, еле слушались онемевшие конечности. Вдруг донёсся голос Мадары, с трудом пробиваясь сквозь мутное сознание: — Те, по кому ты сейчас плачешь, всё равно были обречены на смерть. Недонесение равно предательству. Ты и твои родные знали о восстании.

***

Влага раздражила уголки век. Ей казалось, что она выплакала все слёзы за минувшие дни, но знакомая тоска кислотой обжигала горло, медленно разливаясь вниз, оттесняя воздух из лёгких. Как она могла так редко говорить, что любит её. Изуми бесконечно не хватало её объятий, её запаха, нежных рук, ямочек на щеках и задорного блеска в глазах. Она бы каждый день копала эти грядки, высадила бы целые поля ирисов, делилась бы с ней каждой мыслью, днями напролёт болтала бы с ней обо всём и ни о чём. Лишь бы разок услышать трепетное «оленёнок»… Из тяжёлых мыслей её вывело странное тепло под боком. Взглянув, она увидела мирно сопящего Анто. Хитрый щенок, которого она помыла и решила дать имя, незаметно взобрался на кровать и уснул, плотно прижавшись к ней. Она протянула руку и невесомо прошлась кончиками пальцев по его бурой шерсти. За окном светил полумесяц. Время проведенное ею здесь, никак не упорядочивалось, смешиваясь в текучее месиво. Но завтра будет иначе. Она должна встретиться с Итачи и сделает всё, чтобы это случилось как можно раньше.