Полынь

***

Тишина после всегда гуще самой ночи. Она не обрушивается сразу, а собирается — медленно, как вода в низине. Итачи стоял на границе квартала и не оборачивался. Он знал: если оглянётся, взгляд начнёт считать — двери, тела, тени. Он не позволял себе этого. Подсчёты были для отчётов, а не для памяти. Ветер шевелил бумажные фонари. Один из них, треснувший, качался на кривом шнуре и скрипел — звук был почти домашним, до боли привычным. Итачи отметил это машинально и тут же оттолкнул мысль. Домом это место больше не было. Он шёл медленно и ровно. Его тело знало, как двигаться после боя: плечи расслаблены, дыхание ровное, пальцы не дрожат. Всё лишнее он оставил там, где перестал быть Учихой. Он не пошёл к дому родителей. Он знал, где они. Знал, как лежат. Знал выражение лица матери — спокойное, до странного доверчивое. Знал, что отец не закрыл глаз до конца. Он не пошёл туда, потому что если бы пошёл — пришлось бы остановиться, а остановка была роскошью. Роскошью, на которую он больше не имел права. Где-то за спиной хрустнула черепица. Итачи не обернулся. Это мог быть ветер. Или кошка. Или тело, которое наконец потеряло равновесие. Разницы не было. Он прошёл мимо тренировочной площадки. Здесь они когда-то стояли рядом — он и Саске. Младший держал кунай неправильно, слишком напряжённо, и каждый раз, когда оружие уходило мимо мишени, злился на себя сильнее, чем следовало. Итачи тогда коснулся его плеча и сказал: «Расслабься, Саске. Ты уже достаточно стараешься». Мысль о брате не царапала сердце, но давила постоянно, как пробка, перекрывающая дыхание. Итачи не позволял себе вспоминать лицо Саске таким, каким оно было сегодня. Он удерживал в памяти лишь одно выражение — ярость. Чистую, неприкрытую злобу, которая со временем должна была трансформироваться в жажду мести и стать источником силы. Если Саске однажды усомнится — всё было напрасно. Итачи не нуждался в прощении. Он нуждался в результате. Он остановился у поворота, где начиналась тропа, ведущая прочь от квартала. Здесь свет фонарей обрывался. Дальше была ночь — холодная темнота, всё шире раскрывающая ему свои объятия. Он позволил себе один вдох глубже обычного и отметил, как воздух царапает горло. В голове, как заноза, мелькнула мысль — не оформленная, не завершённая. Обрывок запаха, жеста, света. Чьи-то волосы, распущенные, небрежно спадавшие на плечи. Мелодичный смех и родинка под левым глазом. Он оттолкнул это сразу. Изуми. Он не позволил имени оформиться. Он не имел права думать о тех, кого предал. Тропа вывела к окраине. Здесь мир начинался заново — без герба Учиха на стенах, без запаха благовоний, без тяжёлой тишины клана. Итачи шёл дальше, пока звуки деревни не растворились окончательно. Он вспомнил разговоры в зале Нака. Вспомнил взгляды — подозрительные, напряжённые, усталые. Вспомнил, как Фугаку смотрел на него в последний раз — без упрёка. Это было хуже всего. Он не ненавидел Коноху. Деревня выживет. Она всегда выживает. Умирают люди, исчезают кланы; Коноха, словно змея, сбрасывает старую кожу, чтобы новая засияла здоровым блеском. Она отсекает опухоли, чтобы остальное тело не погибло. Клан Учиха стал одной из таких опухолей, а Итачи принял на себя роль скальпеля. На горизонте показалась фигура в маске, и Итачи вынырнул из водоворота мыслей. — Ты закончил? — произнёс голос из-под маски. Итачи остановился на расстоянии, в нескольких шагах. — Да. Пауза затянулась. Мадара — или тот, кем он теперь назывался, — смотрел внимательно, словно проверяя, не дрогнуло ли что-то в выражении Итачи. — А ты молодец. Не колебался, — цинично произнёс он. — Колебание не входит в условия сделки. Маска склонилась чуть в сторону. В этом жесте было что-то почти любопытное. — Ты же прекрасно понимаешь, что назад пути нет? — Я понял это ещё до того, как ты пришёл ко мне с предложением. — Тогда пойдём, — сказал «Мадара». — Акацуки ждёт. Итачи развернулся первым и даже не оглянулся на Коноху. В Акацуки не тратили время на обсуждения. Задание поступало — его выполняли. Без лишних вопросов и уточнений. Итачи отметил это почти сразу. Мадара появлялся внезапно, озвучивал задачу и исчезал так же легко, как и приходил. Иногда оставался, наблюдал за реакцией. Иногда — нет. Это не имело значения: организация работала и без его присутствия. — Цель — устранить, — сказал он однажды. — Сопутствующие потери допустимы. — В каком объёме? — уточнил Итачи. Маска повернулась в его сторону. — В любом. Это был первый звонок. Итачи выполнил задание. Цель была устранена. Сопутствующие — тоже. Он не испытывал затруднений. Он знал, как это делается. Но по возвращении отметил последствия: деревня, лишившаяся лидера, не стабилизировалась. Напротив — началась борьба за власть. Через неделю появились новые наёмники. Через месяц — новые жертвы. Он доложил результат. — Это не имеет значения, — ответил Мадара. — Мы не занимаемся восстановлением. — Но последствия усиливают нестабильность региона, — заметил Итачи. — Отлично, — отозвался голос из-под маски. — Значит, работы будет больше. Итачи запомнил это. Со временем он начал замечать закономерность. Акацуки создавала проблемы везде, куда дотягивались её руки. Убийства порождали ненависть и жажду мести, месть приводила к новым убийствам. Цепь не обрывалась. — Ты слишком серьёзно к этому относишься, — сказал Мадара после очередного доклада. — Эти жертвы — допустимая плата за идеальный мир. Итачи не стал возражать. Он уже понимал масштаб фанатизма этого человека, и это не пугало его — заставляло анализировать. Он начал наблюдать за другими членами организации. Акацуки не стремилась к миру. Она стремилась к состоянию постоянного конфликта, в котором всегда оставалась необходимой. Он стал мысленно просчитывать альтернативы. Уничтожить извне — невозможно. Остановить переговорами — бессмысленно. Оставить как есть — значит согласиться с бесконечным расширением насилия. Оставался один вариант. Он ещё не знал механизма, но ясно видел цель. Если Акацуки продолжит существовать, баланс между деревнями будет разрушен, и мир шиноби захлестнут новые войны. В таком мире не остаётся места тем, кто должен выжить. Он вспомнил Саске — мир, в котором тому предстоит жить, — и сделал вывод. Акацуки не должна существовать…