А можно не надо?

— Пока, мам, — крикнула я, накидывая на шею довольно громоздкий плотный шарф, от которого пахло теплом, домом и, совсем капельку, нафталином, что бабушка, приезжавшая пару раз в месяц, галлонами заливала в шкаф с пуховыми или вязаными вещами, предназначавшимися для выхода на улицу в зимнее время. Осень только началась, но, как и лето, не спешила радовать людей солнечным бабьим летом. Когда я вышла на улицу, мне в лицо ударил порыв действительно сильного ветра, несущий какие-то мелкие песчинки и маленькие кусочки льда. Я запрокинула голову, чтобы тут же получить в глаз круглой льдинкой. Град, правда, не обещали, но какая, собственно, разница? Рука ткнулась в лоб, образовывая козырёк, чтобы ненароком снова не получить по нежному глазному яблоку, наделённому бледной серо-зелёной радужкой. Я со вздохом опустилась на небольшой заборчик-ограждение около подъезда, не стряхнув с него грязь. Ничего, пальто выдержало два года, выдержит и ещё. Рука затекла, и я опустила её на железную перекладину, на которой сидела, тут же получив в отместку ледяной горошиной по болезненно бледному веснушчатому, немного задранному вверх носу. Град усилился, а твёрдые и холодные «слёзы туч» увеличились в размере, оставляя розоватые следы на коже. Казалось, она просвечивается на тусклом свету усталого солнца, рассеянно светившего сквозь серые облака, наполненные холодными снарядами. По спине ощутимо стукнуло, но я и не подумала зайти обратно в подъезд. «Синяк останется, » — безразлично и как-то лениво проплыла в мозгу мысль, тут же тая от своей ненужности. В меня прилетел ещё одна ледышка, а затем ещё одна, ударив в затылок. В глазах чуть потемнело. Мне стало казаться, что я сижу в самом центре мира, служа целью для метания холодных пуль размером с яйцо. Через несколько минут, по голове прилетело ещё что-то, отличающееся от льдинок по весу и ощущению удара, но осмыслить всё это я уже не успела, поглотившись вспышкой боли и провалившись в холодную мерзлявую темноту. В голове промелькнул образ моего тела на тёмном мокром асфальте, лежащим как выброшенная марионетка. Почти чёрные волосы, придавленные окровавленным камнем, разметались вокруг головы, закрывая лицо и часть кроваво-алой лужи, медленно растекающейся вокруг. А в нескольких метрах от него улепётывали какие-то дворовые мальчишки, видимо, бросавшиеся найденными осколками гранита в прохожих.

***

В подземелье были слышны уже только редкие девичьи всхлипы. — Меропа Вирджиния Пральсон, вы немедленно изгоняетесь из родового замка, наречённого Замком Церлов, — прогнусавил наёмник, вчитываясь в закорючки на пергаменте. Замок приобрёл такое специфичное и, честно сказать, маловыговариваемое имя из-за вот уже седьмого столетия правления династии Церлов, первым из которых взял бразды власти в руки немолодой, похожий на кирпич Эдуард Франциско Церл, портрет которого украшал (сильно сказано) стену тронной залы. Мужчина поднял красноватые глаза на девушку с мёртвым безвольно обвисшим тельцем на руках, бессмысленно глядящую в пол. — Мне очень жаль, юная леди, но вы знали, на что идёте. Деньги в числе двух с половиной тысяч гарлов* вам переведут на счёт в банке, открытый на ваше имя. — Да, спасибо, — севшим голосом отозвалась Меропа и поднялась с холодного каменного пола, всё ещё прижимая к себе холодеющего ребёнка. — Джуда**, — взмахнул палочкой наёмник, и девушка с хлопком растворилась в воздухе.