Женская солидарность

Панси не помнит, сколько еще простояла перед входом в гостиную Гриффиндора прежде чем прийти в себя. Она не долго думала, что ей сейчас нужно сделать. Быстрыми шагами девушка неслась в хогвартские подземелья, надеясь успеть к концу урока Зельеварения. Гнев скопился в ней настолько, что Паркинсон немедленно должна была выплеснуть все свои эмоции на главного виновника всего произошедшего. Она еще никогда так ненавидела Драко Малфоя, даже в самые их большие ссоры, после которых Панси возвращалась к нему чуть ли не на коленях, умоляя простить, хотя, прощать, казалось, было не за что. И теперь, когда она, по идее, освободилась от своей глупой привязанности к чертовому Малфою, все равно ищет его, как когда-то, будучи в отношениях. Вот только сейчас Паркинсон не собиралась молить о прощении и уж тем более возвращаться. В одном из коридоров, чуть ниже этажом от гостиной Гриффиндора, где, казалось, никого в это время быть не должно, навстречу ей шла до боли знакомая фигура в таком уже привычном за этот учебный год черном классическом костюме. Бледная кожа, которую Панси раньше стремительно желала коснуться губами, длинные пальцы, которые она так любила переплетать со своими, сейчас сжимающиеся в кулак при виде девушки, вечно уложенные платиновые волосы, пахнущие каждый раз будто по-новому, — все это теперь такое противное, ненавистное, что аж дурно. А слегка угрюмая гримаса, которую Панси когда-то научилась видеть в едва опущенных уголках губ и серых поблекших глазах, вдруг превращается в нечто ехидное и коварное. Драко Малфой собственной персоной стоит напротив нее, не так близко, как хотелось бы, наверное, прежней Панси Паркинсон, беззаботно влюбленной и всепрощающей, но достаточно, чтобы девушка могла видеть выражение его лица. Он действительно ухмылялся, словно довольный, что его очередная шалость удалась. А ведь это было правдой. Малфой напакостил, чем он занимался, начиная с первого курса и заканчивая концом пятого, но из-за порученного Темным Лордом заданием был слишком занят для такого на шестом. Девушку удивляло, что Драко не мог найти время иной раз, чтобы просто поговорить с ней об их отношениях, разрешив возникающие недопонимания; что парень был настолько загружен таинственным поручением, что даже не выступал в матчах по квиддичу; но вместе с тем теперь отвлекся на нее, Панси Паркинсон, уже бывшую девушку, которая, казалось, должна остаться для него в прошлом, о котором он с удовольствием не стал бы вспоминать. Она, правда, не понимала, чего Малфой хочет и что им движет. А еще хотела прямо здесь зарядить каким-нибудь мощным заклинанием, чтобы поделом было, но стоит и ждет, пока парень первый заговорит. — Прогуливаем? — с издевкой спрашивает Драко, будто знает, откуда Панси идет, и она уж было думает, что он следил за ней да слышал, как девушка звала Гермиону, стоя у гостиной Гриффиндора. — Не твое дело, — огрызается Паркинсон, а сама понимает, что урок Зельеварения еще не окончился, а Малфой тут, в другой части замка, разгуливает. — А сам-то? На мгновение, но всего лишь на мгновение, хитрый блеск в зрачках мелькнет, а уголки губ содрогаются, словно однокурснику неприятен вопрос об его времяпрепровождении. Затем знакомая и осточертевшая Панси улыбка вновь появляется на лице парня. Он громко хмыкает, отворачивает голову, а девушке остается лишь гадать, что у него в голове. Неужто придумывает, что сказать, растягивая время? — Да так, — протянул он задумчиво, — гулял. — Видимо, за такое короткое время ничего умнее не придумал, а раз не сказал, что знает, что Панси ходила к Гермионе, значит, он тут шарится не просто так. Но вместо того, чтобы узнать правду о том, почему Малфой здесь, а не на уроке у Слизнорта, Панси, глядя неотрывно в бесстыжие глаза, спрашивает: — Зачем ты это делаешь? — вопрос, на который Паркинсон очень хотела получить ответ. Единственное, что она хотела узнать от него. Ей было уже неважно, что они еще совсем недавно встречались, что была влюблена по уши в такого морального урода, думающего только о себе, как она думала про него после всего случившегося. Парень напротив молчит, находясь в ступоре от заданного вопроса, по вновь изменившемуся выражению лица ясно, что он не знает, что ответить. Но ведь не могло так все быть. По крайней мере, так казалось Панси. Неспроста Малфой оторвался от своего супер-важного задания, чтобы насолить бывшей девушке. Да, она помнит, что он считает, будто ее чувства к Гермионе — лишь показуха с целью вернуть его. Нет, ни разу. Самые искренние чувства, лучшие эмоции и прекрасные ощущения — все это Паркинсон испытала за такое короткое время с Грейнджер. И это что-то в совокупности было настолько огромным и важным, что девушка даже стала сомневаться в существовании своей, так называемой, любви к Драко Малфою. Наверное, столько лет рядом не прошли для нее даром, и она влюбилась по уши, увидев возмужавшего четверокурсника Малфоя. Идеальный парень, искусный любовник. Любая да даже любой обзавидовался, лучшего кандидата на роль молодого человека не найти. Так, наверное, думают все, кому в голову придут подобные мысли о Драко. Какая же ложь. Маска, что он носил все эти годы, не снимая и по сей день, спала, как только они стали ближе. А может, он всегда был таким, но розовые очки не давали разглядеть ей его настоящую сущность? — Мне нравилось наблюдать за твоими жалкими попытками вернуть меня, — начал Малфой спокойным тоном. — Я правда был удивлен, что ты решила выбрать для этого Грейнджер. Нахожу это довольно изящным, — и снова ухмылка, но Панси не верит в искренность этой эмоции — серые глаза подводят своего владельца. В них девушка отчетливо читает раздражение и не понимает, чем оно могло быть вызвано. Да, прекрасно знает, что надоела парню порядком, но почему именно сейчас — когда их отношениям пришел конец. И, вроде, сам Драко все твердит о разрыве, пускай они его толком не обговорили. Панси просто оставила неудачные отношения в прошлом, позволив новым чувствам открыться. А Малфой-то и не любил ее — в этом она была уверена. Но с каждым новым словом, каждое из которых было ложью, историей, что Драко придумал на ходу, Паркинсон осознавала, что была не права на счет парня и его отношения к ней. — Выбрать для этого девушку да еще и грязнокровку — очень круто, в стиле старой Паркинсон, — он театрально похлопал, играя на публику, которой, по сути, и не было. Зачем так стараться? — Но тебе нужно было остановиться, — продолжал Малфой. — Сколько раз я должен сказать, что еще должен сделать, чтобы ты отстала от меня? Панси усмехается, удивляясь таким мыслям, и уже готова рассмеяться истерично, но сдерживается. — Идиот, я и так отстала от тебя, если ты не понял, — выражение лица Малфоя вновь сменяется: в глазах все то же раздражение, с губ слетает прежняя ухмылка, скулы напряжены, а язык за щеку — верный признак, что Драко зол. Панси ждет реакции, но, кажется, тело парня говорит само за себя. Она явно заставила его задуматься, руки то сжимаются в кулаки, то разжимаются, вертит головой по сторонам, но не потому что боится, что их услышат или увидят. — Ты так занят заданием Темного Лорда, что нашел время на меня, — наконец-то высказала Паркинсон то, что давно крутилось у нее в голове. При упоминании поручения и имени Повелителя, серые зрачки напротив забегали по каменным стенам, деревянному полу, избегая контакта с девушкой, руки едва заметно затряслись. Значит, не выполнил еще. И черт ее дернул выдать следующее: — А может, и задания никакого нет — Темный Лорд такому придурку никогда ничего не доверил бы. Реакция не заставила ждать. Быстрыми шагами Малфой подходит к ней, хватая одной рукой за подбородок, сжимая так крепко, что Панси впервые стало страшно и она уж было пожалела о своей дерзости. Драко смотрит сверху вниз широкими глазами, на шее вздулись вены. Он явно напряжен. И разозлен. Нет, Драко Малфой в ярости, и таким Паркинсон, вечно находящаяся под рукой, видит его в первый раз. — Ты и понятия не имеешь, о чем говоришь, — прошипел он ей в лицо, отталкивая от себя. Панси потирает подбородок. Драко вновь причинил боль, но она довольна, что он такой вот разозленный сейчас, ведь причина этому — ее слова. Возможно, впервые девушка смогла задеть Малфоя за живое, надавить на больную тему. Вот только теперь ей не было жалко его, каким бы сложным поручение Темного Лорда для него не было. Драко ходит туда-сюда, от стены к стене, и Панси думает, что прежний Драко после такого сразу же ушел бы, но этот будто и не собирается, словно есть что сказать. Словно ждет от нее чего-то, о чем и так догадывается, но хочет самолично услышать. — Я люблю ее, — неожиданно для себя и парня говорит Паркинсон. И теперь уже себе своими же словами делает больно, вспоминая недавний разговор с Гермионой. Может, Панси и была зла на однокурсницу, но ее чувства никуда не делись, ведь виновник всему стоит прямо перед ней. Драко остановился после ее слов, удивленно, охрипшим голосом спрашивает короткое: — Что? Он не верит своим ушам, потому что после двух первых сказанных Панси слов ожидал услышать себя. Секунду молчит, а затем смеется. И смех тот истеричный, словно у безумца. — Не могу поверить, — сквозь смех произносит Малфой, а для Паркинсон уже второй человек, который не верит в искренность ее чувств. Но на этот раз уже не больно. Ей до мнения Драко никакого дела-то нет. — Это правда, Драко, — шепотом говорит Панси, пытаясь поймать взгляд парня, заставив заглянуть в ее глаза в ответ, увидев тем самым, что она не лжет. Срабатывает. У Малфоя ступор, смешанный с удивлением. Он явно поражен. — Ты думал, я вечно тебя любить буду, бегая по пятам? — Хочешь сказать, я ошибся? — в голосе Драко уже нет прежней злости. Он отводит взгляд, глядя куда-то выше Панси. Раздумывает, однако совсем недолго, затем опускает голову, вновь глядя на девушку, которая сейчас совсем не боится. Спокойствие на лице, уверенность в своих словах. — Я тебя недооценил, — хмыкает он. Они молчат. Панси уже не находит слов — сколько бы не спрашивала, почему он с ней так поступил, ответа так и не получила. По Драко видно, что задумался, будто решает, признаться ли в своем злодеянии. Но все, что можно, он и так уже натворил, куда хуже — думала Паркинсон. Чего-чего, а откровенности, последовавшей следом, девушка от Малфоя никак не ожидала. — Наверное, я слишком привык к тебе, — тихо произносит он, а Панси все слышит прекрасно, и в груди болит от таких слов. Не раз она слышала три заветных слова от этого холодного снаружи парня, но они никогда не казались ей искренними. Паркинсон просто хотела быть рядом с ним, терпеть все, что он с ней делает, сдерживая слезы. Главное, оставаться с Драко, имея возможность держать его за руки, прикасаться везде, где только можно, вырисовывая понятные только ей узоры пальцем на светлой коже, чувствовать биение его сердца, выдумывая, что это из-за глубоких чувств к ней. Всего лишь игрушка в руках Драко Малфоя, к которой он, к их общему сожалению, сильно привык. — Не мог принять того, что ты можешь быть с кем-то, кроме меня, — продолжал парень. — Ты же думал, я специально к Гермионе лезу, — констатировала Паркинсон. Драко уже который раз усмехается. Чертовский обаятельный. И такой коварный. — Я вас видел, — он улыбается, но не исходит от этой некогда любимой улыбки чего-то самодовольного. Нечитаемое для Панси выражение лица. Возможно, с Малфоем такое даже впервые — все его эмоции она знала наизусть. — Ты же не стала бы целовать ее, когда меня рядом нет. Хотя, у тебя мог бы быть план, — Драко будто разговаривал сам с собой, какие-то мысли вслух, монолог, который никогда не перерастет в диалог, несмотря на то, что она еще здесь. — Что за чушь? — чуть ли не обессиленно спрашивает Паркинсон, готовая упасть на пол — так ее достали эти игры. С каждым новым сказанным словом Малфоя она только больше путалась. Одно было понятно, Малфой не в себе. Наверное, задание Темного Лорда его довело до такого состояния, а может, он всегда таким был. — И я разозлился. Не хотел, чтобы Грейнджер отобрала то, что принадлежит мне. — Я тебе не принадлежу! — почти кричит Панси, опешившая таким заявлением, хотя, сама знала всегда, что это правда. Неприятно слышать такое от самого Малфоя. Он неприятен сам. — Ты принадлежала мне, но видимо, мне нужно тебя отпустить, — он наконец-то обращает на нее взгляд: властный, командующий — типичный Драко Малфой. — Может, мне еще что-нибудь дать тебе, как эльфу, которого освобождает его хозяин? — издевательски произносит парень, и Панси понимает, что он уже пришел в себя от того странного ступора после признания девушки в любви к Гермионе. — Хочу, чтобы ты знала, ты всегда будешь моей самой полезной вещью. Ненависть к Драко не стихает, а разгорается все сильнее. Его слова не дают пощечин, как было раньше, от них не больно, а лишь противно, что некогда этот человек был самым близким и дорогим. Прежняя Панси Паркинсон — к его досаде, не та, что стоит перед ним в данный момент, и возвращаться она к нему не намерена. — Ты кусок говна, Драко, — выдает ему Панси, — как же я тебя ненавижу. Кто бы мог подумать, что его любимая игрушка убежит к грязнокровке Грейнджер. Драко вот не мог. До этого разговора. Панси проходит мимо, не оглядываясь уходит прочь, не желая видеть его хоть всю оставшуюся жизнь.

***

Оставалась неделя до сдачи проекта по Трансфигурации. Ровно столько же прошло с тех пор, как Панси поцеловала Гермиону Грейнджер в пустом коридоре Хогвартса и как девушка пропала, прячась в гостиной своего факультета, обманутая главной сволочью школы. Наверное, Гермиона отдала этот титул как раз-таки ей, Паркинсон, поверив той лжи, которую наплел Малфой. Тот с момента их случайного разговора ходил как и прежде: погруженный в свои мысли, угрюмый, холодный, отстраненный от всего происходящего вокруг. А главное, он больше не влезал в жизнь Панси, оставаясь всего лишь неприятным воспоминанием и однокурсником, редко появляющимся как на уроках, так и в гостиной Слизерина. За обеденным столом Паркинсон замечала его редко, а вот Гермиону — вообще ни разу. Рон продолжал таскать различную еду, предназначавшуюся, по-видимому, его «болеющей» подруге, хотя, мысли, что он тащил со стола что-то для себя, тоже были. А Панси все хотелось подойти к друзьям Грейнджер да узнать, как она. Вот только все останавливала себя от этой затеи, припоминая, как Гермиона не поверила ее чувствам, доверившись словам Драко. Атаковали с двух сторон, но Панси любит, желая вновь увидеть блестящие карие глаза, лохматую шевелюру непослушных волос, миниатюрную фигуру и вечно поднятую вверх руку. Она хотела бы услышать ставший таким родным голос. И поцеловать. Вспоминая их поцелуй, Панси готова была кричать от боли – так боялась потерять Гермиону. Но ведь она не могла сидеть в гостиной вечно? Панси выходит с урока Защиты от Темных искусств, держа в руках учебник, который не влез в сумку, забитую исписанным пергаментом. Профессор Снейп гонял учеников сегодня больше обычного, не забыв поязвить насчет отсутствия Гермионы Грейнджер на его уроке, при этом будто бы совершенно забыв о Драко Малфое, которого тоже не было. Позади Панси, которая с непривычки уселась на середину ряда, а не в его конце, посреди урока шепотом раздался девчачий голос: — Малфой тоже не пришел. — И правда, — присоединился к нему второй такой же, — думаешь, они вместе прогуливают? Первая девочка прыснула. — Не смеши меня, — она сделала паузу, так как в этом момент Снейп повернулся к классу лицом. Дождавшись, пока он отвернется, однокурсница продолжила: — Малфой и Грейнджер? Вместе? — Он расстался с Паркинсон. — Услышав свою фамилию, Панси напряглась, а за словами бывшего декана стало следить сложнее. — Видимо, предпочел ей эту уродину Грейнджер. От таких слов прежняя Панси разозлилась бы точно – никто не смеет говорить, что Драко может бросить ее ради грязнокровки. Но нынешнюю Панси эта фраза тоже задела. И дело не в Малфое. Ей стало обидно за то, что какие-то девчонки смеют так называть ее Гермиону. Ладони, лежащие на парте, сжимаются в кулаки, а нога под партой начинает нервно трястись. Когда в ответ на фразу подруги другая девчонка хихикает, Паркинсон не выдерживает и разворачивается. В это же мгновение сидящий позади двух сплетниц Теодор Нотт, случайно задев баночку с чернилами, опрокидывает ее так, что черная субстанция оказывается на спине той, что сидит перед ним. Та охает, Нотт выпучивает глаза и раскрывает рот в удивлении, начиная сразу же извиняться. Остальные ученики с интересом оборачиваются на шум. Профессор Снейп, быстро оценивая ситуацию, успокаивает класс и просит ученицу выйти, чтобы привести себя в порядок, а непутевого Нотта отчистить пол и замаранную парту заклинанием. Пока всполошенный класс возвращается к теме урока, Панси не спешит разворачиваться к доске, глядя благодаря освободившемуся месту на Тео. Он умело справляется с заклинанием, бросает шутку в сторону недовольного Блейза, которого задело немного пролившимися чернилами и поднимает взгляд, встречаясь с Панси. Они так давно не разговаривали, а из-за навалившихся проблем с Малфоем и Гермионой Паркинсон совсем отвыкла от друзей. Сейчас она вспоминает, как они отвернулись от нее после ее ссоры с их драгоценным дружком, оставив одну. Наверное, отбросив всю историю с Гермионой и враньем Драко, Панси разочаровалась бы еще и в дружбе. Может, пришло время подумать и об этом, погрузившись еще в один омут из предательств и разочарований? Тео, на ее удивление, улыбается, так тепло и добродушно, будто они и не переставали общаться столько времени. До боли на сердце родная улыбка некогда близкого друга, и Панси уже готова разрыдаться. Недавняя злость, вызванная глупой фразой от таких же глупых однокурсниц, улетучивается. Паркинсон поворачивается обратно к доске, оставляя улыбку Нотта без ответа, зная, что, скорее всего, от такой реакции улыбка пропадает с его лица. До конца урока девушка чувствует, как непонимающий взгляд сверлит ее затылок. По звонку, не глядя ни на кого, уж тем более на Нотта, Паркинсон проходит мимо друга, если еще имеет право так называть его, собирающего принадлежности в сумку. Краем глаза замечает, как он поднимает на нее взгляд, ждет, что она посмотрит в ответ, и угрюмо опускает голову, продолжая складывать пожитки. Когда Панси оказывается в коридоре, останавливается, думая о произошедшем на уроке Защиты от Темных искусств, мимо быстрым шагом проходят Блейз и Нотт. Первый будто специально задевает плечом девушку, из-за чего та роняет и без того тяжелый учебник на старинный ковер. Забини, не утруждая себя извинениями, даже не обернулся и пошел дальше по своим делам, но шедший рядом Тео обращает внимание на растерянную Паркинсон, пребывавшую в какой-то прострации, не торопясь поднимать учебник. Ее злило такое поведение людей, которых она когда-то называла друзьями, и в то же время огорчало, раздавливая изнутри. И наверное, именно сейчас Панси готова была сломаться и разрыдаться еще и из-за этого в добавок к проблемам с Гермионой. Нотт подходит к ней, а тем временем Снейп покидает класс последним, оставляя Тео и Панси одних в коридоре, не забывая едкой фразой напомнить парню о случившемся сегодня на уроке. Тот осторожно поднимает учебник. Паркинсон протягивает обе руки, чтобы забрать его, тихо благодаря коротким «спасибо», однако Теодор не спешит отдавать фолиант. — Кажется, я тебя чем-то обидел, — говорит он, а к глазам девушки вот-вот подступят слезы. — Мы можем поговорить? Панси кивает и послушно идет за однокурсником, все еще державшим ее учебник в руке, прислонив его к боку. Они спускаются на первый этаж по главной лестнице, проходят мимо Большого зала и выходят во двор. Первый снег уже лежал на земле, но настоящей зимой это назвать было сложно, что уж говорить о Рождестве и соответствующих ему каникул, до которых еще очень далеко. Не так уж и холодно, но достаточно прохладно, чтобы вести беседы в том виде, в котором парочка вышла из школы. Тео кладет учебник на ближайшую скамейку, отряхивая ее перед этим от небольшого слоя упавшего снега, и лезет в сумку за мантией. Панси, последовав его примеру, спешит достать свою, чтобы укрыться от холода, но с утра она не рассчитывала, что придется выходить из замка. Тео в руках с мантией замечает замешательство подруги и протягивает свою. — Не надо, — жалким голосом просит Паркинсон, ей уже неловко от всей сложившейся ситуации, что даже разговаривать с Ноттом она не хочет. — Давай вернемся в замок лучше? Парень задумывается всего лишь на мгновение, а затем обходит Панси и накидывает мантию на нее. Так аккуратно и бережно, что будь она влюблена в него, в тотчас бы растаяла от подобных нежностей. Затем Тео возвращается к лавочке, стряхивает со второй ее половины снег и с глупой улыбкой ждет, пока Паркинсон догадается присесть. Сидя бок о бок, едва соприкасаясь плечами, они молчат. Тео ставит руки за спиной, находя удобную для себя позу, и глядит в ясное небо, щурясь от яркого света, будто специально изводит себя, знает же, что глаза заслезятся. Слишком чувствительны. Да и сам он тоже не бесчувственный мальчик. Панси теребит пальцы поочередно, а в голове бардак. Она и не знает, с чего начать, хотя, высказать было что. Может, боится разреветься. Тео не выдерживает молчанки первым. — Я, правда, не понимаю, какую пакость сделал, что ты перестала со мной общаться, — внезапно признался он, чем поверг Панси в шок, так как ее сейчас нагло обвиняли, выставляя виноватой, и требовали объяснений. — Ты это серьезно, Тео? — только и нашла, что спросить она. — Да, Панси, я не шучу, — твердо сказал Нотт. — Я хочу знать правду, потому что мне непонятно твое поведение. Если ты не хочешь со мной общаться, это твой выбор, просто скажи мне, — его голос, как показалось Паркинсон, вот-вот готов сорваться, и девушка сама была на грани, чтобы разрыдаться, еще и видеть слезы Нотта она не могла. Панси набрала в легкие побольше воздуха, шумно выдохнула, подавляя подступающие слезы. И как можно спокойнее произнесла: — Это вы с Блейзом со мной общаться не хотите, потому что так вам сказал Малфой. — Что ты сказала? — недоумевал Теодор. — Это ты с чего взяла? Либо парень хорошо притворяется, либо у них, действительно, возникло недопонимание. — После того, как мы с Драко поругались, — начала объяснять Панси, но тут же осознала, что соврала, так как они вовсе не ругались — это Малфой делал вид, что ее не существует. Никакой ссоры, лишь игнорирование, будто Панси Паркинсон никогда и не существовало. — Точнее, он не замечал меня, предпочитая забить на наши проблемы, чем поговорить со мной, — исправила саму себя, уточняя, однако думая, что Нотту, скорее всего, и так все известно об этой ситуации, — вы же с Блейзом последовали его примеру. Тео молчал, внимательно слушая, глядя вперед с совершенно спокойным выражением лица. Он переваривал сказанное, словно сопоставляя со своей правдой, а затем выдал: — Но ты сама к нам не подходила, — Нотт поворачивает голову в сторону подруги, в его голосе нет упрека или обвинений. — Малфой нам ничего и не рассказывал о ваших с ним проблемах, — огорошил Тео. — Мы думали, что ты на нас обиделась, вот только не понимали, за что. И теперь Панси кажется, что это она та самая идиотка, которая напридумывала себе чего-то, когда нужно было всего лишь поговорить и не мучать себя же грустными мыслями. — Видимо, мы недопоняли друг друга, — тепло улыбнулся Тео, придя к тому же выводу в своей голове, что и Паркинсон в своей. — Но ты ведь все равно обиделась, что мы не разговаривали с тобой? Панси в ответ только рассмеялась, заставив этим посмеяться и Тео. Как же она скучала по этой атмосфере тепла и уюта, когда рядом близкий ей человек, которому можно доверить все, что угодно, не боясь, что твой секрет может быть обнародован. Нотт тот, кому Паркинсон могла доверять на все сто процентов, именно ему первому она рассказала, что они с Драко вместе. Тогда друг порадовался за нее, даже предостерег, что Малфой может разбить ей сердце. И как она могла забыть об этом? Тео — лучший мальчик на свете, умело притворяющийся на людях холодным и жестоким аристократом, каким и положено ему быть, но вдали от посторонних глаз он был самим собой, тем, кем Панси очень дорожила и не хотела бы терять. От собственных мыслей она готова была расплакаться. Опустив голову, закрывая лицо волосами, девушка как можно незаметнее вытерла ставшие влажными в долю секунды глаза, что не укрылось от Нотта. Тот обнял ее за плечо, потянув на себя легонько, что голова Панси волей-неволей упала на плечо парня. Так по-домашнему уютно и комфортно, что тепло разливалось по ее телу. И эта самая атмосфера вынудила Паркинсон рассказать о своих чувствах к Гермионе. Тео слушал, как всегда, внимательно, не пропуская ни единого слова, не перебивая, осмысливал все услышанное и ни в коем случае не смел осуждать подругу. Он готов радоваться, что она наконец обрела свое счастье, пускай столь необычным способом, но настроение переменилось, когда Панси дошла до части с враньем Малфоя. Так что историю Нотт дослушивал уже нахмурив брови. — Вот же урод, — заключил он, когда Панси закончила с рассказом. — Хорошо, что вовремя одумался и отстал от тебя, пока не успел натворить еще чего-нибудь похуже. А Паркинсон молчит, она и так все это знает, но безумно благодарна, что друг поддерживает ее в этой трудной для нее ситуации. — Гермиона не может сидеть вечно в четырех стенах, — размышлял он, — в туалет-то она как-то ходит. — Я же не могу караулить ее все время, вдруг она ночью выходит, — тихо произнесла Панси, уловив мысль Тео. — Это так, — согласился он, — я думаю, она скоро появится на уроках. И тебе нужно будет обязательно поговорить с ней. Только не дави на нее сразу, ладно? Панси кивает, пытаясь согреться, и понимает, что Тео в одной школьной форме наверняка давно замерз, но покорно выслушал ее. — Давай вернемся? Они встают с лавочки как раз в тот момент, когда очередная снежинка падает с неба. А Панси счастлива, как уже давно не была. — Ты же специально вылил чернила на ту девку? — она озвучила вслух то, что крутилось у нее с момента их, так называемого, примирения. — Нет, я бы никогда на такое не осмелился, — не своим голосом соврал Тео, подмигнув хитро подруге и забирая ее учебник.

***

Кажется, Панси Паркинсон была по-настоящему счастлива. «Хоть немного хорошего она заслужила же»‎ — думалось ей. Но Гермиона не выходила из ее головы, да и Панси не хотела, чтобы это случилось. Она не могла просто так оставить всю эту сложившуюся ситуацию. Сейчас ученице Слизерина оставалось лишь ждать, пока Грейнджер надоест прятаться в гостиной Гриффиндора. Такая зубрила не может вечно довольствоваться учебниками, которые изредка таскал ей Рон Уизли из библиотеки. Заведующая библиотекой начинала смотреть косо на него. Он действительно вел себя странно. Если его внезапные порывы в походах в библиотеку, где он за это время побывал больше, чем за все шесть лет учебы в Хогвартсе, были понятны, пускай только и ей, Панси Паркинсон, то другим казалось подозрительным, что Уизли бывает в обители всех зубрил и ботанов чаще, чем в обеденном зале. А Панси столько раз порывалась поговорить с ним, узнать, как дела у Гермионы, но странное предчувствие останавливало ее. Она заметила, как за всей этой, казалось бы, дружеской заботой Рон внезапно отстранился от его возлюбленной, Лаванды Браун. Та все пыталась обратить на себя внимание главного дружка Поттера, но тщетно. Тому будто и дела не было до той, кого он еще недавно крепко обнимал, целовал до потери дыхания, возможно, даже признавался в любви. Так знакомо, но на сердце уже не больно. Панси просто отпустила это, вспоминая с ухмылкой, думая, что вела себя, как дура, бегая за Малфоем, не получая ничего взамен. Подростковая наивность. Она и не задумывалась, что они с Драко могут когда-нибудь расстаться, разойтись и оставить друг друга, постепенно забывая обо всем, что было, пытаясь заглушить боль от разрыва. Но это случилось: они расстались, разошлись. Но не забыли. Такое не забудешь. И ведь им не больно, Драко уж точно не страдал, по крайней мере, после их разговора, а Панси перестала убиваться из-за него еще до этого. Однако теперь страдает из-за чувств к другому человеку. Можно ли говорить, что она перескочила с одного на другого, а точнее, другую, так быстро? Возможно. Но их с Малфоем отношения уже давно изжили себя. Парень посвящал все свободное время заданию, порученному Темным лордом, а Паркинсон ждала внимания к своей персоне, зная, чем занят Драко день и ночь напролет. Знала, но все равно давила на него, обвиняя, ругая, ненавидя. Кажется, это выглядит эгоистичным. И ей сейчас даже жаль его, ведь он мог и не выполнить поручение, тем самым навлечь на себя и свою семью гнев Повелителя, причем снова — в первый раз им досталось из-за неудачи Малфоя старшего, отца Драко, в отделе Тайн прошлым летом. Паркинсон не знает подробностей, а расспрашивать Малфоя ей тогда не хотелось, так как тот был зол на все и всех. Девушку передергивает всю от летних воспоминаний — тогда Драко был особенно агрессивен и зол, выплескивая весь скопившийся гнев на нее. А она терпела. Вот больше и не будет. Хватит с нее. Понаблюдав за Роном и проанализировав его поведение, Паркинсон кое-что предположила, и это ей очень не понравилось. Безумная мысль не давала ей покоя несколько дней, и Панси, правда, пыталась убедить себя в обратном, опровергнуть собственную теорию. Когда она только подумала об этом, то пришла в ужас и была готова разреветься. Но успокоившись, старается найти хоть что-то, что сможет убедить ее в обратном. Да, ей все думалось, что Рон Уизли испытывает к Гермионе нечто большее, чем то, что было между ними все эти годы. То, что Панси чувствует к Грейнджер. И ее пугало, что Гермиона, которая, казалось, только отошла от своей многолетней безответной любви к Уизли, может вновь влюбиться в этого заботливого и внимательного Рона. Аж тошно. И страшно. Гермиона же не верит Паркинсон, может даже, ненавидит за обман, которого не было. Руки трясутся, а голос дрожит, когда Панси делится переживаниями с единственным человеком, которому на данный момент могла довериться. Нотту явно не нравится ее предположение, он переживает за нее, как за себя, и Паркинсон вспоминает, что у друга тоже есть проблемы в личной жизни, связанные с непонятными для нее чувствами к их однокурснице, Дафне. Ей стыдно, что она поступает эгоистично, думая лишь о своих невзгодах, в который раз убеждаясь, что Тео — лучший друг, которого ни в коем случае не нужно терять. Такого друга, как он, только беречь и благодарить за то, что он рядом. — Как у тебя с Дафной дела? — решается все-таки спросить у него об этом. А Нотт опешил, молчит от такого внезапного вопроса, не ожидал ведь, что Панси спросит. А ведь он, как и она, не рассказывал никому о делах душевных. Да и не с кем поделиться — Блейз слишком легкомысленен, посмеется над ним и только, а Малфой чересчур равнодушен к таким вещам. И Панси тому доказательство. А вот с ней после ее откровений готов был поделиться своим сокровенным. — Мы общаемся, — неуверенно выдал он, не зная с чего начать. — И только? — подруга поворачивает голову, желая рассмотреть лицо Нотта в момент его признания. Они сидят в гостиной уже вечером, народ разбрелся по комнатам, лишь двое человек на другом конце болтали о чем-то своем. Слышен треск огня в камине и шум воды за стеной подземелий. Необычный контраст, который Паркинсон раньше не замечала. И давно она стала такой наблюдательной? Нотт медлит с ответом, стараясь не встречаться с Панси взглядом, а она терпеливо ждет, пока он решится рассказать, не спешит с расспросами, знает, что этим ничего не добиться. Кажется, так ей советовал поступить с Гермионой Тео, когда та объявится. — Ну, — тянет парень, — я почти признался. — Что значит «почти»? — возмущается Панси, ей, действительно, не понятно, как можно «почти» признаться в симпатии. Сказать «ты мне», а «нравишься» оставить на потом? Разве так работает? — Я подготовил почву, — сознается Тео, — скоро расскажу ей все. — Ты ее любишь? — спрашивает напрямую Паркинсон, задавая мысленно себе тот же вопрос про Гермиону. Их совместные воспоминания проносятся кадрами в ее голове: Пять лет ненависти и презрения перерастают в любовь, самую чистую и искреннюю, и Панси надеется, хочет надеяться, что взаимную. Ответ в голове рождается в тот же миг, что Нотт произносит свой. Коротко, твердо, две буквы, так много смысла. «Да» отпечатывается у обоих друзей эхом в голове. И в этот момент они уверены в своих чувствах как никогда до этого.

***

Две недели не пролетели, а протянулись в ожидании. Подошел срок сдачи проекта по Трансфигурации. Панси, наверное, впервые задумывалась, как собирается сдавать его, только перед началом урока. Макгонагалл стояла у профессорского стола, прося приходящих в класс сдавать работы, так что стопка образовалась приличной высоты. А Панси так и сидит за последней партой, где однажды, всего лишь однажды, сидела с Гермионой, когда та подсела к ней, оправдываясь тем, что не было свободных мест, кроме как рядом с Паркинсон. Или не оправдывалась? От этого на душе не легче. Она вспоминает слова Гермионы в последний их разговор: та заявила, что завершит проект сама и просила не волноваться. И как тут не волноваться? За Гермиону, конечно же, не за проект же. На него, ей, в принципе, было плевать — ее оценки и так были хуже некуда. Если раньше Паркинсон справлялась с Зельеварением благодаря Снейпу, то сейчас со Слизнортом дела обстояли хуже некуда, а по Защите от Темных искусств, пускай и лучше, но теперь их декан не давал спуску даже ученикам Слизерина, за исключением его любимчика. Рядом, на свободное место, падает пришедший Тео. Панси, удивленная, что он сел с ней, обводит взглядом кабинет и замечает, что Дафна сидит с подружкой. Через несколько парт за ней сидел в одиночестве, напоминая Паркинсон ее же саму, Блейз Забини. В любой другой раз девушка бы спросила у друга, почему его любовь сидит не с ним, но сегодня решила промолчать. Не тот день, чтобы язвить. Уж тем более с Ноттом. — Проект сдал? — спрашивает она у располагавшего письменные принадлежности на парте друга. — Он у Дафны, — спокойно отвечает он, стараясь не улыбаться, но Панси все замечает и предпочитает снова промолчать. — Думаю, раз она здесь, то сдала его. А Паркинсон только рада за друга, улыбается вместо него, не в силах сдержать эмоции. — Ну, а твой проект? — спрашивает в ответ Тео. Панси лишь вздыхает, в миг приходя в уныние, что не укрывается от Нотта. — Ох, черт, — понимает свою ошибку, спеша извиниться, — прости. Забыл. — Ничего страшного, — успокаивает его подруга, а на деле-то ей, действительно, страшно. Холодок по спине, Панси слышит чьи-то шаги. Как минимум, трое вошли в кабинет. Она поворачивает голову в бок. Мимо проходит Поттер, поправляя на ходу очки, проходит на место в соседнем ряду, на котором обычно и сидит. Следом идет Уизли, сверху вниз глядит на Панси, она была уверена, что именно на нее. И взгляд странный, будто пытается напугать ее. А дальше уверенная походка, но шаги легче, чем у тех двоих. Сквозняк доносит до Паркинсон знакомый запах, кажется, так пахнет пена в ванной старост, а еще она чувствовала, и не единожды, этот запах лишь на одном человеке. Да, в ванной старост купается и ряд других учеников. Но ни одного из них, помимо Малфоя, ей не приходилось нюхать, не специально, конечно. С кем еще она могла стоять так близко, чтобы аромат отпечатался в ее голове. Догадка пронзает как гром с ясного неба. И Паркинсон волнуется, даже боится. Но все равно поднимает взгляд. До боли знакомая копна каштановых волос, болтаясь из стороны в сторону, проносится мимо нее, а ее владелица даже не глядит в сторону ученицы Слизерина. Пораженные появлением долго отсутствующей однокурсницы ученики оборачивают головы и провожают Гермиону Грейнджер взглядом. Следом за Роном она кладет последний на сегодня в стопке Макгонагалл проект. А затем поворачивается, и сердце Панси бьется чаще. Мысль встретиться глазами с Гермионой заставляет ее нервничать еще больше. Грейнджер не изменилась, будто и не просидела в отчуждении две недели. Все такая же красивая, уверенная Гермиона, но такая холодная с ней, Панси. Сидящий рядом Нотт все замечает, неотрывно наблюдая за Грейнджер тоже. Та садится сбоку от них, Рон же устраивается рядом с Гарри, и Паркинсон облегченно выдыхает. Гермиона не обращает внимания на нее, а тем временем урок Трансфигурации вот-вот начнется. Панси уже готова шепотом окликнуть девушку, но Нотт перебивает, предостерегая, напоминает, что подруга обещала не торопиться и не давить на Гермиону. Но та не может ждать, наждалась и так уже, однако все же слушается друга. Обещает не бросать взгляды на ученицу Гриффиндора, но не справляется. Всю Трансфигурацию поворачивает голову, время от времени натыкаясь на недовольного ее поведением Тео. Отворачивается, подавляя желание взглянуть вновь, а затем снова не выдерживает, за что получает легкий мазок пером, от соседа. Ругает не его, а себя, не вслух, конечно. Даже забывает почистить руку заклинанием. Дрыгает ногой до конца урока, знает, что Нотт чувствует это настроение и ему не нравится. Знает, что он терпит, и любит его еще сильнее, мысленно благодаря за подобную терпимость. А Гермиона все слушает да записывает. Ни разу не мотнет головой в сторону. Думает, что Паркинсон это заслужила. Но главного виновника в этом кабинете не было. Макгонагалл в конце урока объявляет, что результаты проверки скажет на следующем уроке, который, кстати, через несколько дней. А Панси не знает, что ей делать. К Гермионе не подойдешь — не вариант. Испугать только, ухудшить ситуацию. Она следит за собирающей вещи однокурсницей. К той подходят друзья, они перебрасываются парой слов и втроем уходят. Паркинсон разочарованно остается собрать сумку. Нотт утешительно хлопает ее по плечу, и она в который раз мысленно благодарит, что проходит через это уже не в одиночку, как совсем недавно. Ждать, значит, ждать. И ведь Панси, правда, ждет. Долго, кажется ей, что долго. Выслушивает мнение Тео по поводу произошедшего, держится рядом, пусть и не все время, ведь у него тоже дела сердечные. И Паркинсон хочется, чтобы хотя бы у друга было все хорошо. Он много шутит, старается развеселить ее, и у него почти всегда получается добиться этого. А Панси в остальное время лишь наблюдает, как когда-то, до того самого поцелуя, за Гермионой, вот только теперь они больше не встречаются взглядами, из-за которых мурашки по коже и чувство, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Панси не хочет даже думать, что за эти две чертовы недели чувства Грейнджер, которые вынудили ответить на внезапный поцелуй однокурсницы, могли так легко улетучиться, что она забыла о том, что между ними было, что выкинула из головы, как сделал сначала Малфой, а потом и сама Паркинсон, что Гермиона вновь полюбила Рона. Его девушка такая поникшая с момента возвращения Грейнджер, что Панси, правда, жаль ее — Уизли совсем не уделяет Лаванде внимания. И Паркинсон думает, что тот и не любил эту наивную девчонку, а лишь воспользовался, чтобы показать, каким крутым может быть. Выбросить из головы эту мысль уже навряд ли получится. Тем более Гермиона и Рон постоянно вместе, хотя, с ними есть и третий, Поттер, и это, хоть и немного, но утешало девушку. За пару дней, в которые Гермиона, казалось, ведет себя как прежде, Паркинсон заметила, что это вовсе не та, не прежняя, Гермиона Грейнджер. Она не улыбается, не смеется, не ведет дискуссии, на уроках лишь изредка поднимает руку. В глазах не было пущего огонька. Видимо, Гермиона тоже страдала. И от этого Панси готова была лезть на стену, потому что ждать становилось все тяжелее. Снова урок Трансфигурации, до которого Панси буквально доживала. Приходит пораньше, сразу же при входе в кабинет, ставший каким-то значимым для нее, замечает ту самую макушку волос, так полюбившуюся ей. Ноги дрожат, и эту дрожь ей унять не по силам. Видит, как другие ученики подходят к Макгонагалл за результатами сданных на прошлом уроке проектов. Паркинсон проходит мимо места, где расположилась Гермиона, осторожно, не глядя на ту, ждет своей очереди, так как желающих узнать баллы скопилось возле стола профессора Макгонагалл приличное количество. Один за другим отходит, кто-то радостный, кто-то спокойный, кто-то, наоборот, расстроенный. А Панси думает, что впервые так хочет узнать свою оценку. Ну, просто потому что это ее, наверное, единственный шанс заговорить с Гермионой. Девушка не хочет оглядываться, но боится, что кто-нибудь может занять место рядом с Грейнджер. Последний перед ней ученик отходит, облегченно вздыхая своему результату, а Панси, не переставая дрожать, слышит собственный. Максимальный балл, и разные эмоции захлестывают ее. В любой другой раз она бы визжала от радости, потому что по Трансфигурации такого результата у нее никогда не было. Но сейчас... Сейчас странное чувство внутри. Совесть подсказывает, что радоваться тут нечему, ведь всю работу сделала, по сути Гермиона, и Панси тут же ловит ее взглядом. Та, скрестив руки на груди, смотрит в окно, на лице полное спокойствие. В отличие от Паркинсон. Она же собирается духом и направляется прямиком к заветному месту, молясь до последнего, чтобы в кабинет не вошел какой-нибудь Рон Уизли, который с радостью сядет на то место. Совсем чуть-чуть остается. Еще немного. Победа. Панси останавливается, не спрашивая разрешения, присаживается возле Гермионы, впервые оказываясь так близко к ней с момента их последнего разговора. Та обращает внимание, слегка дернув головой, но поняв, что это Панси Паркинсон, возвращает взгляд к окну. И что она там такого увидела? Хотя, после двухнедельного затворничества наверняка успеваешь соскучиться по свежему воздуху. А Панси медлит, не зная, с чего начать, что сказать. Много мыслей у нее в голове, множество вопросов, на которые она хотела бы получить ответ от Гермионы. И самый главный, с которым она обещала и Нотту, и самой себе не торопиться. Но с чего-то начать все-таки стоит. — Я в жизни не получала таких высоких оценок, — произносит Панси и ждет реакции Гермионы, которая обращает внимания на пока что пустую доску, ведь урок Трансфигурации еще не начался. А Паркинсон рассматривает лицо соседки, стараясь запомнить до мельчайших деталей. Ей страшно, как никогда. Страшно, что ничего у нее не выйдет и Грейнджер так и останется холодной и равнодушной, какой никогда, по сути, не была по отношению к Панси даже во времена их вражды и взаимной ненависти; что не сможет убедить девушку не верить словам Драко; не сумеет доказать искренность своих чувств. Выдержав паузу, не дождавшись никакой ответной реакции, вновь говорит: — Все благодаря тебе, — целиком и полностью правда. — Спасибо, Гермиона, — благодарит она ее. Да, за проект, а мысленно — за все, что успело между ними произойти. Не так много времени отведено, но столько всего, что отпечаталось в памяти. У Панси точно. По лицу Грейнджер не понятно однозначно, что происходит в ее голове, но видно — она страдает, потому что тоже успела влюбиться до дрожи в коленках и мурашек по коже. Ее первый поцелуй, после которого она расцвела с новой силой и была счастлива, очень счастлива, оказался лишь притворством и наглой ложью. Паркинсон получила свое, и Гермиона не догадывается, что та тоже страдает еще хлеще, чем она, потому что знает правду. А Грейнджер не верит, и это разбивает сердце, продолжающее любить. Тем временем Макгонагалл объясняет новую тему, и Панси, как обычно, не слушает, погруженная в собственные мысли, оставаясь наедине со своими переживания. А в голове ее соседки то же самое. Вот только они обе об этом не догадываются. И если Паркинсон, зная правду, понимает, что Гермиона ей нужна, не как одногруппница для помощи с очередным проектом, а как человек, девушка, партнер, то та даже не догадывается об этом, разрываясь на куски из-за лживой, как она считала, любви, пытаясь отогнать эти чувства, вот только две недели взаперти ей не помогли. После разговора перед гостиной Гриффиндора, когда, к ее удивлению, Панси выкрикивала имя Гермионы, она почти поверила тому, что та сказала. В нее закрались сомнения: Грейнджер ничего толком не выяснив, поверила Рону на слово. Но ведь это же Рональд, ее близкий друг, к которому она столько лет была неравнодушна. Он открыл ей глаза на происходящее, показав истинную личину Панси Паркинсон. Однако ее смущало, что Уизли узнал об этом от Малфоя. Ненавистный всему Гриффиндору и Рону, в частности, Драко Малфой. И тот ему так легко поверил? Гермиона не знает, что делать, правда, она думала обо всей ситуации все две недели и только больше запуталась, загнав себя в тупик. Ее, несомненно, удивляет, что Паркинсон подсаживается к ней, а не к кому-то из своих дружков, к тому же Нотту, который сегодня сидел с Дафной Грингасс. Малфоя-то не было на уроках уже давно — об этом ей рассказали Рон и Гарри, когда она не появлялась сама, ссылаясь на плохое самочувствие. А теперь убедилась в этом сама. Гарри не переставал выдвигать теории по поводу того, что Драко — Пожиратель Смерти, занимающийся грязным делом, из-за которого вынужден прогуливать занятия. А Гермионе было все равно, голова забита другим. «Спасибо, Гермиона» — без какого-либо презрения, язвительности, лишь искренняя благодарность и только. Грейнджер готова закрыть уши руками, чтобы не слышать этот голос, от него не противно, но он причиняет боль. Присутствие Панси так близко тоже больно. Хочется зажмурить глаза, оказаться в гостиной, в безопасности. А Панси не выдерживает этой пытки и выдает: — Прости, — просит прощение за все: за кучу лет издевок, за разбитое благодаря Малфою, сердце, за то, что посмела обидеться на Гермиону, когда та не поверила ее чувствам, отдавая предпочтение словам Драко, за то, что благодарит за хорошую оценку у проекта, который Грейнджер сделала сама. Но девушка, будто камень, пропускает мимо ушей все слова, макает перо в чернила и записывает, поспевая за Макгонагалл. Всю Трансфигурацию Панси то и делает, что теребит губы пальцами, не в силах унять волнение. Руки трясутся до такой степени, что она не может писать, только и делая, что размазывая чернила по пергаменту. Гермиона замечает это и пару раз искоса смотрит на соседку, совершенно сбитая с толку таким поведением. Сосредоточиться на словах профессора у Паркинсон также не выходит. Мысли заняты другим, точнее, рядом сидящей однокурсницей. Долгожданный звонок, хотя, хочется побыть рядом с Грейнджер подольше. А та стремительно собирает вещи и убегает. Следующий урок — Травологии, так что мантия у Панси была с собой. Она угрюмо достает ее, накидывая на себя в одном из коридоров, когда сзади подходит Тео. — Вы поговорили? — с ходу режет он. Панси отрицательно мотает головой. — Я шел перед Поттером и Уизли. Кажется, Гермиона забыла свою мантию в гостиной и побежала за ней. Вы так похожи, — смеется Нотт, но не в коем случае не насмехается, всего-то хочет приободрить подругу. — Не смеши, Тео, — все также поникшим голосом отвечает Панси, — мы не одни такие. — Ну, если поторопишься, то сможешь подловить ее на улице, — советует друг и спешит на следующий урок, хотя, еще есть время. Наверное, хочет догнать свою возлюбленную, чтобы вместе с ней пройтись до теплицы. И Панси тоже бежит, потому что идею Нотт подал изумительную — Гермиона могла дойти до выхода из замка разными путями, но на улице, недалеко от теплицы, где проходят уроки Травологии, им точно никто не помешает. По крайней мере, Паркинсон надеялась, что какой-нибудь Рон Уизли, уже в который раз, не появится в самый неподходящий момент. Запыхавшаяся, она прибегает на место и покорно ждет, надеясь, что не опоздала и Гермиона не внутри. Спустя минуты две видит приближающуюся в одиночестве знакомую фигуру, и сердце бьется чаще. Грейнджер замечает однокурсницу, которая стоит явно не просто так, подходит все ближе и ближе, и... Останавливается. Панси не загораживает ей путь, Гермиона с легкостью может ее обойти, но она стоит и ждет чего-то. А ждать, действительно, стоит, потому что Паркинсон есть, что сказать. — Я знаю, ты мне не веришь, — начинает она, а слезы уже подступают, голос дрожит, и это не укрывается от взора Гермионы, — но я тебя не обманывала, — голос наконец-то срывается, первые слезинки скатываются по щекам, а Грейнджер смотрит и не верит происходящему — так хорошо отыгрывать Панси не могла, да и к чему это уже, проект сдан, а нового не намечается, в чем той использовать ее еще? — Это все Малфой, — Паркинсон уже говорила об этом, но узнав истинную причину его подлого поступка, спешит рассказать об этом и Гермионе. — Сначала он считал, что я пытаюсь заставить его ревновать, но я о таком даже не думала, — она хочет взять Грейнджер за руку, чтобы успокоить и ее, и себя, но та отдергивает руку, делая больнее им обеим, на душе, конечно. — Гермиона, послушай, — видит, что у той заканчивается терпение, что слова ее не убеждают, и Панси раскрывает последнюю карту, напоминая о том самом дне: урок Трансфигурации, проект, библиотека, коридор Хогвартса, две влюбленные ученицы, наконец осознавшие свои чувства друг к другу. — Он видел нас, — говорит об их поцелуе, — ему стало неприятно, что его кто-то может променять, поэтому и наврал тебе. Наврал, слышишь? — снова попытка прикоснуться, и вновь неудача. — Прости меня. — За что мне тебя прощать? — с холодом в голосе наконец-то, спустя столько времени, заговаривает с ней Гермиона. — За то, что поцеловала? За то, что игралась с моими чувствами, ради выгоды? За то, что влюбила в себя? Последние слова пронзают Паркинсон, внутренняя она ликует даже — Гермиона все еще неравнодушна к ней. — Я не понимаю, кому верить, — говорит Грейнджер. — Как ты можешь верить словам этого подонка? — шепотом, пораженная тем, что Гермиона все еще придерживается вранья Малфоя, произносит Панси. — Рон рассказал мне об этом, а ему Малфой, — огорошивает свои словами ученица Гриффиндора, а Паркинсон готова осесть на землю от такого заявления, потому что подобного поворота событий не ожидала никак. Рон — друг, близкий друг, которому Гермиона готова верить, чье слово куда дороже слов Панси Паркинсон, ученицы Слизерина, противной однокурснице, у которой с чего-то появились чувства. Панси уже и Рона готова ненавидеть, но сейчас не знает, что и сказать. Панси сквозь слезы смеется, просто потому что не знает, как еще на такое заявление реагировать, она уже ничего не знает, ни о чем не думает. Кажется, что последний шанс, эта соломинка, за которую Паркинсон держалась, испарились в один миг, от одной фразы. Позади Гермионы раздается неожиданный для обеих девушек голос: — Он тоже вас видел. Гермиона разворачивается на сто восемьдесят градусов, так что Паркинсон может видеть владельца этого голоса, хотя, ей и без этого было понятно, кто это. Драко Малфой, который не попадался ей на глаза довольно продолжительное время, даже в гостиной не появлялся, вновь стоял возле нее. Панси начинает закипать, потому что вот его-то сейчас тут быть уж точно не должно. Она боится, что тот скажет что-то, что ухудшит ситуацию, поэтому не сразу придает значение тому, что он сказал. Зато Гермиона все отчетливо слышит и хочет узнать подробности. — Что это значит? — спрашивает она. Малфой раздраженно, будто не хотел делиться секретами, отводит взгляд в сторону, попутно собираясь с мыслями, а затем выдает: — Я позвал Уизли в тот вечер, когда вы пошли в библиотеку, чтобы он собственными глазами увидел все и мне не пришлось его убеждать в том, что Паркинсон тебя использует. — Малфой, заткнись! — шипит Панси, не предвещая ничего хорошего, но он ее не слушает. — И Уизли поверил, — довольно произносит Драко, а Паркинсон хочет врезать по этой самодовольной физиономии. — Дело оставалось за малым. Ему больше не нужно было раздумывать: пошел и с гордостью, что вывел Панси на чистую воду, наплел тебе ту байку, которую я ему рассказал, — признался Малфой, обращаясь к Гермионе. А Панси стоит как вкопанная, пребывая в шоке от услышанного. Да, Малфой сделал то, что сделал, — признался, что обманул. Гермиона, явно расстроенная случившимся, сама пребывает в ступоре. А Драко просто проходит мимо них, не глядя на Паркинсон, направляясь прямиком в теплицу на урок Травологии. Девушки молчат, не зная, что и сказать. Голова кипит от потока информации, которую влил туда Малфой. Гермиона разворачивается лицом к однокурснице, глаза стеклянные, на лице смятение. Она поняла наконец, что Панси не врала, что ее чувства искренние, в самом деле, и испытывает вину, что так поступила, при этом не понимая поступка Рона. Панси понимает, в каком состоянии сейчас Грейнджер, медленными шагами подходит ближе, а Гермиона не думает, чтобы отойти, стоит и ждет. Без лишних слов Паркинсон оказывается совсем близко, соприкасается лбом со лбом Грейнджер, которая не смеет взглянуть в зеленые глаза. Панси аккуратно берет за обе руки, поднимая на уровни груди, сплетая пальцы. Так хорошо и так спокойно в кои-то веки. Готова расплакаться. Тянется к желанным губам, не встречая отказа. Целует нежно, даже осторожно, но не долго. По телу тепло разливается, а слезы снова проступают на глазах, что зеленых, что карих напротив. Гермиона крепко прижимается к Панси, та чувствует, что девушка дрожит, но явно не от холода. Она плакала, потому что знает, что была не права, наверное, даже проклинает за подобную глупость, что так легко поверила. А Паркинсон ни в коем случае не винит ее. Крепко держит за шею, пока Грейнджер плачет в ее плечо. И идти уже никуда не хочется. Остаться бы навечно в объятии друг друга. Гермиона поднимает голову, и Панси может видеть ее заплаканное лицо. Мягкими прикосновениями проводит по мокрым от слез щекам, успокаивая девушку. Улыбается ей и готова визжать от радости, видя любимую улыбку в ответ. Паркинсон целует в лоб, чем вынуждает Гермиону рассмеяться. Прижимает к себе снова, не хочет отпускать, хочет защитить ее. А она лишь утыкается в ее плечо вновь, обхватывая спину Панси руками.

***

Рождественские каникулы подкрались незаметно. А перед ними — праздничное мероприятие в подземельях, устроенное Слизнортом. Панси и не ждала, что ее пригласят, насколько ей было известно со слов Тео, даже Драко туда не позвали, так что на свою персону она и не надеялась. Малфой, кстати, после урока Травологии появился на паре уроках Зельеварения и по одному разу на Защите от Темных искусств и Заклинаниях профессора Флитфика, а также присутствовал на каждом уроке Трансфигурации, видимо, Снейпу огораживать Малфоя перед Макгонагалл стало уже тяжело. Гермиона поговорила с Роном, рассказала о своих чувствах к Панси, на что тот поругался, но со временем смирился, а вот Гарри воспринял это как должное, будто знал и так, хотя, по нему не скажешь, что он такой уж наблюдательный и чуткий, чтобы замечать подобные вещи. Тео наконец-то признался Дафне, и, как и ожидала Паркинсон, отказа не получил. Ходит себе счастливый, смеется, радуется каждой проведенной минуте с девушкой, делится этим с Панси, хотя, проводят они уже меньше времени друг с другом, занятые каждый своими делами сердечными. Драко с Панси больше не заговаривал, они иногда лишь переглядывались, случайно сталкиваясь в коридоре, в кабинете, в обеденном зале или гостиной Слизерина. И девушка не понимала, благодарить его или ненавидеть. По сути, вся заварушка случилась из-за него и решилась благодаря ему. Такой вот он, этот чертов Драко Малфой. Они с Гермионой не показывали на людях свои отношения. Панси долго не знала, как вести себя в такой ситуации и не оттолкнуть неверными действиями девушку, но у той, как оказалось, были подобные мысли, так что один разговор решил данную проблему. Обе пришли к одному и тому же, обе были согласны скрывать, перетерпев еще года так полтора, пока не закончат обучение в Хогвартсе. Так что, в итоге, об этих необычных отношениях знали Поттер, Уизли, Теодор Нотт и Драко Малфой. Паркинсон все боялась, что тот снова учудит что-нибудь, напакостит, растрепав всем о ней и Гермионе, но молчал, наверное, действительно, слишком занят поручением Темного Лорда. Панси же остается облегченно вздохнуть и не думать об этом. Они вели себя на людях, как обычные друзья, подружки, что не могло не удивлять других учеников. Первое время они перешептывались. Дружба между учеником Слизерина и учеником Гриффиндора — уму не постижимо. Но кто сказал, что это невозможно? Иногда Паркинсон, в который раз развеселенная какой-то историей про Рона Уизли, смеясь чуть ли не до слез, понимала, что, если опустить все эти моменты с поцелуями и прочее, она и Гермиона — полноценные подруги. Девушка стала для нее подругой, которой у Панси никогда не было, и любовью, она надеялась, всей жизни. С ней чувствуешь себя в своей тарелке, и даже молчать друг с другом время от времени нравилось: Гермиона часто пропадала в библиотеке за кучей книг, из-за которой, бывало, Паркинсон не могла ту и увидеть, что аж вставать приходилось, пересаживаясь рядом с места напротив. Ей доставляло удовольствие просто смотреть, как Гермиона кропотливо учится, и ни в коем случае не просила делать домашную работу за нее, хоть та и предлагала, пытаясь заверить, что ей это не сложно вовсе. Панси не хотела использовать Грейнджер таким вот образом, пускай и сама готова была помочь ей, чем угодно, стоило девушке только попросить. Слизнорт приглашает на новогоднюю вечеринку Гермиону, лучшую, после Гарри Поттера, разумеется, ученицу, так как те, кто входил в его, так называемый, клуб Слизней, автоматически был приглашен. И пока вся женская половина школы гадала, кого позовет в качестве спутницы на вечер Поттер, Грейнджер ошарашила Панси, когда решила пригласить ее с собой. — И как это будет выглядеть? — спрашивает Панси, когда, объявив данную новость, Гермиона садится возле нее на лавочку во дворе Хогвартса. Паркинсон быстро пробежалась глазами по тому, как одета девушка, убедившись, что той не холодно. — Туда ведь все парочками приходят. — Так мы и есть парочка, Панси, — бросает Грейнджер, а от подобных фраз сердце стучит чаще, словно она слышит это в первый раз. — Никто ничего не скажет, не пережива... — Ладно-ладно, — перебивает она девушку, соглашаясь на ее приглашение, отмахивается от полезшей рукой Гермионы, которая за вредность решила пощекотать Панси. — Да приду я! И ведь слово держит, да даже не думает нарушать, потому что не посмела бы в любом случае. Наряжается, прихорашивается, укладывает волосы, хотя, знает, что они такие же непослушные, как и у Грейнджер, что растреплятся чуть ли не в первый час, как они окажутся на праздничном вечере. Панси встречает у входа в подземелья девушку и замирает, не в силах оторваться от той. Гермиона необычайно красива сегодня, и Панси ей уступала в этом, но нисколько не волновалась. Раскрыв в удивлении рот, ждет, пока Грейнджер подойдет. Она, заметив реакцию Паркинсон, засмущалась, но все же произнесла: — Ну, идем? И им бы очень хотелось взяться за руки, но что впереди, что позади них идут другие ученики, а где-то там, где только что в ожидании простояла Панси, слышаться разочарованные стоны пятикурсниц, которые так и ждали Поттера. — С кем это он пришел? — интересуется Паркинсон, не желая оглядываться. — С Полумной, — отвечает Гермиона, и по голосу слышится, что ее этот выбор тоже удивил. — Не знаю, что на него нашло. Шумно, очень шумно, полно незнакомых людей вперемешку с профессорами Хогвартса и его же учениками. Приглушенный свет, отливавший красным, так что лица разглядеть можно только лишь вблизи. Гермиона отходит за закусками, а Панси тем временем берет два бокала чего-то алкогольного для них и замечает, как у стола с едой к ее девушке подходит какой-то амбал. Паркинсон быстрым шагом настигает их и видит, что это ученик Гриффиндора, Кормак Маклагген. А она ведь замечала, как он смотрит на Гермиону и видит, каким хищным взглядом обращается к ней, незаметно для той переводя взгляд на декольте. Грейнджер некомфортно его общество, но, как не старайся, избавиться не может от него, так что Панси приходит на помощь, «случайно» проливая один из бокалов прямо на костюм парня. У Гермионы глаза размером чуть ли не с галеоны, а Паркинсон включает актрису, извиняясь за свою неосторожность. Кормак ругается сквозь зубы и, к облегчению обеих девушек, уходит, чтобы привести себя в порядок. — Спасибо, — чуть ли не стонет от облегчения Грейнджер, — как же он меня достал! — На тебя не попало? — интересуется Паркинсон. Гермиона мотает головой в неуверенности и берет, протянутый девушкой бокал. — Что это? — Без понятия, — чистая правда. — Выпью, если и ты выпьешь, — говорит Гермиона. — Мой пуст, — Панси демонстрирует пустой бокал, содержимое которого оказалось на одежде Кормака. — Схожу за новым. Она уж было разворачивается, чтобы взять со столика с напитками новый, но Грейнджер хватает за локоть, останавливая и вынуждая Панси повернуться, затем без лишних слов отливает из своего бокала половину напитка в пустой бокал Паркинсон. Поднимает, словно произнося тост, девушка следует ее примеру, зная, что пьют они за одно и то же. За любовь, конечно. На вкус ужасно, но в голову ударяет. Гермионе и то хуже приходится: хватается за голову. — Эй, ты чего? — успевает схватить девушку Панси. — Идем, прогуляемся. Под локоть выводит Гермиону из кабинета, который Слизнорт как раз-таки оборудовал под свою вечеринку. Они спускаются на несколько уровней ниже, еще чуть-чуть вниз — и гостиная Слизерина. В подземельях было прохладно, несомненно, свежо и тихо, слышен был лишь звук падающих капель с потолка, значит, они уже под водой. — Полегчало? — интересуется Панси. Гермиона кивает, но говорит, что хочет присесть. — Давай зайдем сюда, — тащит ее к ближайшей двери, оказывающейся открытой, в принципе в подземельях закрывали только кабинет Зельеварения, так как коморка с ингредиентами была там. Кабинет, в который девушки вошли, был одним из классов, в которых иногда проводили уроки еще во времена профессора Снейпа. Панси усаживает Гермиону на мягкое кресло у профессорского стола. — Да, — вздыхает полной грудью, откинув голову на спинку кресла, а Панси присаживается на край парты возле. — Не пугай меня так, — наклоняется и осторожно целует Гермиону в щеку. Той жарко то ли от выпитого алкоголя, то ли от накалившейся обстановки, то ли от всего сразу. — Ужасный вкус, — протягивает Грейнджер, а Паркинсон молча соглашается, проводит то тыльной стороной ладони по нежной коже шеи, то кончиками пальцев, едва касаясь девушки. Гермиона расслаблена, дурное влияние выпитого напитка почти сошло на нет, но за вечер она, правда, устала, ноги ныли от каблуков, которые тут же летят куда-то в сторону. Тем временем внутри Панси бушует ураган. Не выдерживая, она вновь наклоняется, продолжая сидеть на парте, при этом ногами упираясь в каменный пол, коротко целует Гермиону в губы, спускается к шее. Той становится не по себе, ибо до такого ранее дело не доходило. Горячие губы нежно прикасаются то в одном месте, то в другом, по спине бегут мурашки. От новых ощущений у нее вот-вот вырвется стон прямиком из грудной клетки. Она понимает, к чему это может привести, и ей страшно от неизвестности и от того, что их в любой момент могут застукать. Можно подумать, алкоголь ударил в голову, но Панси выпила всего полбокала, и этого недостаточно, чтобы она потеряла рассудок. Отношения с Драко начались вовсе не с поцелуев и признаний в любви, а с Гермионой иначе. Паркинсон понимала, что рано или поздно они сделают это, что ее девушка не имела опыта за плечами, хотя, у той же Панси был всего-то один партнер и тот — мужчина. И как бы стыдно ей сейчас не было за это, но действовать она собиралась, исходя из того, что Малфой иногда делал с ней. Иначе она не представляла, что делать. Увлекшись, не замечает, как невольно оставляет темное пятно на месте, где еще недавно были ее губы, поднимает взгляд на Гермиону, но та все еще с поднятой головой вверх прикрыла глаза. Пожалуй, Паркинсон расскажет об этом нюансе потом, предвкушая возмущенные крики девушки. Панси кладет руку чуть выше колена, приподнимая подол платья, чувствует, как Грейнджер вздрагивает. Целует в губы, успокаивая, а та тяжело дышит, и Панси хотела было убрать руку, но Гермиона накрывает ее своей, как бы прося не останавливаться. И Паркинсон принимает сигнал, снова накрывает губы, чужая рука опускается на затылок, зарываясь в уже успевшие растрепаться черные волосы, притягивает ближе, целует еще пуще прежнего, и это так нравится Панси. Руки тянутся к молнии на спине. Поняв намерение, Гермиона выгибается, давая пространство. Не сразу, но Паркинсон справляется с молнией и стягивает платье через голову. Хорошо, что догадалась не снимать его через низ, ибо в таком случае ничего бы и не вышло, а было только неловко. А Гермиона даже не думает, что она сейчас почти что обнаженная, в одном нижнем белье. Полностью отдается, и обратного пути уже нет, потому что останавливать девушку ей вовсе не хочется, вот и дает расстегнуть бюстгальтер, который с глухим звуком падает на пол, возле лежавшего там уже платья. Никакого сопротивления. Гермиона пытается показать свою уверенность, но Панси видит в карих глазах страх от неизвестности. Паркинсон упирается обеими руками в плечи Грейнджер, придавливая ее к спинке кресла, садится сверху, благо ширина сидения позволяла. Панси же сразу опускается к ключицам, оставляя мокрый поцелуй, а затем ниже. Короткий поцелуй в грудь, без всяких посасываний сосков, и губы Паркинсон уже оказываются на животе, а затем ниже пупка. В последнем месте она придает поцелую как можно больше чувственности и слышит вполне ожидаемую реакцию. Опустив голову еще ниже, Панси не успевает ничего сделать, потому что рука Грейнджер оказывается на ее голове и девушка произносит: — Панси, — продолжает тяжело дышать, и Паркинсон готова остановиться, но ощутив невольную паузу, Гермиона убирает руку, как бы разрешая продолжить. Но Панси возвращается к ее лицу, вновь одаривая девушку поцелуем. Пальцы тянутся к молнии уже на платье Паркинсон, и вот его расстегнуть удается сразу, что, несомненно, поражает ту. Отрывается от любимых губ, уже покрасневших от размазанных помад и не только, скидывает сама с себя платье, которое летит к гермиониному. Панси чуть приподнимается, трется промежностью о пах, получая знакомые ощущения. Руки Гермионы тем временем бегают по ее спине, не торопясь избавляться от белья. Ей тоже приятно от этих новых, ранее неизвестных ощущениях. И Панси мысленно радуется, что у нее получается. Рукой Паркинсон медленно ведет от колена к самому основанию, проводит ладонью по промежности через ткань трусов, чувствует, что они уже намокли. И ведь сама ничем не лучше, знает же. — Ты уверена? — шепчет на ухо Гермионе, обдавая жаром. Та приоткрывает веки и уверенно кивает, вновь притягивая Панси к себе, держа обеими руками за голову. Она оказалась такой ненасытной, но все же боится того, что будет дальше. Получив ответ, Паркинсон стягивает последнее, что осталось от одежды на Грейнджер, пальцем касается осторожно, размазывает природную смазку, а Гермионе только и остается, что простонать протяжно, потому что так ново все это и так нереально хорошо. Панси со всей осторожностью и нежностью вводит палец. Грейнджер разводит ноги, насколько позволяли размеры кресла, пошире, пропуская палец Панси как можно дальше. Медленно двигая им внутри нее, она смотрит на девушку, которая еле сдерживается, чтобы не стонать во весь голос. Такая красивая. И только ее, Панси. Она ускоряет темп, вызывая все больше и больше протяжных, но по-прежнему негромких стонов, которые Гермиона старается сдержать, но не выходит. Целует снова с еще большей страстью и вводит второй палец, отчего девушка вздрагивает, но не думает останавливать процесс. Сама притягивает и целует жадно, до потери дыхания. Ноги ее беспорядочно двигаются, шаркая по холодному полу. Какая-то игра температур, потому что Гермионе и горячо, и холодно одновременно. И это, несомненно, нравилось. Панси продолжает тереться о низ ее живота, уткнувшись носом в шею, обжигая ту разгоряченным дыханием, сама уже еле сдерживается. Пальцы выходят, перемещаясь на клитор, лаская так, как Панси хотела бы, чтобы ласкали ее, слышит, что Грейнджер нравится, снова вводит два пальца, но уже под другим углом, доставляя новые ощущения. А Гермиона сводит ноги, из-за чего в ней становится особенно узко, а руки все крепче держат за плечи, ноготками впиваясь в кожу. Сама двигается бедрами навстречу, уже не сдерживаясь, стонет во весь голос. Тело содрогается, подсказывая, что Грейнджер достигла своего пика, а Панси, сидя на ней, обмякает, прижимаясь к разгоряченной коже. Они сидят так, не говоря ни слова, несколько минут. Тяжелое дыхание слышно в кабинете. Пальцы Паркинсон все еще внутри девушки, а Гермиона чувствует, как по ногам стекает жидкость Панси, все еще находящейся на ней, перемешиваясь с ее собственной. Панси утыкается носом в щеку Грейнджер, трется так трепетно и нежно и вынимает пальцы. Гермиона же, все еще не придя в себя, думает лишь о том, что была бы не прочь это повторить. — Я люблю тебя, — шепчет в губы Паркинсон, и это абсолютная правда. Сегодня они стали еще ближе, понимая, что им так не хватало друг друга, вспоминая трудности, через которые они прошли, недопонимания, обманы. А еще у них так много времени впереди, столько вечеров, подобных этому. Гермиона расплывается в улыбке, коротко целуя в губы. — Я люблю тебя, — произносит в ответ, и это тоже абсолютная правда. — В следующий раз мне стоит сделать то же самое? — спрашивает, намекая на то, что произошло. — Конечно, у нас ведь женская солидарность, ты не забыла? Гермиона смеется, так искренне и так счастливо, а Панси не может не улыбаться, видя эту красоту. В тот вечер в свои гостиные они вернулись поздно, уже не боясь, что Филч поймает их, ну, просто потому что вдвоем, друг с другом, им боятся нечего, уж тем более злюку-завхоза.