сколько волка не корми...

— Крестьяне боятся того, чего не понимают, но еще больше они боятся того, что сами выдумывают, — мягко улыбается старший. — Ты просто жертва обстоятельств, лисенок. Тебя окрестили безбожником и ты под эту роль подстроился… — Потому что таким, как я, нужно подстраиваться под обстоятельства, чтобы выжить, — отрезает парень, отобрав у старшего спелое красное яблоко и откусив смачный кусок, а после поднимается с насиженного места, прохладного речного камня, чтобы приземлиться на помятую траву, под громадное дерево, с интересом во взгляде наблюдая за болтыхающим ногами в речке сероволосым парнем. За эти пять дней знакомства с новым хеном (которые они провели, буквально не отрываясь друг от друга, что немного странно для постороннего глаза) Чонин понял несколько вещей — старший очень хорошо понимает людей; вот уже успел, словно настоящий старший брат, дать пару советов, к которым Нин бы не пришел даже в ближайшие пять лет нескончаемого подросткового максимализма. Хен хоть и чудным бывает, с ним приятно и поговорить и в тишине под деревом посидеть. С ним даже молчание — услада слуху. Он уже не кажется таким олухом, каким казался вначале. Хоть и тюрбан снимать не хочет, вот ни в какую. У каждого свои букашки-тараканы в голове, думается Чонину, так что он судить не имеет права. Пламень интереса от этого горит не меньше, естественно. Лис до сих пор не имеет никакого понятия откуда старший парень родом, кто его родители, по какой причине он остановился именно в их деревушке, и самое главное — как его зовут. Любой другой расспросил бы уже обо всем на свете, а не упивался опасным незнанием. Любой другой, но не Чонин. Какая-то необузданная, неизученная, дикая сторона парня находила в их диковатой дружбе некое удовлетворение и азарт. Будто ребенок следует по стопам зубной феи, пытаясь выяснить ответы на все ее секреты в одиночку. Однако, этот детский азарт продолжался от силы два дня — до тех пор, пока они, рыбача в любимой чониновой речке, не столкнулись плечами из-за неаккуратности; пока приятный терпкий запах, ни с того ни с сего, не ворвался в чувствительный лисий нос, от которого по телу пробежала дрожь и непривычно защекотало внизу живота. Чонин виду не подал, только как дурачок довольно улыбнулся, пока неконтролируемый пушистый хвост сворачивался в спираль. Тогда то и пришло время осознавать, что детские забавы заканчиваются, сгорают до пепла, а на их месте возрождается хоть и не феникс — что-то большее, по скромному омежьему мнению. Да, возможно, только возможно, Чонин долькой невинного сердца начинает чувствовать к старшему настоящую симпатию. Непонятно только — исключительно дружескую и уважительную, или же- — Так как ты считаешь, лисенок? Слыша, как его окликают, парниша поднимает голову, чтобы взглядом остановиться на спине старшего. Мощная, крепкая, и что самое удивительное — с множеством шрамов, украшающих не только спину, но и мускулистые руки и шею. Рыжему они не кажутся какими-то уродливыми или отталкивающими — загадочными, скорее всего. Как, в принципе, и их обладатель. Светлый и приветливый, хоть и окутанный мрачной таинственностью. — Сегодня же полнолуние, так ведь? — переспрашивает старший. — Да, к сожалению… — омега откидывается спиной на дерево, меланхолично глядя на звездное небо. За него никто бороться не будет, это понятно и так, но все равно старуха решила нарядить его в какие-то полупрозрачные традиционные тряпки, жутко вульгарные и слишком открытые; либо принципа ради, или же старческий маразм все же взял верх. — Эй, чего нос повесил? — Ну да, с чего это я… Святая же ночь — все молодые омеги найдут себе пару… «Все, кроме меня.» — хочется закончить Нину. — Ох, лисенок, подожди секунду, я сейчас приду, — беспокоится старший, резво вставая с места. «Снова поучать будет.» — догадывается омега, неосознанно выпрямляясь, оттопыривая уши и… И засматривается на парня в паре шагов перед собой — старший, выжимая брюки от воды, улыбается ему своей яркой, дружелюбной улыбкой, но она далеко не то, что захватило лисье внимание. Мышцы отчетливо бугрятся под необычно бледной кожей, и если еще два дня назад лис скептически изгибал бровь, ведь она, по идее, должна быть загорелой, от долгих путей в далекие земли, сейчас он без задней мысли сравнивает ее с экзотическим мехом снежных барсов. Серебристые волосы, торчащие из-под головного убора, отчасти спадают на брови, сливаясь с цветом глаз, делая и без того необычный профиль лица еще более интересным. Лис, почему-то, кивает сам себе, мысленно соглашаясь — да, перед тобой самый что ни на есть альфа. Парень даже не задумывается, почему вместо того, чтобы отвернуться, смущенно краснея от избытка чужой наготы, он продолжает рассматривать сероволосого, при чем так нагло, абсолютно не скрывая своего интереса. Не отрывает изучающего взгляда даже когда альфа подходит ближе, явно забавляясь от такого поведения младшего. — Ну, лисенок, уже словил связь с потусторонним миром? — легко улыбается он, упирая руки в бока и чуть наклоняясь вперед, так, чтобы его лицо находилось над чониновым, но все еще держа дистанцию. — Ты чего завис? Рыжий не отвечает — несуразный смешок вырывается из груди, а хвост пару раз бьет альфу по лодыжкам. Тот лишь качает головой, и его лицо принимает серьезный вид. Рыжий же сглатывает, чувствуя, как наливаются румянцем щеки, но взгляда не отводит, ведь… А чего это он? — Чонин, у тебя глаза янтарем горят, — как невзначай подмечает альфа. У омеги длинные лисьи уши прижимаются к макушке от неожиданно хриплого голоса; а при одном взгляде на его обладателя, сильного, пахнущего настоящим защитником, альфу, перехватывает дыхание и непривычно быстро стучит в груди сердце. — Знаешь, в тот день, как мы познакомились, я тут же рванул к вашему старейшине, и выведал у него кое-какую информацию. Омега неосознанно переводит взор карамельных глаз на широкую линию плеч, на острые ключицы, а после ведет взгляд на отчетливо проступающие мускулы торса, до тех пор, пока не останавливается на темной полоске волос, уходящих за ткань широких штанов. Кончик рыжего хвоста, словно голодная змея, тут же плотно обвивает крепкую ногу старшего. — Ась?.. — тихо шепчет лис, слегка округляя теперь уже янтарного цвета глаза, нагибаясь вперед всем телом. Альфа тяжело вздыхает, зажмуриваясь, слегка сжимая кулаки. «Началось». Пребывающий в неком трансе Чонин принимает это за приглашение — протягивает свою небольшую ладошку вперед и осторожно ухватывается за руку старшего, большим пальцем потирая сбитые костяшки. Сероволосый резко раскрывает глаза, встречаясь с медовыми глазами, в которых смешинки спрятались, и расслабляется, выдыхая облегченно. — Ты не боишься меня, лисенок? — приятный бархатный голос сладит слух, а крепкая рука, та, за которую не держится чонинова, аккуратно тянется вперед и принимается медленно ласкать лисье ухо, отчего Чонин вот-вот — и заурчит от переизбытка чувств. Так приятно не было еще никогда. В этот момент омеге кажется, что все беды далеко позади, а впереди лишь счастливое будущее, в котором его защищают и лелеют. Он совсем не понимает, что происходит — из головы будто прогнали все ненужные мысли, теперь есть только эти крепкие руки, обволакивающий запах альфы, и улыбка, при взгляде на которую парниша тает, чувствуя, что еще немного, и он растечется по земле цветастой лужицей. Внизу живота все еще странно щекочет, и это чувство порой накатывает особо яркими волнами, отчего Чонин ежится на месте, а из уст против воли вылетает тихий всхлип. Рука, ласкающая ухо, в тот же момент убирается, и рыжий резко раскрывает глаза, протестующе хнычет, невинно смотря на альфу, а тот будто насквозь его прожигает. Взгляд твердый, уверенный и прямо в глаза Чонина направленный — в нем красноватым пламенем играет неземной огонь. Нет, Чонину не показалось, глаза напротив действительно загорелись красным, но это не пугает, даже напротив — затягивает, завораживает, и хочется смотреть и смотреть, утонуть в этом пламене целиком и полностью. — Не бойся, лисенок, большой серый волк не станет тебя есть, — в голосе усмешка, а сильная рука теперь уже покоится на чониновом подбородке. — Только если сам не попросишь. Альфа отстраняется слишком быстро для разморенного ласками Чонина, чтобы пальцами подцепить край тюрбана, потянув его в сторону, оголяя пленительность волос цвета настоящего серебра, но кроме этого и то, чего младшему раннее не доводилось созерцать — пара аккуратных пушистых серых ушей на макушке. Пара волчьих ушей. Кажется, прямо сейчас сердце омеги остановилось. — Беги, — не дает время на раздумья хриплый низкий голос. — Ч-что?.. — выдавливает из себя младший, чувствуя, как пересыхает в горле, как начинают подрагивать собственные уши, как поджимается под ноги лисий хвост и дрожат коленки. — Чонин, когда волк находит свою пару во время кровавой луны… — произносит с надрывом альфа, не отрывая потемневших глаз, в которых с новой мощью полыхают красные искры, от растерянного и ничего не понимающего лиса. — Она становится добычей. Слова альфы пламенным росчерком выжигаются в сознании омеги, и его как будто оглушает на секунду. Он, то ли завороженный, то ли напуганный багровыми отблесками в таких незнакомых, но в то же время родных глазах, перестает дышать, растерянно хлопая глазами (все еще янтарными) и не понимая, отчего его сердце так грозится выпрыгнуть из груди. «Кровавая луна» — где же он читал об этой священной ночи волков?.. Волки. Истинная пара. Кровавая луна. Волчий клан. Будущий вожак стаи. Кристоф- Цепочку мыслей перерубают словно топором. Чонин ощущает, как внезапно все страхи и сомнения враз отпускают его, глядит в серьезное лицо альфы, который все это время пронзительно смотрел на него, сдерживая себя из последних сил и сжимая кулаки до побледневших костяшек. Уровень адреналина резко подскакивает в крови и коленки вновь начинают подрагивать, когда Чонин, вскакивая со своего места, слышит громкий звериный рык волка напротив, а у самого себя в голове — полное яростного восторга лисье щебетание. Чонин взаправду сошел с ума, раз, расплываясь в дикой улыбке, убегает в гущу темного леса, сверкая пятками.