Грязная кровь

Это начинается внезапно. Ветер – холодный, пронизывающий – приходит с запада, и Гермионе отчего-то чудится, что он пахнет Азкабаном. Ерунда, в Азкабане нет резких запахов, а если и есть, как бы они добрались сюда, в Хогвартс? И все-таки Гермиона принюхивается то и дело и вздрагивает, зябко поглаживая ладонями плечи. – Как твое эссе? – интересуется Гарри. Он идет рядом с Гермионой по пустынному коридору, и заметно, что на самом деле ему абсолютно все равно, что там с эссе и как оно продвигается. Гермиона косится на него, начинает было отвечать, а потом встряхивает волосами и сердито говорит: – Какая тебе разница? Как будто ее это задевает, пф! Видно, что-то все же проскальзывает в голосе, потому что Гарри, запнувшись на ровном месте, с толикой обиды поправляет съехавшие с переносицы очки. Он молчит, но Гермиона и сама понимает, что наверняка зря на нем сорвалась, и спешит объясниться: – Все в порядке, просто… Она вздыхает и думает, как бы понятнее объяснить, что творится в ее голове. А сама-то она понимает? Запах налетает вместе с очередным порывом невесть откуда взявшего в помещении ветра. Гермиона морщится, не в силах отделаться от настойчивого желания вдыхать чаще. На плечо ее ложится теплая рука Гарри. – Трудные дни? – с сочувствием спрашивает тот, и требуется время, чтобы понять, что именно он имеет в виду. Раздражение накатывает новой волной. – Что за мания придумывать для менструации нелепые прозвища? – с неким вызовом произносит Гермиона и наблюдает, как лицо Гарри становится цвета спелой вишни. Даже стекла в очках слегка запотевают от этого страшного слова, произнесенного вслух. – Ну… просто… – бормочет Гарри и суетливо убирает руку. Гермиона брезгливо думает, что ему неприятно касаться ее. Будто она заразная. Будто это может передаться через прикосновение – или по воздуху. Вместе с мыслью о воздухе Гермиона снова вдыхает ветер и тут же с силой выдыхает его обратно, говоря: – Все в порядке, Гарри. Просто действительно не идет эссе. Это глупый, никому не нужный разговор. Да и Гарри наверняка хотел бы поговорить о чем-нибудь другом. Может, о Джинни? Может, ему нужен совет? Так или иначе, но дальнейшая беседа не клеится. Гарри еще какое-то время топчется рядом, уныло выспрашивая о том, как Гермиона проводит свободные часы в библиотеке, а Гермионе все чудится тот странный – и даже страшный – сон, который вместе с ветром создает непередаваемую атмосферу. Все настолько живо и осязаемо, что когда Гарри уходит, хочется моментально броситься за ним следом и умолять не оставлять в одиночестве. Гермиона сжимает губы и кулаки и заставляет себя не шевелиться. В коридоре, в дальнем его конце, кто-то появляется, и отзвуки девичьего смеха позволяют немного расслабиться. Гермиона рассеянно всматривается в ползущий навстречу сумрак и поспешно прячется за колонной, когда понимает, что обладательницей звонкого смеха является Лаванда. Она идет под руку с Роном, и тот смеется не менее заливисто, хоть и слегка вынужденно. В другое время Гермиона не преминула бы отметить для себя что-нибудь важное в отношении приятеля, но сейчас ее заботит другое. Эссе о Беллатрикс продвигается из рук вон плохо. После неприятного сна Гермиона опасается заходить в библиотеку лишний раз, а без дополнительного материала написать что-то стоящее не так-то просто. Времени по-прежнему предостаточно, никто никого не торопит, но отчего-то хочется разделаться со всем этим поскорее. Гермиона жалеет, что выбрала именно Беллатрикс. Конечно, ничего не мешает ей изменить героя, в конце концов, насильной раздачи не было и не будет, но… Но мысль писать о ком-то другом кажется… не, кощунственной, нет, однако довольно близкой к этому. И Гермионе не нравится та зависимость, что взялась у нее из ниоткуда. В самом деле, она всего лишь заглянула в камеру. Что за странная, нелепая, никому не нужная одержимость женщиной, которая отбывает справедливое наказание? Нет, Гермиона не лелеет желание высвободить Беллатрикс из Азкабана – как, впрочем, и кого-то другого. Она искренне и твердо убеждена, что уж кто-кто, а эта женщина попала туда абсолютно заслуженно. В общем-то, где-то в глубине души Гермиона даже ловит себя на несвойственном ей злорадстве: Беллатрикс наверняка видит себя героем магического мира, пострадавшим за чистокровные идеалы, которые невыносимые грязнокровки посмели попрать. Интересно, помнит ли она, что ее любимый господин тоже не может похвастаться абсолютной чистотой крови? Непривычная злость закипает у Гермионы в жилах всякий раз, когда она думает о Беллатрикс. Возможно, ее злит собственный страх: чего ей бояться, в самом-то деле? Снов? Даже при всех своих умениях Беллатрикс никогда не выберется из Азкабана, а если вдруг у нее это получится, то дементоры не позволят уйти далеко кому бы то ни было. Уже ночью, в спальне, прислушиваясь к дыханию однокурсниц, Гермиона вертится с боку на бок, не в силах уснуть. Избавиться от мыслей о Беллатрикс совсем непросто, они уходят и возвращаются, назойливые, как комары душной летней ночью. Гермиона ложится на бок и подкладывает ладони под щеку, закрывая глаза. «Спи, – велит она себе, – спи сейчас же!» Будто кто-то ведет ладонью по ее спине: вверх-вниз, вверх-вниз. А потом по плечу и предплечью, и еще раз, и еще… Это не слишком приятное прикосновение, и Гермиона ежится, ускользая от него. Можно было бы наложить заклинание сна до самого утра, но она почему-то не хочет им пользоваться. Словно то, что она изводит себя размышлениями о Беллатрикс, что-то ей дает. И впрямь, некое подобие удовлетворения шевелится под сердцем и никуда не собирается исчезать. Гермионе немного жаль, что она просто не может взять и написать эссе полностью своими словами. Да, конечно, министерство наверняка приветствует подобную свободу мышления, однако Снейп дал четкие указания: не менее семидесяти процентов данных из официальных источников. Это, безусловно, задание для ленивых, к которым Гермиона никогда себя не относила, однако спорить ей пришлось бы не со Снейпом, а с министрами. Сон все еще не собирается приходить, и измученная Гермиона в итоге осторожно выходит из спальни, отчаявшись найти удобное положение в кровати. Что-то смутное тревожит ее, она не может найти объяснение этому состоянию. Может быть, Гарри был прав? Может, вся проблема действительно в ЭТИХ днях? Ох, Мерлин, какая же несусветная глупость! Слабый огонек на конце палочки освещает путь, когда Гермиона идет по пустому темному коридору, сама не зная, куда в итоге хочет попасть. Только не в библиотеку, о, нет! Под ложечкой сосет, и это очень, очень неприятное ощущение. Тягостное, туманное, заманивающее в себя и не позволяющее выбраться. Словно что-то ведет ее к открытым террасам. Благополучно избежав ненужной встречи с проверяющим покой Хогвартса Филчем, Гермиона ежится, останавливаясь возле частых перил: ветер по-прежнему дует с запада и по-прежнему приносит с собой этот легко уловимый запах. Вдохнув его полной грудью, Гермиона отчего-то успокаивается и с просыпающимся интересом принимается всматриваться в налившееся густой чернотой небо. Что она хочет там увидеть? Вряд ли что-то определенное. Скорее… Совсем некстати на ум снова приходит сон, который давно уже следует забыть, как ничего не значащий. Гнев потихоньку просыпается где-то внутри, трогает когтистыми лапками, и Гермиона понятия не имеет, злится ли она на саму себя или же… Вдалеке блестит молния, и почти сразу доносится глухой раскат грома. От неожиданности Гермиона подпрыгивает и роняет палочку. Та катится, не даваясь обратно в руки, приходится едва ли не бежать за ней. А когда Гермиона выпрямляется и снова смотрит на небо, то поначалу не может понять, что же такое движется там, на горизонте. Такое странно знакомое, такое… Ветер налетает со всей силы, сбивает с ног, Гермиона пятится и падает, снова теряя палочку, на этот раз - окончательно, и отчаянно хватает ртом воздух с примесью Азкабана. Надо закричать, надо позвать на помощь! Неужели никто не видит, никто не слышит, не чувствует?! Гермиона силится подняться, но ветер снова и снова опрокидывает ее назад, а стремительно приближающиеся дементоры явно преследуют кого-то, кто летит лишь чуть-чуть быстрее них.