Грязная кровь

Гермиона приходит в себя резко, будто кто-то включил свет в ее голове. И этот свет ослепляет, заставляет жмуриться и судорожно вдыхать. Следом появляются звуки. Нетипичные, непривычные. Конское ржание, странная речь откуда-то справа… И запахи. Гермиона готова поклясться, что никогда в своей жизни такого не ощущала. Запахи бьют в нос, корежат его, пробираются внутрь и сворачиваются ужом в желудке. И нет, это не приятные ароматы, совсем нет. По сравнению с ними из любой помойки веет «Шанелью». Когда Гермиона, наконец, открывает глаза, то ее больше нет. Как такое возможно?! Вот ее руки – но не ее. Ее ноги – но не ее. Ее тело, но… На ней доспехи. Это она осознает сразу и как-то легко. А потом сознание вдруг отшатывается куда-то назад, Гермиону сносит, и она оказывается как бы позади собственных глаз, ощущая себя в теле и одновременно нет. То, что она больше не может управлять конечностями, осознается, когда правая рука поднимается, а Гермиона только видит ее, но не чувствует. – Сэр Томас! – слышится рядом, и голова поворачивается сама, а взгляд останавливается на маленьком толстеньком человечке в непривычной одежде. Гермиона вспоминает, что видела подобные в старинных книгах. Это что, какой-то маскарад? – Сэр Томас! – повторяет толстячок. – Ведьму доставили. Так, она, значит, сэр Томас. То, что ее явно видят не как Гермиону Грейнджер, воспринимается почти нормально. О перемещениях в другие тела она знает, да, неожиданно, что такое случилось с ней, но… Все поправимо, ведь так? Рано или поздно она обязательно вернется в библиотеку Хогвартса, где… Гермиона начинает нервничать. То есть, ее собственное тело осталось там?! В руках безумной Беллатрикс? Ох, Мерлин… Дыхание сбивается, сердце учащает бег. Каким-то неведомым образом Гермиона понимает, что ее волнение передается этому сэру Томасу, в тело которого она переместилась. Так, получается, она все же может влиять на него? Если не управлять непосредственно, то хотя бы так! Уже очень хорошо! Кроме того, судя по всему, в ее тело никто не подселился, а значит, никаких лишних контактов с безумной ведьмой из Азкабана. Немного приободрившись, Гермиона заставляет себя не думать о Беллатрикс – в конце концов, что толку той с упавшей в обморок студентки? – и вместе с Томасом принимается крутить головой и осматриваться. На маскарад или карнавал не очень-то и похоже. Все какое-то… слишком тщательное, что ли. Гермиона продолжает смотреть глазами сэра Томаса и отмечать детали, которые обычно не присутствуют на увеселительных мероприятиях. Вот, например, эээ… разбросанные на земле кишки?? Хорошо, что запахи больше не ощущаются отчего-то, почему-то кажется, что они были бы очень сильными. Или брызги крови на стене дома… вроде бы крови. В любом случае, какие-то коричневые брызги. Очень грязные лица у людей, грязные и изможденные в основном, будто вокруг сэра Томаса собрались крестьяне, живущие крайне бедно. Дома одноэтажные, покосившиеся, стекол нет, кое-где нет и дверей. Под ногами – густо замешанная грязь. Чем-то напоминает средневековье, то, каким его себе представляет Гермиона. Может, тут снимают фильм? Но камер не видно. Да и людей в современной одежде тоже. Гермионе немного не по себе. Она вдруг очень и очень отчетливо осознает, что заперта здесь, в чьей-то голове, и если сам по себе этот факт, конечно, неприятен, но хотя бы выносим, то вот мысли о том, что может случиться дальше… А если она тут застрянет навсегда? Она даже управлять этим сэром Томасом не может, она будто в кабине поезда, причем поезд движется сам, она просто смотрит в окно. Очень сомнительное развлечение. Да и окружение… Могло ли быть так, что она в дополнение ко всему еще и во времени переместилась?! Гермиона старается размышлять хладнокровно и не поддаваться панике. Ведь она все еще ведьма, а значит, может попробовать… И она пробует. Выкрикивает в пустоту чужой головы все заклинания, какие может вспомнить. Тщетно. Ничего не происходит. Сэр Томас неспешно бродит из стороны в сторону и что-то говорит, голос его эхом носится вокруг Гермионы и заставляет ее ежиться. А потом появляется она. Ведьма. В клетке со стальными частыми прутьями, со связанными руками и завязанными грязной тряпкой глазами. У нее сальные светлые волосы, нечесаными прядями спускающиеся по спине. Она сидит и не шевелится, прямая, с расправленными плечами, случается с пойманными ведьмами, опасается увидеть то, чего видеть не желает совершенно. Сэр Томас и Гермиона подходят к клетке, отпирают дверцу, хватают рукой в железной перчатке ведьму под локоть и вытаскивают наружу, бросая наземь. Толпа вокруг оживленно кричит, чего-то требует. Наверняка смерти. – Угомонитесь! – зычно кидает сэр Томас, распрямляясь. – Эта женщина до завтрашнего дня под моей защитой. Жизнь ее будет оборвана, но точно в срок, не ранее. Ничего вы не добьетесь сей момент, лучше расходитесь по домам. Толпа немного стихает. Сэр Томас возвышается над ней, будто великан, и откуда-то Гермионе становится известно, что он – рыцарь, и прибыл сюда именно для расправы над ведьмой. Информация приходит извне, и нет в том ничего удивительного, уж после перемещения в чужое тело да еще и, судя по всему, во времени… – Извольте помочь, – суетится рядом толстячок, но сэр Томас отпихивает его прочь. – Сам справлюсь, – он недоволен, это отражается некими разноцветными искрами, вспыхивающими рядом с Гермионой. Она пытается от них отмахнуться, но они роятся рядом до тех пор, пока сэр Томас, волочащий за собой безмолвную ведьму – жива ли та?! – не оказывается в темном помещении без окон. Там повсюду горят свечи, воск с них капает на стол, на пол, везде, куда придется. Должно быть жарко, но Гермиона по-прежнему не ощущает ничего, кроме собственных эмоций. Сэр Томас швыряет ведьму к дальней стене. Стаскивает перчатки, кладет их на стол – очень аккуратно. Стоит, словно раздумывает над чем-то. Затем подходит к ведьме. – Что, родная, – говорит он совершенно не с той интонацией, какая подошла бы к этому слову, – попалась мне все же? Он стаскивает тряпку с глаз ведьмы, хватает ее за подбородок и заставляет поднять голову. И в этот момент Гермиону накрывает вихрем, от которого не сбежать, не укрыться. Она ловит чужой взгляд и увязает в нем, как в самом топком из болот. Чужие воспоминания вбуравливаются под кожу. Они были вместе когда-то, ведьма и рыцарь Томас. Счастливые или нет, но сколько-то мгновений Господь им отпустил. А после развел, ибо не судьба добру и злу быть вместе. – Дурная кровь в тебе так и бродит, – продолжает сэр Томас, пока Гермиона пытается справиться с натиском его памяти. – Говорил тебе: уходи, улетай, беги, чтобы за моря-океаны, чтобы никто не нашел, я особенно. Ведь не отпущу тебя, знаешь же. Ведьма улыбается. У нее желтоватые зубы и маленькая щербинка между передними верхними резцами. Гермионе кажется, что она видит веснушки на ее щеках, но это, скорее всего, снова воспоминания Томаса. – Я бежала быстро, мой милый Томми, – голос у ведьмы хрипловатый. – Но грязной воде не течь так же быстро, как чистой родниковой, так ведь? Гермиона прижимает ладони к лицу и нервно хихикает. И здесь? Грязная кровь, чистая кровь… Да сколько же можно?! А воспоминания приливают снова, и теперь они смущают. Гермиона видит ведьму обнаженной, бесстыдно раскинувшей ноги. Груди у нее белые, с большими коричневатыми сосками. Слева на животе – большое родимое пятно. Руки сэра Томаса бродят по женскому телу, задевают, гладят, ласкают, пальцами забираются внутрь, и Гермиону перетряхивает от всего увиденного. Нет в этом ничего возбуждающего, особенно, если подумать, что скоро один из любовников убьет второго. – Отпустишь, может? – вкрадчиво шепчет ведьма тем временем. – Скажешь, что околдовала тебя. А чтобы поверили, так и впрямь морок могу наложить. Отпусти, слышишь… Отпусти… И она вдруг приподнимается резко и прижимается губами к губам сэра Томаса, а не успевшая охнуть Гермиона тонет в оказавшихся совсем рядом ведьминских глазах, а после застывает, когда узнает в них ту, кого совсем не ожидала здесь увидеть. Так не бывает, не может быть… Но вот же оно! И в каком виде!.. Беллатрикс. Она внутри той ведьмы, что завтра будет казнена. Здесь, сейчас, пока Гермиона заперта в теле сэра Томаса, Беллатрикс беснуется напротив и моментально затихает, едва понимает, на кого смотрит. Гермиона видит ее маленькую фигурку в чужих глазах и чувствует, как непонятно откуда взявшееся уверенное понимание накрывает горячей волной. Это их первая встреча. Когда-то давно, много веков назад, их душам суждено было переплестись: сначала в любви, а затем – в ненависти. И снова виной всему грязная кровь, вот только бежала она тогда по другим жилам. И такая во всем этом ирония, такой немыслимый поворот, что Гермиона принимается сначала хихикать, а потом и хохотать во весь голос, пока сэр Томас самозабвенно целует ту, чью жизнь он вскоре собственноручно оборвет. Гермиона хохочет, захлебываясь чужими воспоминаниями – о прошлом, о настоящем, о будущем – и не замечает, как они становятся ее воспоминаниями: врываются под кожу, распарывают ее, раскраивают, чтобы потом сшить заново толстыми грубыми нитками. А она-то думала, гадала, что же тянет ее так к этой безумной ведьме, что манит… Она открывает глаза уже в своем теле. Продолжая смеяться непослушными губами, силится подняться, почти позабыв, как это делать. Безумная магия все еще держит ее где-то там, в середине веков, когда сама она называла другого человека грязнокровкой. Когда сама разжигала костры ненависти. Навстречу ее смеху несется чужой, и где-то на середине они сталкиваются, а затем с шумом валятся на пол. И вкрадчивый голос Беллатрикс слышится в наступившей тишине из сумрака: – А ты ведь сожгла меня тогда, девочка. И стояла, смотрела, как я горю. Гермиона видит образ сожженной ведьмы в своей голове так четко, словно это и впрямь происходило с ней, а не с сэром Томасом. И не успевает подумать перед тем, как ответить: – Должно быть, ты заслужила это. А потом мстительно добавляет: – Грязнокровка.