Глубоко в тебе

Он редко запоминал свои сны и редко о них думал. Бывало, они сами преследовали его с особой упорностью, либо нежеланные лица, которые он мечтал забыть, смазанными тенями маячили перед глазами, напоминая ему о страшных поступках прошлого. Его руки были по локоть в крови, и ему было в чем покаяться и за что просить у господа прощения, но Дазай никогда не позволял себе смотреть на лица людей, чьи жизни собирался отнять. Впрочем, те и сами неплохо справлялись с этой задачей, навсегда превращаясь в призраков, запертых в его сознании. Те, кого он упрямо пытался забыть, принимали разные облики и преследовали его каждую ночь, жаждая довести до безумия своего палача. Тихий звук будильника вырвал его из дремы. Из-под вороха подушек и одеял высунулась худощавая бледная рука, покрытая паутиной шрамов, и раздраженно ударила по механической кнопке. Комната уже заполнилась мягким солнечным светом, за открытым окном щебетали птицы, скрипели шины машин и свистел ветер. Дазай перевернулся на другой бок, завернувшись в одеяло, словно в кокон. Если и дальше прикидываться спящим, кто знает, может… — Я знаю, что ты проснулся. Он приоткрыл опухшие глаза, сбросил одеяло и сел сгорбившись. Накахара молча глядел на его ноги, зарытые в высоком ворсе белого ковра, длинные пальцы рук, которые тот, мрачно скрестив, о чем-то раздумывал, а затем поднял голову с кривой ухмылкой на губах. Оба смотрели на его отражение в зеркале напротив. Первый с отвращением, второй — с любопытством и задумчивостью. — Нравится? — Ты переоцениваешь мою неприязнь к тебе, — спокойно ответил Накахара, угрюмо разглядывая следы удушья на шее напарника. Несмотря на яркий свет в спальне, в подсознании Дазая царил настоящий мрак. Окна и двери огромного особняка были наглухо закрыты и днем, и ночью. Комнаты и узкие коридоры, способные свести с ума любого непрошеного гостя, едва освещали тусклые желтоватые лампы, покрытые пылью и паутиной. Картины сверлили спину незнакомца враждебным взглядом, либо зловеще ухмылялись. Порой что-то мерзкое и жуткое ползало внутри бордовых стен, жалобно скулило, рычало, силилось вырваться из своего плена, круша и превращая в пыль кирпичи. Ветер свистел между щелями и дырами, старые доски и лестницы, изъеденные термитами, скрипели под ногами, по потолкам; в кромешной темноте ловко перемещалось нечто, искусно передвигая человеческими конечностями и неестественно большой головой. Лишь под утро, изнеможенный, полностью выбившийся из сил после долгого исследования недружелюбного особняка, Накахара свалился в кресло и задремал, положив голову на подлокотник красного винтажного кресла. Дазай тем временем поднялся, но тут же, скривившись от боли, резко упал обратно в кровать. Чуя поднял голову и потер ноющие виски. — Не хочешь сегодня взять выходной? Уверен, после всего, что босс с тобой сделал вчера, он спустит тебе с рук небольшое самовольство. — Я сам решу, что мне делать, — грубо ответил Дазай, вновь поднявшись с кровати. За весь путь от спальни до ванной комнаты он не пошатнулся ни разу, однако от внимательного взгляда Накахары не ускользнула тень боли, мелькнувшая на мгновение на его лице. — Знаешь… — он потер синяки под глазами и снова уткнулся лбом в мягкий подлокотник. Щенок, о присутствии которого он напрочь забыл, принялся облизывать его пальцы и радостно вилять хвостом, — всегда ненавидел в тебе эту черту. С самого детства. Стоит нам сблизиться на шаг, как ты в ужасе отбегаешь на три. Неужели я так страшен? Дазай усмехнулся, продолжая намыливать голову шампунем. Своего нагого тела он больше не стеснялся. После вчерашней ночи прятать ему было нечего. Оба долго молчали. Один, подперев голову рукой, мрачно разглядывал пса, снующего вокруг кресла, второй, прикрыв глаза, стоял под струей едва теплой воды, обхватив себя руками. Прошлой ночью он пытался обдумать свои следующие шаги, однако в голове перемешались все мысли. Он не мог заснуть из-за боли и долго ворочался во сне, но из-за Накахары, застрявшего в его подсознании, гордость не позволяла издать даже тихий стон. Заснул он лишь под утро и проснулся уставшим, разбитым, как и после всякой ночи с Мори Огаем. Однако приятно было на этот раз, открыв глаза, увидеть родной и привычный потолок своего убежища, а не отталкивающие мрачные фрески в спальне Огая, на которые он часто глазел, до крови сжимая кулаки. — Возвращайся в кровать. Тебе ведь тяжело стоять, — сказал Чуя, смирившись, что уже не получит ответа на свой вопрос. Дазай медленно поднял голову, словно его собеседник стоял напротив, отключил воду и, накинув халат на мокрое тело, прошел на кухню, оставляя за собой мокрые следы на кафеле. — Если я скажу, что не хочу слушать твой голос, ты заткнешься? — спросил он, тяжело облокотившись боком о мраморную столешницу. Накахара, досадливо кусая губы, молча наблюдал, как он достает чашку едва заметно дрожащей рукой, заваривает кофе и садится за стол, пытаясь сохранять невозмутимость на лице. — Нет. Пока я тут, мне, знаешь ли, очень важно, чтобы ты не помер от переутомления или полученных травм. Ведь кто знает, что потом станет со мной, — произнес он, слишком хорошо зная упрямый характер своего напарника. Чем больше проявляешь о нем заботы, тем больше он станет упрямиться и делать все в точности наоборот. — А-а-а, — с улыбкой протянул Осаму. — Теперь-то узнаю Чую Накахару. Можешь и впредь оставаться таким, м? А то твоя внезапная участливость здорово настораживала. Чуя резко поднялся с кресла и, заложив руки за спину, принялся расхаживать по комнате, в который раз разглядывая странный и жутковатый интерьер. Ночь в этом месте походила на кошмар. С самого вечера и вплоть до рассвета кто-то скребся в дверь, издавал странные звуки, полустоны и крики. Что-то странное ползало за размякшими стенами, толкало их, пытаясь прорваться внутрь, а не добившись успеха, принималось визжать так громко, что закладывало уши. Всю ночь скрипели закрытые ставни и свистел ветер, образы картин на стенах стремительно сменялись одна за другой, а порой резко падали вниз, заставляя Накахару настороженно вскакивать с кушетки. Так и не сомкнув глаз до самого утра, он распахнул пыльные деревянные ставни и долго сидел на подоконнике, слушая шум волн, бьющихся о серые скалы. — Может, хотя бы обработаешь свои раны? Твоя спина похожа на кусок фарша, — произнес он, водя большим пальцем по узорам на рукояти ножа. Волны стали выше, взволнованнее, и несколько холодных капель долетело до третьего этажа особняка, обдав морской водой его плечо и шею. Накахара свесил ногу с окна, задумчиво разглядывая хмурое небо. Интересно, бывают ли тут дожди, молнии и гром? Идет ли снег? Как работает это место? Как выглядело бы его собственное подсознание? Чуя любил комфорт, просторные и светлые помещения, а еще тачки и байки. Половину его подсознания занимали бы огромные гаражи, а оставшуюся часть уютный пентхаус с огромным бассейном и редкой коллекцией вин и сигарет. Точно. Он никогда не запер бы себя в самовозведенном аду, как делал это Дазай, словно за что-то наказывая себя. — О, нет… — протянул Осаму, вырвав его из раздумий. — Снова этот тон. — Мне надоело играть с тобой во взаимную неприязнь, — ответил Чуя, призадумавшись на миг, умрет ли он, если спрыгнет с третьего этажа прямо на заостренные скалы под окном. — Надоело говорить с тобой, как с врагом, и делать вид, что мне все равно. Мы оба знаем, что это не так. — Ты… — начал было Дазай, отодвинув чашку с кофе, но напарник перебил его. — Мы знакомы много лет. Будь твоя ненависть ко мне настоящей, ты бы не приходил ко мне на выручку так много раз. Не тащил бы полумертвого на спине и не прикрывал бы собой перед боссом. Если бы моя ненависть была искренней, ничто не помешало бы мне в один миг свернуть тебе шею, — закончил Чуя, потирая затекшие за ночь на неудобной кушетке плечи. — После всего увиденного и после всего, что случилось за эти два дня, я наконец могу твердо заявить, что устал притворяться равнодушным. И твой ебучий сарказм, эта сраная маска безразличия и напускной веселости просто выводят меня из себя. Я не слепой и вижу твои раны. Чувствую, как тебе, блять, больно. Поэтому… просто прекрати эту игру и займись своим телом. Я уйду в поле, если ты не хочешь, чтобы я смотрел, как ты… Чуя вдруг вздрогнул, услышав звон стекла. Дазай столь крепко сжал в руке стакан, отчего тот лопнул, впившись осколками в его ладонь, горячий кофе растекся по столешнице и начал медленно стекать на белые пижамные брюки. Дазай, не шевелясь, словно превратившись в каменное изваяние, не моргая смотрел куда-то в сторону, с каждой секундой все сильнее смыкая ладонь с застрявшими в ней осколками. — Осаму! — Надоело, говоришь?.. — прошептал он, растянув губы в неестественной, отталкивающей ухмылке. — Значит, чтобы ты проникся жалостью ко мне, всего-то надо было позволить боссу трахнуть себя у тебя на глазах? Чего ж ты сразу не сказал? Может, в следующий раз обеспечить тебя билетом в первом ряду? Или… тебе, скорее, по душе присоединиться? Ты мог бы взять меня прямо на том огромном столе. Или выебать на полу возле камина. Ковер в кабинете босса отменный. Ничем не хуже кровати. А еще я неплохо умею сосать члены. Приноровился за годы. Тебе бы понравилось. Чуя ошарашенно слушал его слова, поражаясь тому, насколько не в себе этот парень. Насколько нездорово его восприятие элементарной заботы и как переиначиваются слова в этом сломанном, извращенном разуме. В заботе он видит жалость и издевку. В попытке помочь — слабость. В хорошем отношении желание телесной связи. Неужели все это результат «особого» воспитания Мори Огая? Накахара спрыгнул с окна и крепко потер переносицу, вновь с ужасом вспоминая день их первой встречи. Все последующие годы, злосчастную проваленную миссию и страх на лице Осаму, когда босс велел ему оставить их наедине. Что же делал с ним этот мудак на протяжении всех этих лет? Почему он всегда ходил избитый и покалеченный? Едва сходили одни синяки, как на их месте появлялись другие. Почему он никогда не задумывался, насколько неправильным был его взгляд. Эта вечная пустота в них и полное безразличие. Разве так должны выглядеть глаза ребенка? Даже мертвец не смотрит настолько отрешенно. Но ведь и сам Чуя в ту пору был слишком юн, чтобы обременяться столь взрослыми думами. Прежде его, скорее, подхлестывал дух соперничества, скрытное желание подружиться и узнать поближе. Как-никак напарник такой же член семьи, с которым проводишь большую часть времени и в руки которого вверяешь свою жизнь. И Чуя покривил бы душой, солгав, что не ждал этой встречи. Однако нежелание Дазая идти на контакт, надменный, издевательский тон, колючие шутки, всегда метящие прямо в цель, и отталкивающее поведение вскоре принесли свои плоды. Как он и хотел, Чуя отдалился, проникшись к нему неприязнью. А все, что делал Дазай, как и его внешний вид, укоренилось в мыслях Накахары как что-то привычное и обыденное. При очередном конфликте и перебранке он все списывал на дурной характер напарника. Синяки и переломы? Кто его знает, как проводит свой досуг этот психопат. И вот, нынче вспоминая каждый из этих эпизодов, Чуе казалось, словно кто-то с огромной высоты бросает кирпичи на его голову. Разве это не его промах? Можно простить ему детскую глупость и наивность, но почему, даже повзрослев, он оставался безучастным? Что мешало схватить его за руку, усадить в кресло и поговорить? Что мешало подавить гордость и, проглотив все прошлые обиды, продолжать настаивать? Ведь Дазай, как выяснилось вчера, куда мягче и покладистее. Все же поддается напору. Но не сам ли Чуя создал себе образ монстра и причину ненавидеть его? — Я сделаю вид, что ничего из этого не слышал. Займись своими ранами, — Накахара спустился на первый этаж и распахнул входные двери. Сладкий аромат цветов запершил в носу, а легкий ветер принялся трепать его волосы. Пес выбежал наружу и, вывалив язык, едва ли не подпрыгивая от радости, бросился вниз по тропинке, хватая по пути бабочек и комаров. Чуя вышел следом, морщась от яркого солнца, и захлопнул за собой тяжелые черные двери. Дазай тем временем, поджав губы, громко отодвинул стул и, поднявшись, встал напротив раковины. Больше получаса он стоял неподвижно, разглядывая алую кровь, стекающую вместе с водой с его ладони. На его бледном лице появлялся то злой оскал, то нервная ухмылка, то ненависть. — Сделает вид, что ничего не слышал? — засмеялся он истерично. — Какое благородство! Развернувшись, он резко провел рукой по столешнице, сбросив на пол всю посуду и кухонные принадлежности. Раздался громкий звук бьющегося стекла, осколки разлетелись по всему полу, металлические миски закатились под стол и стулья. Музыка, игравшая у кого-то из соседей этажом выше, внезапно остановилась, и затихли все голоса. Дазай гневно сжимал край столешницы окровавленными пальцами и крупно дрожал от бессильной злости, которой не мог дать выхода. — Убью… — прошипел он, сжав челюсти. — Убью сразу, как вытащу из своей головы… Чуя, опустив руки в карманы, лениво брел по узенькой землянистой тропе, порой отмахиваясь от мелкой мошкары, летавшей над головой. Мопс бежал впереди, хватая и нюхая все, что попадалось ему. Судя по тому, каким счастливым он выглядел, пес никогда не покидал стен особняка. Осаму, вероятно, счел ненужным выгуливать воображаемое животное. Накахара прихватил зубами сигарету, остановился и вскинул голову, разглядывая ясное небо. Он все еще не понимал, как устроен этот мир и каким тренировкам подвергал его Мори, чтобы Дазай научился давать отпор эсперам, пытающимся закрасться в его разум. Определенно, это заняло у него не одну неделю и даже не месяц. Осаму на его вопрос, пытался ли кто прежде прорваться в его разум, увильнул от ответа, но Чуя был уверен, что попыток было немало, иначе не было бы и причин создать в голове нечто столь страшное, огромное и грандиозное. Все эти тени, апатично снующие по коридорам, крики, мольбы, руки, тянущиеся из стен, громкие стоны и визги, словно кто-то пытает их без устали, вовсе не походили на жертв, убитых его напарником, а скорее, на незваных гостей, попавших в ловушку. Он раздумывал об этом всю ночь и под утро пришел к выводу, что есть доля истины в его догадке. Все эти люди, эсперы, превратились с годами в безликие тени, а он был одним из новых узников, против воли угодившим в ловушку. Осаму, словно паук, расставлял для врагов сети, умело ловил их, точно насекомых, и, медленно лишая рассудка, удерживал внутри годами, стирая грань между выдумкой и реальностью. Только вот, будучи искусным ловцом, он не знал, как выпускать пойманные игрушки на волю, да и нужды, скорее, не было. — Но дизайн мог бы придумать и получше, — буркнул он, выдохнув облако дыма. Дазай сказал, что может менять все по своему желанию, однако привычки всегда берут свое. Он мог сделать небо красным или черным, однако стоило на секунду потерять контроль, как все возвращалось к исходному голубому, более привычному разуму. Кто вообще в здравом уме согласится на подобное? Чуя считал свой разум личным пространством. Территорией, куда ступать не имела права ни одна живая душа. Но каково же это годами жить с соседями и засыпать с мыслью, что в любой момент может начаться новая шахматная партия? Каким пыткам подвергал его Мори с самого детства, чтобы добиться успеха? Какие секреты мафии доверил ему, раз вынудил прибегнуть к столь нещадному способу их защиты? Накахара сел под тенью дерева, завел руки за голову и прикрыл глаза, напряженно жуя фильтр сигареты. Все это сейчас неважно. Для начала он должен выбраться, а для этого необходимо отыскать пацана. Только вот, у кого спрашивать, куда и кому его продали, раз этого не знал даже Осаму? Выше него стоял только Мори Огай, а тот вряд ли поделится информацией по старой дружбе. — Значит, надо найти сестру, — заключил он, почесывая пса за ухом. Возможно, она и сама ищет с ними встречи, так как у каждого есть то, что нужно другому. Если они отыщут и освободят мальчишку, тот вызволит его из этого ада. Но согласится ли Осаму? Даже прекрасно понимая, что это единственный выход, он может заупрямиться. Просто так, беспричинно, из-за своего дерьмового характера. Он вполне мог ответить: «С чего бы мне тебе помогать? Рано или поздно ты станешь такой же безвольной тенью, как и все застрявшие тут до тебя». И будет чертовки прав. Оставалось лишь полагаться на неприязнь напарника к нему и острое желание скорее избавиться от его компании.

***

— …Смотрю, ты времени зря не терял, — Чуя присвистнул, увидев погром на кухне. Дазай смерил его холодным взглядом через зеркало и продолжил молча перематывать руку бинтами. Накахара упал в красное пыльное кресло и закинул ногу на ногу. — Как насчет того, чтобы позавтракать? А, погоди-ка, уже время обеда. Осаму усмехнулся и покачал головой. — Все не оставляешь попыток меня разозлить? — Не знал, что проявление заботы так тебя сердит. Неужто привычнее, когда об тебя тушат окурки? — Для меня привычнее жить с тобой порознь и видеться только на заданиях. — Боюсь, сейчас мы не в том положении, чтобы избегать друг друга, — ответил Чуя, мрачно разглядывая глубокие порезы от осколков на его ладонях. — Хочешь, чтобы я отстал от тебя, подними свою тощую задницу и приготовь что-нибудь. Иначе… — он развел руками, — буду доставать тебя разговорами. Например, можем обсудить прекрасный дизайн этого особняка. Особенно мне понравилась спальня в стиле барокко и жуткие купидончики, пытавшиеся меня подстрелить из лука. К слову, сколько бы я ни бродил прошлой ночью по коридорам, так и не нашел эту комнату. Полагаю, пространство внутри куда больше, чем кажется снаружи. Наверное, поэтому у тебя не было времени придумать мебель поудобнее, от которой наутро не ломит шею. Я мог бы подкинуть тебе несколько идей… —Ладно, — раздраженно отмахнулся Дазай. — Не знаю, что на этот раз взбрело в твою больную голову, но раз ты настаиваешь на том, чтобы я пообедал… ладно. — Прекрасно! — Накахара улыбнулся, однако через минуту, стоило напарнику открыть дверь холодильника, как улыбка медленно сползла с его лица. Внутри было совершенно пусто, не считая трех банок пива и разрезанного пополам заплесневевшего манго. Дазай поскреб голову и пожал плечами. — О-о… Не судьба. — Чем ты питался все это время?.. — Я не люблю тратить время на готовку, — ответил он, хлопнув дверью холодильника. — Проще заказать доставку или перекусить где-нибудь. К тому же дома я бываю редко. Чуя подпер голову рукой, задумчиво постукивая указательным пальцем по щеке. Если подумать, Дазай и правда большую часть времени проводил на работе, либо в долгих отъездах по поручению босса. Это могли быть как три дня, так и месяц, а едва вернувшись, он тут же отправлялся выполнять новое задание. Конечно, и сам Чуя не сидел без дела, но он не являлся правой рукой босса, что снимало с его плеч огромный груз ответственности. Он на дух не переносил все эти заумные игры, интриги и заговоры, в отличие от напарника, которому не было равных в искусстве обмана, массовых хитросплетениях и коварстве. Вероятно, именно выработавшаяся с годами привычка вынуждала его все время держать лицо, говорить этим жутко раздражающим снисходиельным тоном, сдержанно улыбаться, либо отвешивать саркастичные, ядовитые шутки. Интересно, какой он все-таки без этих масок? — А знаешь, что? — Накахара звонко щелкнул пальцами. — Сегодня как раз проходит ярмарка на фермерском рынке. Как насчет съездить туда? — Чего? — лицо Дазая удивленно вытянулось. — Фермерская ярмарка? Тебе сколько лет? Еще скажи, что у тебя своя тележка на двух колесиках и хозяйственная сумка в клеточку, — он расхохотался, но, заметив мрачный настрой Накахары, резко замолк. — Эй, скажи что-нибудь… — Я не люблю покупную еду, это раз, — Чуя согнул один палец, скучающе мотая круги вокруг кресла. — На ярмарке можно найти много полезного, это два. И да, у меня своя тележка на двух колесиках, в которой триста десять лошадиных сил, — Дазай закатил глаза, Накахара же, заметив этот жест, чему-то улыбнулся. — Иногда готовка здорово расслабляет. Лучше любой выпивки и сна. Поверь, тебе понравится.

***

Дазай не любил шумные места, предпочитая им укромные и немноголюдные забегаловки с тусклым желтоватым освещением, тихой спокойной музыкой и безразличным барменом. В таких местах никому нет дела до другого, каждый приходит посидеть в тишине и поразмыслить, медленно смакуя вкус спиртного. В свободные часы Дазай катался в другой конец города, в небольшой бар, где вот уже четыре года за барной стойкой его неизменно встречал один и тот же бармен. Рослый бородатый мужчина средних лет, угрюмый и немногословный. Он никогда не задавал вопросов, не пытался давать советов и лезть в душу. За четыре года знакомства бармен лишь единожды налил ему любимого бренди по собственной инициативе, а на удивленный взгляд Дазая пожал плечами и отошел от барной стойки, потирая стакан. Осаму плохо помнил тот день, но выглядел он, видимо, одиноко и жалко. И вот, рассеянно бредя между плотной толпой, под ярким палящим солнцем, окруженный гвалтом, смехом и детским плачем, он хотел снова оказаться в другом конце города, занять любимый столик в углу и, прикрыв глаза, слушать джаз, наслаждаясь выпивкой. Все люди на ярмарке казались ему слишком шумными, говорливыми и активными. Со всех сторон доносились крики, продавцы зазывали покупателей, кто-то тащил тележки с продовольствием по узким рядам, а кто-то нес клетки с живыми курами. Деревянные и железные лавки ломились от разнообразия разных товаров: мясных, рыбных, бобовых, овощных, молочных, сырных, табачных и даже алкогольных. Ниже тянулись лавки с кондитерскими изделиями, домашней выпечкой, полуфабрикатами, вкусовыми и бакалейными товарами. Кто-то загружал в фуру мешки с мукой, кто-то считал цыплят, деловито осматривая их со всех сторон, кто-то, перегнувшись через лавку, протягивал ложку с медом, настырно предлагая попробовать его на вкус. От всех запахов, суеты и голосов у Дазая голова пошла кругом. Он отошел в сторону и прислонился к дереву, в замешательстве потирая лоб. — Я умер и попал в ад?.. — Не драматизируй, — засмеялся Чуя. — Первый раз у меня была такая же реакция, когда меня привела Кое-сан. На деле, продукты здесь высшего качества и самые свежие. Настырность продавцов можно оправдать тем, что непроданный товар, скорее всего, испортится. — Кое-сан водила тебя в такие места? — изумился Дазай. — Та самая Кое Озаки, которую я знаю? — Чему ты так удивляешься? — Накахара, почувствовав зябкий холод, опустился на колено перед камином и, взяв кочергу, принялся выскребать старую золу и пепел. — Раньше мы часто готовили вместе по выходным, а перед этим отправлялись на ярмарку и закупались всем необходимым. У тебя слишком предвзятое мнение о ней. — Мнение о человеке формируется не за один день. — То же самое можно сказать о каждом из нас. Но ты понятия не имеешь, чем занимаются люди и как ведут себя за закрытыми дверями. А в мафии любая привязанность признак слабости. Вот и сложи два и два. — Нормально ли, что ты делишься со мной такими подробностями? — усмехнулся Дазай, прислонившись спиной к кленовому дереву и сложив на груди руки. — А что тут такого? Побежишь докладывать боссу, что Кое Озаки готовит по выходным и разгуливает с корзиной на ярмарке? — Думаю… теперь эта информация бесполезна. А вот лет десять назад добавила бы перчинки в ваши будни. Чуя вскинул голову, замерев на миг с кочергой в руке. — Это что, зависть в твоем голосе? Дазай выпрямился, застигнутый врасплох. Конечно, он завидовал. Почему кому-то достается заботливая Кое Озаки, а кому-то жестокий деспотичный босс мафии? Почему один заслуживает любви, а второй — побои за малейшую провинность? — Говори, что нужно купить, — ответил он уставшим голосом. — Я не хочу торчать тут вечность. Чуя, вспомнив о его ранах, поморщился, словно они были на его теле, а не чужом. После той ночи он не мог воспринимать Осаму как прежде. Что-то необратимо изменилось в его отношении к нему. Конечно, на многие моменты из прошлого пролился свет, но было что-то еще. Что-то недосказанное и личное между ними. Кое как-то сказала, что мужчины не умеют говорить по душам и понимают только язык силы. В детстве высказывание наставницы показалось Чуе странным и бессмысленным, и лишь спустя годы он понял его истинный смысл. Не сосчитать, как много раз они спасали жизни друг другу. Как много раз безрассудно бросались под огонь и вражеские атаки, ни на секунду не сомневаясь, что один прикроет другого. Но почему, как только появилась необходимость сесть за стол и поговорить по душам, они предпочли трусливо разбежаться по углам? Почему, видя, как его напарник меняется на глазах, он не наступил своей мальчишеской гордости на горло и не спросил, пока еще было не поздно, — что с тобой происходит, все ли у тебя хорошо, почему ты снова побит и весь в синяках? Ведь так просто. Всего пара вопросов, которые могли бы изменить их жизнь. А теперь, примерив единожды личину монстра, Дазай переменился, что, вероятно, и не помнит себя другого. — Ты заснул там, что ли? — бросил он нетерпеливо и вновь прижался к дереву, пропуская вперед повозку с саке. — А? Да-а… — Чуя рассеянно поскреб шею и снова застыл с поленьями в руках, чувствуя сожаление и легкую горечь утраты. — Пройди в третий ряд. К овощной лавке. Я скажу, что нужно взять. — Мне еще и готовить потом придется? — спросил он на удивление беззлобно, с толикой апатии. — Никакой жалости к покалеченному напарнику. Накахара удивленно приподнял бровь. — Впервые слышу, как ты жалуешься. — Голос в голове воспринимается немного иначе. Куда проще, когда не видишь лица собеседника. Только вот выгляжу я, наверное, как психопат, разглагольствуя с самим собой. Чуя поджег сухие ветки и стряхнул пыль с ладоней. — Не будь я тут заперт, приготовил бы тебе сразу несколько блюд. Я в этом чертовски хорош. — А еще чертовски скромен, — улыбнулся Дазай, протискиваясь сквозь толпу. Сняв черный пиджак, он перекинул его через руку и подвернул рукава белой рубашки. Спустя некоторое время ему стало казаться, что он наконец растворился в этой разномастной толпе. Никому не было до него дела, разве что порой самые назойливые и нагловатые продавцы окликали его, хватали за запястье и протягивали товары. — Ты думал над планом, как вытащить тебя из моей головы? — спросил он, протиснувшись мимо крупной женщины с детской коляской. — Боже, ты можешь расслабиться хотя бы на полчаса? — Чуя открыл ставни и распахнул окна. Черный густой дым резво взмыл вверх к потолку. Сырые дрова громко потрескивали в огне, и мелкие искры полетели наружу. Он отодвинул ногой некогда красный выцветший коврик и открыл запертые двери. Те поддались нехотя, с громким скрипом, царапая пол, и дым повалил в разные стороны. Накахара потер заслезившиеся глаза и упал в кресло, обмахиваясь ладонью. — Есть у меня одна идея, но не уверен, что сработает. — Отыскать сестру пацана и предложить ей сделку? — хмыкнул Дазай. Засунув наушник в ухо, он встал возле прилавка с медом, по привычке пристально разглядывая лица прохожих и считывая их жесты. Женщина с коляской остановилась по середине дороги и, протянув руку, брезгливо схватила с прилавка свежевыпотрошенную рыбу. Люди, идущие позади, принялись ворчливо обходить ее стороной, а кто-то не преминул сделать замечание. Началась словесная перебранка, и зеваки, проходящие мимо, заметно сбавили шаг. — Именно, — кивнул он, обмахиваясь самодельным веером из старой газеты. Мопс с тяжелым вздохом лег возле его ног и спрятал морду между лап, время от времени чихая от дыма. — Ты не учел одну немаловажную деталь. При прошлой встрече я сломал ей пальцы. — Об этом я подумал в первую очередь. Но сейчас на кону стоит жизнь ее брата. Уверен, она закроет глаза на такую мелочь. К слову… — Помолчи немного, — перебил его Дазай, махнув рукой, чем вызвал вздох возмущения у Накахары. — Думаю, сейчас они подерутся. — Кто?.. — заметив двух женщин у рыбного прилавка, обменивающихся взаимными оскорблениями, Чуя потер лоб и вздохнул. — Серьезно, Осаму? — …Свежий, — раздался заискивающий голос пасечника над ухом. Дазай рассеянно посмотрел на мужчину, затем на медовые соты, и банки, бережно расставленные по прилавку. — Только присмотрись, парень! Соты закупорены восковыми крышечками. А это высший гарант качества. Или тебе нужен забрус? У меня все есть. — Да, да-а… — равнодушно бросил Дазай. — Упакуйте… вот ту банку. Пасечник, расплывшись в улыбке, взялся за дело, Осаму же, сложив на груди руки, продолжил наблюдать за женщинами, вцепившимися в волосы друг другу. — И это правая рука босса… — А ты думал, я сутками хожу в деловом костюме и решаю дела мафии… — он замолк на полуслове, заметив в толпе бледное лицо девушки. Та держалась чуть позади, прижимая к груди перевязанными пальцами пакеты с овощами. Под голубой шелковой рубашкой можно было разглядеть обмотанную бинтами шею и мелкие порезы на лице, оставленные винтажными осколками в церкви. — Мне все больше нравится это место, — промурлыкал Дазай, медленно обходя прилавок с другой стороны. — Нам крупно повезло. Не навреди ей, — предостерег Чуя, заметив резкую смену настроения напарника. Осаму тем временем, смешавшись с толпой, обошел несколько цветастых палаток, заставленных плетеными корзинами, специями и чаями, деревянные тележки с высокими металлическими бидонами, полными молока, и оказался позади скопища людей. Кто-то громко свистел и улюлюкал, кто-то пытался безуспешно разнять дерущихся, а кто-то, суетно спасая товары, разразился бранной речью. Дазай незаметно подкрался к девушке со спины, но едва он протянул руку, как пасечник громко окликнул его. — Юноша? А как же мед? — Блять! — гаркнул Чуя. Девушка резко обернулась и ахнула в ужасе, побледнев столь сильно, отчего ее лицо приняло болезненный вид. Пакеты выпали из ее рук, и купленные овощи рассыпались по земле, а спустя мгновение она исчезла, вызвав всеобщее негодование и восторг. Дазай криво улыбнулся и, медленно сжав протянутую руку в кулак, принялся разглядывать людей и предметы вокруг, неподвижно застыв на месте. Как он и ожидал, спустя всего пару секунд кто-то испуганно вскрикнул, грубо оттолкнутый в сторону, прилавок со сладостями опасно покачнулся и несколько кексов упали на траву. Осаму мигом сорвался с места, ловко отслеживая следы беглянки. Грубо отталкивая людей и перепрыгивая через разложенные на земле товары, он бежал вперед, ни на миг не упуская ее из виду, что было крайне нелегкой задачей из-за неприятной способности девчонки. — Налево! — закричал Чуя, заметив неестественно всколыхнувшиеся лианы возле палаток. Дазай сердито отпихнул в сторону бородатого мужчину, неторопливо плетущегося по главной дороге в обнимку со свежеиспеченными багетами. Едва не свалившись в аквариум с рыбами, он громко выругался и пригрозил ему кулаком. — Быстрее! Она снова повернула налево! — Не приказывай мне! — огрызнулся Дазай, порядком запыхавшийся от длительной погони с препятствиями. Он едва мог припомнить, когда столько бегал в последний раз. Его работа в мафии требовала умственной нагрузки, а не физической. Мысленно он пожалел, что напарник заперт в его голове и не может помочь, обладая столь чудовищной силой. Будь он тут, погоня закончилась бы, едва успев начаться. Впрочем, будь девчонка более собранной и менее напуганной, скрылась бы без проблем, однако она совершала одну оплошность за другой, позволяя без проблем выслеживать себя. Дазай гнался за ней минут десять, пятнадцать, но всякий раз хватался за пустоту и приходил в ярость. Он запыхался и вспотел, а незажившие раны быстро дали о себе знать, пропитав кровью бинты на его спине и руках. Люди удивленно глядели ему вслед, в испуге отпрыгивали в сторону, краем глаза разглядев кобуру у него на поясе, либо прижимались спинами к лавкам с товарами, боясь повредить свои покупки. — Куда она делась?! — Дазай выбежал из последнего ряда на отрытую поляну и согнулся, тяжело и часто вздыхая. — Здесь мы ее точно не найдем, — мрачно бросил Чуя, разглядывая пустую местность. — Возвращайся обратно. Тут ее территория. Осаму выпрямился, но, не успев сделать и шагу, застыл, почувствовав холодное лезвие у горла. — Давно не виделись, ублюдок. Дазай опустил глаза и негромко хохотнул, заметив, как мелко дрожит ее рука, державшая нож. — Что смешного?! — закричала она, придя в ярость. — Я могу в любой момент перерезать тебе глотку! — Для того, кто собирается отнять жизнь, ты выглядишь слишком напуганной. А любая секунда промедления приводит к сомнениям, — насмешливо прошептал он. — Интересно, как много раз сомневался ты? — зло бросила она. — Боюсь, сомнения в моем случае — непозволительная роскошь, — Дазай отвел лезвие ножа от своего горла и повернулся, апатично заведя руки за спину. — Поздоровались. А теперь давай перейдем к делу.