Игра в обратном отсчете

      Солнце, пробивавшееся сквозь щели между шторами, казалось назойливым и неуместным. Маринетт открыла глаза и тут же зажмурилась от резкой боли в висках. Бессонная ночь давала о себе знать.              Ее взгляд упал на портрет, прислоненный к стене напротив кровати. При дневном свете он выглядел еще более реально. Художник уловил не просто ее черты, а нечто глубже — усталость в уголках губ, легкую напряженность в плечах. Это было похоже на послание от кого-то, кто наблюдал за ней из теней, видя все ее слабости.              В этот момент на прикроватном столике завибрировал телефон. Сообщение от незнакомого номера.              Надеюсь, вчерашний вечер не испугал тебя. Хотел бы увидеться снова. Хотя бы как друг.       Н.              Маринетт сжала телефон в руке. Друг. Слово звучало так просто и безопасно, контрастируя с хаосом в ее голове. Она все еще чувствовала на своей коже прикосновение Адриана — сначала нежное, а потом резко оборвавшееся.              Почти сразу же пришло новое уведомление. На этот раз — электронное письмо. От Адриана. Текст был сухим и безличным, как постановление суда.              Мадам Дюпен-Чен, в связи с изменением моего рабочего графика нашу утреннюю встречу приходится отменить. Прошу вас в срочном порядке предоставить полные финансовые отчеты «Ла Вье» за последние шесть месяцев, включая детализацию всех текущих расходов и доходов. Ожидаю документы к 12:00 сегодняшнего дня.       С уважением, Адриан Агрест.       Генеральный директор «Агрест Холдинг»              Она перечитала письмо еще раз. Мадам Дюпен-Чен. С уважением. Ни намека на вчерашнюю ночь, на книгу, на тот момент в номере, когда дыхание смешалось, а сердца бешено колотились в унисон.              Он не просто отступал. Он возводил между ними стену. Высокую, холодную и абсолютно гладкую, без единой зацепки. Все их хрупкое перемирие, длившееся один короткий вечер, было растоптано этим единственным письмом.              Маринетт откинулась на подушки, глядя в потолок. В горле стоял ком. Она чувствовала себя глупо. Глупо, что на секунду поверила в то, что между ними еще возможно что-то, кроме войны. Глупо, что его подарок — та самая книга, которая тронула ее до глубины души, — мог что-то значить.              Она потянулась к ноутбуку. Теперь ей предстояло собрать в кучу все цифры, которые доказывали хрупкость ее мечты, и отправить их человеку, который методично эту мечту разрушал. Игра снова поменяла правила. И на этот раз Адриан играл без всякой жалости.              Отправка отчетов заняла больше времени, чем она думала. Пришлось звонить бухгалтеру, который, конечно, ничего не успел подготовить с утра. К полудню Маринетт чувствовала себя выжатой лимоном. Она механически собрала вещи, вызвала такси и поехала в аэропорт, почти не глядя в окно.              Они вышли из прохладного лобби отеля на влажный лондонский тротуар. Адриан поймал взгляд таксиста и жестом показал, чтобы тот подъехал.       Её взгляд упал на молодого человека, прислонившегося к стене здания напротив. Высокий, рыжеволосый, в руках он держал изящный букет.              Увидев ее, он улыбнулся — не широко и навязчиво, а сдержанно и тепло — и сделал шаг навстречу.              Адриан, заметив ее замешательство, проследил за ее взглядом. Его пальцы, лежавшие на ручке двери такси, непроизвольно сжались.              — Маринетт, — произнес Натаниэль, останавливаясь перед ней на почтительном расстоянии. Его голос был мягким, бархатным. — Я надеялся, что смогу еще тебя застать. Прости за наглость, я спросил на ресепшене... Хотел просто оставить для тебя цветы. С прошедшим днём рождения.              Он протянул букет. Маринетт машинально взяла его. Розы пахли летом и чем-то незнакомым, но приятным.              — Натаниэль... Спасибо. Это... неожиданно.              — В хорошем смысле, надеюсь? — он снова улыбнулся, и в его глазах вспыхнули веселые искорки. Он на мгновение перевел взгляд на Адриана, стоящего как изваяние, оценил его с головы до ног беглым, но профессиональным взглядом художника, и так же легко вернул внимание к Маринетт. — Я не буду тебя задерживать. Просто хотел, чтобы у тебя осталось что-то красивое от этого дня. До свидания, Маринетт.              Он кивнул ей, потом — с чисто деловой вежливостью — Адриану, развернулся и ушел, не оглядываясь, растворившись в утренней толпе.              Маринетт стояла, держа в руках цветы, и смотрела ему вслед. На ее лице было смесью смущения и какой-то странной, забытой нежности.              Щелчок открывающейся двери такси вернул ее к реальности. Адриан уже сидел внутри. Его лицо было абсолютно бесстрастным.              — Садись, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом. — Мы опаздываем.              Она села, поставив букет на сиденье между ними, словно гремучую змею. Такси тронулось. Адриан уставился в окно, но видел не улицы Лондона, а этот улыбающийся рыжий силуэт и ее растерянное, смущенное лицо. Он сжал кулаки так, что кости побелели. Он не проронил ни слова. Но в тишине салона его молчание было громче любого крика.              В зале вылета она разделились. Адриан стоял у стойки регистрации, беседуя с кем-то по телефону. Он бросил на нее короткий, ничего не выражающий взгляд и тут же отвернулся, продолжая разговор.              Они зарегистрировались молча, прошли контроль молча, сели в самолет — и снова молча. На этот раз он даже не сделал вид, что предлагает ей помощь с сумкой.              Когда самолет набрал высоту и ремень безопасности можно было отстегнуть, Адриан достал планшет и погрузился в изучение графиков. Его поза была красноречивее любых слов: «Не беспокоить. Ведутся важные переговоры с миром, и вы в него не входите».              Маринетт уставилась в иллюминатор на проплывающие внизу облака. Тишина в салоне бизнес-класса была оглушительной. Она ловила себя на том, что краем глаза следит за его рукой, лежащей на столике. За рукой, что вчера так нежно касалась ее лица.              Она сделала глубокий вдох. Слишком поздно вспоминать об этом.              — Адриан, — тихо произнесла она, нарушая молчание.              Он не отреагировал, будто не услышал.              — Адриан, — повторила она чуть громче. — Нам нужно поговорить.              Он медленно, с преувеличенным терпением поднял на нее взгляд. В его зеленых глазах не было ни злости, ни насмешки. Только пустота.              — Я занят, Маринетт. У меня горят сроки по лондонскому проекту. Если это не о бизнесе — отложим.              — Это о вчерашнем дне. О твоем письме.              — Все, что нужно было обсудить, я уже изложил в письме, — он вернулся к планшету. — Документы я получил. Спасибо.              Разговор был окончен. Он снова надел на себя маску безразличия, и пробиться сквозь нее было невозможно.              Маринетт откинулась на спинку кресла, чувствуя, как жар обиды разливается по щекам. Она закрыла глаза, и перед ней всплыло совсем другое воспоминание.              Им было тринадцать и четырнадцать. Пыльный чердак особняка Агрестов пах тайной и старой древесиной. Солнечный луч пробивался сквозь слуховое окно, освещая кружащуюся в воздухе пыль.              Адриан, с серьезным видом не по годам, развернул перед ней лист бумаги, испещренный его угловатым почерком.              — Это оно. Правила нашей главной игры. Ты готова дать клятву? — спросил он, пытаясь казаться суровым, но в его глазах прыгали озорные чертики.       Маринетт, едва сдерживая смех, кивнула.       — Готова. Выкладывай.              — Хорошо. — Он выпрямился и прочел с пафосом: — Маринетт Дюпен-Чен, ты клянешься, что всегда будешь моим единственным самым главным соперником? Что никогда не сдашься и не предашь наши правила?              — Клянусь! — с энтузиазмом ответила она.              — И что эта игра не закончится, пока… — он запнулся, ища нужное слово, — пока один из нас не сдастся.              — А ты? — подняла бровь Маринетт.              Вместо ответа он быстро наклонился и чмокнул ее в щеку. От неожиданности она ахнула, и ее лицо залилось румянцем.              — И я клянусь, — прошептал он, улыбаясь во весь рот. — Игра началась. Навсегда.              Резкий стук колес о взлетную полосу заставил ее вздрогнуть. Она открыла глаза. Самолет уже шел на посадку в Париже.              Адриан аккуратно складывал планшет в портфель. Его профиль был напряженным и отстраненным.              Маринетт смотрела на него и понимала: их детская игра давно закончилась. Теперь шла взрослая война. И проигрывал в ней, кажется, кто-то третий — тот мальчик с чердака и та девочка, которая верила в вечные клятвы. Они оба проигрывали, даже не заметив, когда именно.              Самолет приземлился с мягким толчком. Адриан первым поднялся с кресла, достал ее сумку с полки и молча протянул ей, не встречаясь глазами.              — Спасибо, — пробормотала Маринетт.              Он кивнул, уже доставая телефон, и пошел к выходу, быстро растворившись в потоке пассажиров. Она осталась стоять у кресла, чувствуя себя забытым зонтиком.              Прохождение паспортного контроля и получение багажа прошли в тумане. Когда она вышла в зал прилета, ее сразу же окликнули.              — Мари!              Алья стояла у стойки, энергично махая рукой. Увидев подругу, ее улыбка сменилась выражением тревоги.              — Боже, ты выглядишь так, будто тебя переехало тем самым такси, которое я пыталась поймать перед выходом. Пришлось брать свою. Что случилось?              — Все, — устало ответила Маринетт, плюхаясь на сиденье машины, которую Алья, наконец, поймала. — Абсолютно все.              Пока они выезжали из аэропорта, Маринетт закрыла глаза. Давление прошедшего дня, бессонная ночь и ледяной прием Адриана давили на нее тяжелым грузом.              — Ну? — мягко спросила Алья, маневрируя в поток машин. — Он снова что-то выкинул? Устроил сцену в самолете?              — Хотела бы я, — горько усмехнулась Маринетт. — Хуже. Он делал вид, что меня не существует.              И она рассказала. Сначала сдержанно, потом, по мере повествования, слова полились рекой. Она рассказала про подаренную книгу, которая тронула ее до глубины души. Про его приход в номер, тот момент нежности, который оборвался так внезапно. Про портрет и записку от «Н». И про то, как сегодня утром он превратился в ледяную статую, а в самолете отгородился от нее непробиваемой стеной.              Алья слушала, не перебивая, лишь изредка покачивая головой. Когда Маринетт замолчала, в машине повисла тишина, нарушаемая лишь шумом мотора.              — Так, давай разберем по полочкам, — наконец сказала Алья. — Адриан, который методично уничтожает твой бизнес, был в шаге от того, чтобы поцеловать тебя, а ты — его. Потом появляется талантливый и, судя по всему, романтичный художник, который влюблен в тебя если не с первого взгляда, то уж точно с первой картины, и ты ему... ответила?              — Я не знаю, что я сделала! — взорвалась Маринетт. — Все было так запутанно! С Адрианом — одна боль и сплошные шипы. А с Натаниэлем... все просто. Ясно. Он не играет в игры, красиво ухаживает.              — Мари, дорогая, — Алья бросила на нее быстрый, полный сочувствия взгляд. — Ты не в жопе. Ты в эпицентре греческой трагедии. С хорами и всем таким.              Маринетт бессильно опустила голову на подголовник.              — И что мне теперь делать? Он сегодня прислал официальное письмо. Ультиматум. Пока мы были в Лондоне, вышел весь срок, который дали в банке.              — Погоди, погоди. Отставить панику про бизнес, с ним придумаем — Алья мягко парировала. — Сначала разберись с этим, — она показала пальцем на грудь Маринетт. — Ты не знаешь, что чувствуешь. Хорошо. Тогда ответь на один вопрос. Прямо сейчас, не думая. Закрой глаза.              Маринетт послушно закрыла.              — Кого ты видишь? — тихо спросила Алья. — Не о ком ты думаешь. А именно кого ты видишь перед собой?              За веками Маринетт проплывали образы. Уставшее лицо Адриана в самолете. Его пустой взгляд. Потом — его улыбка много лет назад, на том самом чердаке. А потом... другое лицо. Рыжеволосое, с теплыми глазами и мягкой улыбкой. Натаниэль.              Она резко открыла глаза.              — Ну? — подняла бровь Алья.              — Я не знаю, — прошептала Маринетт, и в ее голосе снова зазвучала растерянность. — Я вижу их обоих.              Алья тяжело вздохнула, глядя на дорогу.              — Ну, что ж. Тогда, подруга, пристегнись покрепче. Похоже, впереди у нас очень неприятная дорога.              Машина Альи притормозила у входа в «Ла Вье».              — Ты уверена, что тебе не нужно составить компанию? — спросила Алья, с беспокойством глядя на подругу. — Мы можем заварить чай, разобрать поставки...              — Нет-нет, — Маринетт уже открывала дверь. — Спасибо, но мне нужно проверить счета и... — Она замолчала, увидев официальный конверт с логотипом банка «Делакруа», торчащий из почтового ящика. У нее похолодело внутри.              Сердце бешено заколотилось, пока она дрожащими руками вскрывала конверт. Официальное уведомление. Банк воспользовался своим правом и продал долг «Ла Вье» компании «Агрест Холдинг». Она стояла как вкопанная, не в силах оторвать взгляд от этих строк. Сорок восемь часов истекли, пока она летала в Лондон и разбиралась со своими чувствами. Война была проиграна, даже не успев по-настоящему начаться. Адриан теперь ее главный кредитор.              В этот момент телефон завибрировал. На экране горело имя «Адриан».              — Алло? — выдавила она, и голос прозвучал хрипло.              — Мадам Дюпен-Чен, — его тон был гладким и безличным. — Полагаю, вы уже в курсе изменений. Мне требуется ваше присутствие в моем офисе. Как можно скорее.              Через сорок минут она сидела в его кабинете, сжимая в руках злополучное письмо из банка.              — Поздравляю, — сухо начала она, не в силах сдержать дрожь в голосе. — Вы добились своего. Вы теперь мой хозяин.              Он сидел за своим массивным столом, его лицо было невозмутимым.              — Я — ваш основной кредитор, — поправил он ее. — И ситуация с «Ла Вье» требует немедленных действий. Убытки продолжают расти. Поэтому я вношу коррективы. У вас есть 24 часа. До завтрашнего дня, 18:00, чтобы принять мое первоначальное предложение о выкупе. Полном выкупе. В противном случае, я буду вынужден инициировать процедуру банкротства.              Маринетт онемела. Он не просто выкупил долг. Он использовал это как рычаг, чтобы добиться того, с чего начинал — полного контроля над ее рестораном.              — Двадцать четыре часа? — прошептала она. — Это... Это даже нереально! Это просто месть! Мог бы хотя бы несколько дней дать!              — Это необходимость, — парировал он. — Как новый кредитор, я имею право принимать решения, обеспечивающие возврат моих инвестиций. Ваше текущее управление, как показывают цифры, с этой задачей не справляется.              — Адриан, — голос ее дрогнул. Она попыталась апеллировать к тому, что было между ними. К Лондону. — Мы же... Вчера... Неужели все это ничего не значит? Мы можем поговорить?              Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал абсолютно непроницаемым.              — Все личные вопросы, — произнес он ледяным тоном, — были исчерпаны в Лондоне. Я предлагаю сосредоточиться на бизнесе. У вас есть 24 часа.              Он повернулся к монитору. Разговор был окончен.              Вернувшись в «Ла Вье», Маринетт в отчаянии рассказала Але о новом ультиматуме.              — Двадцать четыре часа... — Алья покачала головой. — Это невозможно. Ни один банк не одобрит кредит так быстро, даже если бы у нас был залог.              В этот момент телефон Маринетт завибрировал. Сообщение от Натаниэля.              Маринетт, мне стало известно о некоторых... трудностях с вашим рестораном. Прошу, не принимайте это как вмешательство. Но если вам нужна финансовая помощь, чтобы сохранить свое дело, я буду счастлив помочь. Рассматривайте это как инвестицию в талант. Н.              Маринетт показала телефон Але. Та свистнула.              — Ну что ж, — сказала Алья. — Похоже, у тебя появился выбор. Принять помощь от рыцаря на белом коне... или сдаться дракону.              Маринетт смотрела на сообщение. Простое решение. Чек от Натаниэля решил бы все ее проблемы. Но он пришел бы с шлейфом обязательств и чувства вины. И это навсегда изменило бы баланс в их зарождающихся отношениях.              Оставшись одна в опустевшем ресторане, Маринетт перечитывала сообщение Натаниэля. Каждое слово казалось одновременно спасательным кругом и капканом.              «...я буду счастлив помочь. Рассматривайте это как инвестицию в талант.»              Она представила, как передает Адриану пачку денег от другого мужчины. Как его надменное выражение лица сменяется сначала изумлением, а затем — ледяной яростью. Мысль об этом была на удивление приятной.              Но затем она представила другое: их с Натаниэлем первую ссору. Его случайную фразу: «Я же вложил в твой ресторан столько денег». И свое собственное чувство, что она больше не имеет права голоса, потому что ее независимость была куплена.              Телефон снова завибрировал. Новое сообщение от Натаниэля.              Прости за настойчивость. Я в Париже. Может, просто выпьем кофе? Без разговоров о бизнесе. Обещаю.              Она смотрела на экран, чувствуя, как ее сопротивление тает. Ей так хотелось простоты. Хотелось говорить о искусстве, о книгах, о чем угодно, кроме долгов и ультиматумов. Хотелось видеть перед собой человека, который смотрел на нее с обожанием, а не с холодной расчетливостью.              «Хорошо. «Ля Претти Розе» на набережной. Через час.» — отправила она ответ быстрее, чем успела передумать.              Кафе было уютным и совершенно не похожим на ее повседневную жизнь. Когда она вошла, Натаниэль уже ждал за столиком у окна. Увидев ее, он улыбнулся — теплой, непринужденной улыбкой.              — Я рад, что ты пришла, — сказал он, когда она села. — Без портретов, без цветов. Просто кофе.              Он был прав. Он не стал давить на нее, не заводил разговоров о деньгах. Он рассказывал о новой выставке в Центре Помпиду, смешил ее историями о чудаковатых клиентах, заказывающих портреты своих котов. Это было так легко. Воздушно. Как глоток свежего воздуха после долгого удушья.              — Знаешь, — сказал он, когда они заканчивали кофе, — я всегда восхищался твоей силой. Тем, как ты построила все это сама.              Его слова были бальзамом на ее израненное самолюбие.              — Спасибо, — прошептала она. — Иногда мне кажется, что этой силы уже не осталось. Как бы я не убила то, что осталось от мамы.              — Она есть, — он мягко коснулся ее руки, лежавшей на столе. — Я вижу ее. И я хочу помочь ей остаться.              Он наклонился немного ближе. Его взгляд был ласковым, полным понимания.              — Дай мне помочь тебе, Маринетт. Позволь быть тем, кто подставит плечо, а не тем, кто ставит палки в колеса.              Он двигался медленно, давая ей время отстраниться. Его губы были так близко. Это был шанс. Шанс на чистый старт, на жизнь без постоянной борьбы, на человека, который видел в ней не соперника, а женщину.              Но в тот миг, когда его дыхание коснулось ее губ, перед ее внутренним взором всплыло другое лицо. Не злое, не холодное. А то, каким оно было много лет назад на пыльном чердаке — озорное, преданное, смотрящее на нее как на самого главного человека в своей вселенной. И зеленые глаза того мальчика смотрели на нее сейчас с таким укором и болью, что она физически почувствовала укол в сердце.              Она резко отстранилась, вставая так поспешно, что чуть не опрокинула стул.              — Прости. Я не могу.              — Маринетт, подожди...              Но она уже шла к выходу, не оглядываясь, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы. Она бежала не от Натаниэля. Она бежала от простого выбора. Потому что ее сердце, вопреки всякому здравому смыслу, уже давно сделало свой выбор. И этот выбор был сложным, болезненным и совершенно безнадежным.              Она бродила по вечерним улицам, пока ноги сами не принесли ее к «Ла Вье». Ресторан был темным и безмолвным. Она зашла внутрь, не включая свет, и опустилась на стул за ближайшим столиком. В тишине слышалось лишь равномерное гудение холодильника.              Она достала телефон. Палец сам потянулся к номеру Адриана, но она вовремя остановилась. Что она могла ему сказать? «Прости, что не дала поцеловать себя другому?» Это звучало бы нелепо.              Вместо этого она написала Алье короткое: «Я в ресторане. Со мной все в порядке». Почти сразу пришел ответ: «Я в баре через дорогу. Тот, что с зеленой вывеской. Иди ко мне, если захочешь поговорить».              Маринетт не хотелось ни с кем говорить. Но и оставаться одной с своими мыслями стало невыносимо. Через десять минут она уже толкала тяжелую дверь бара.              Бар был полупустым. И первое, что она увидела, войдя, — это Адриан. Он сидел у стойки, сгорбившись над стаканом с темно-янтарным виски. Рядом с ним, отхлебывая пиво, сидел Нино.              Маринетт замерла у входа, но было уже поздно отступать. Нино заметил ее первым и махнул рукой. Адриан медленно повернул голову. Его взгляд был мутным от алкоголя, но, встретившись с ее глазами, на мгновение прояснился и стал колючим. Он тут же отвернулся и сделал большой глоток.              — Мари! — Нино поспешно спустился с барного стула. — Присоединяйся к нам. Вернее, ко мне. Наш друг здесь, кажется, не в самом разговорчивом настроении.              Она нехотя подошла и села на стул рядом с Нино, так, чтобы он был между ней и Адрианом.              — Что случилось? — тихо спросила она Нино. — Он редко так...              — Да я сам не очень понял, — пожал плечами Нино, понизив голос. — Сижу себе спокойно, пью пивко, смотрю матч. И тут он является, садится рядом и начинает уничтожать виски, как будто это вода. Я спросил, в чем дело, а он... — Нино кивнул в сторону Адриана, который мрачно созерцал свой стакан.              — Он послал ей портрет, — вдруг глухо произнес Адриан, не поворачиваясь к ним. — Написал «Твой вечный поклонник». Знаешь, что это значит, Нино?              Он наконец повернулся. Его лицо было искажено горькой усмешкой. Он будто бы не видел девушку, сидящую буквально в полутора метрах.              — Это значит, что какой-то... случайный тип, — он выдохнул это слово с презрением, — увидел ее. Настоящую. Уставшую, беззащитную. И вместо того чтобы воспользоваться слабостью... он создал красоту. А я? — Он с силой поставил стакан на стойку. — Я что делаю? Ломаю двери, отключаю поставщиков. Как будто мы все еще те дети в саду, и я могу просто отобрать ее куклу, чтобы она на меня посмотрела.              Он говорил с такой неожиданной, сырой болью, что у Маринетт перехватило дыхание.              Они на школьной вечеринке, им по шестнадцать. Музыка грохочет, все танцуют. Она смеется, пытаясь повторить за кем-то дурацкое движение. Какой-то парень из параллельного класса, привлеченный ее смехом, подходит и начинает танцевать с ней. Ей весело.              И вдруг железная хватка на ее запястье. Адриан, бледный от ярости, грубо оттягивает ее в сторону, в пустующий коридор.              — Ты с ним пришла? — его голос сдавлен, глаза горят.              — А тебе какое дело? — она пытается вырваться, но он держит крепко. — Это не по правилам нашей «игры»? Танцевать запрещено?              — Правила поменялись, — рычит он.              Он целует ее — жестко, почти по-зверски, заявляя права. Она сначала сопротивляется, шокированная и злая, но потом ее тело на мгновение откликается, прежде чем разум снова включается. Она с силой отталкивает его.       — Нет, Адриан, — она сбивчиво дышит, проводя тыльной стороной ладони по губам. — Не так. Не через силу. Я — не трофей в твоей игре.              В баре повисла тишина. Адриан смотрел в свой стакан, его плечи были напряжены.              — Я всегда слишком поздно понимал, — тихо, почти с сожалением, сказал он. — Что сила — не в том, чтобы отнимать. А в том, чтобы заслужить. И теперь кто-то другой это понял вместо меня.              Он допил виски, с трудом слез с табурета и, не глядя на них, направился к выходу, слегка пошатываясь.              Маринетт сидела, не в силах пошевелиться, сжимая в руке салфетку. Она впервые за долгое время увидела не бизнесмена, не врага, а того самого мальчишку, который так и не научился говорить о своих чувствах, предпочитая действовать грубой силой. И впервые она поняла, что за всей этой жестокостью скрывалась не ненависть, а отчаянная, неумная и совсем не детская ревность.              Маринетт еще долго сидела в баре после ухода Адриана, бесцельно вращая в руках стакан с водой, которую ей налил заботливый Нино. Алья, вернувшись из туалета, пыталась поддержать подругу, но получалось плохо. Слова Адриана, его пьяное, горькое признание, эхом отдавались в ее голове.              «Я всегда слишком поздно понимал... И теперь кто-то другой это понял вместо меня».              Он видел в Натаниэле соперника. И не в деловом, а в личном. И этот факт заставлял ее сердце биться чаще, смешивая горечь со странной, запретной надеждой.              Нино, видя ее состояние, в конце концов отвез ее домой, тактично не задавая лишних вопросов. Но дома было не лучше. Слишком тихо, слишком пусто. Мысли продолжали свой бег по кругу.              Она не могла уснуть. Восемнадцать часов. У нее оставалось всего восемнадцать часов, чтобы принять решение, которое определит всю ее дальнейшую жизнь.              Около полуночи она снова оказалась в «Ла Вье». Ей нужно было быть там, в сердце своей борьбы, чтобы думать.              Она включила лишь дежурный свет над стойкой бара, окутавший зал в мягкий полумрак. Села за свой обычный столик и достала из сумки старую, потрепанную фотографию. На ней была она, лет десяти, и ее мама, Сабина, на фоне только что открывшегося, еще пахнущего свежей краской ресторана. Мама смотрела на камеру с безграничной гордостью и любовью.              «Ла Вье» был не просто бизнесом. Это была любовь ее матери, ее наследие, ее дом.              Она представила, как передает ключи Адриану. Как его люди вынесут эту фотографию, перекрасят стены, изменят меню. Как дух Сабины навсегда покинет это место. Комок в горле сдавил так, что стало трудно дышать.              Затем она представила другой вариант. Чек от Натаниэля. Его благодарную улыбку. И ту невидимую нить обязательств, которая протянется между ними и навсегда изменит их отношения. Она будет обязана ему. Всегда. И каждый их спор, каждое недопонимание будет отравлено этой мыслью: «А ведь он спас твое дело».              Она не могла принять ни один из этих вариантов. Не потому, что они были плохими. А потому, что оба требовали от нее капитуляции. Капитуляции своей гордости, своей независимости, самой себя.              Она подошла к стойке, взяла блокнот и ручку. Она писала долго, тщательно подбирая слова, несколько раз перечеркивая и начиная заново.              Письмо Натаниэлю далось проще всего.              Дорогой Натаниэль,        Спасибо за твое предложение. И за кофе. Ты не представляешь, как важна была для меня эта капля нормальности в моем хаосе. Ты — лучик света, искренний и добрый. Но мой хаос — это моя война. И мне нужно закончить ее самой. По-своему. Надеюсь, ты поймешь.       С благодарностью,       Маринетт              Она отправила его, почувствовав странное облегчение. Путь наименьшего сопротивления был закрыт.              Затем она открыла новый лист. Письмо Адриану.              Адриан,       Ты дал мне 24 часа. Мой ответ — нет.              Она на мгновение остановилась, глядя на эти два слова. Они звучали так же твердо и окончательно, как и тогда, в его кабинете.              Ты хочешь играть в бизнес? Хочешь войны? Хорошо. Но знай, это уже не та игра, в которую мы клялись играть в детстве. Ты своими руками ее похоронил. Ты перешел грань, от которой нет пути назад. С завтрашнего дня — никаких правил. Только война.       Маринетт              Она перечитала текст, потом резко нажала «отправить». Сердце колотилось где-то в горле. Она только что сожгла все мосты. Подожгла пороховую бочку под их и так шаткими отношениями.              Она вышла на ночную улицу, захлопнув за собой тяжелую дверь. Прохладный воздух обжег легкие. Она подняла голову и посмотрела на звезды, почти невидимые в свете городских огней.              Страх ушел. Его место заняла холодная, кристально чистая решимость. Она не знала, как именно, но она будет бороться. За свой ресторан. За свою память. За себя.              Они хотели играть? Что ж, игра началась. По-настоящему.