Игра в обратном отсчете

      Шум кухни остался за тяжелой дверью, и здесь, в полупустом зале ресторана «Ла Вье», царила непривычная тишина. Послеобеденная передышка — единственное время, когда Маринетт могла просто побыть наедине со своим детищем. Она медленно прошлась между столиками, поправляя идеально сложенные салфетки и проверяя, не осталось ли где пятнышка на бокалах. Все было безупречно, как всегда.              Она остановилась у длинной мраморной стойки бара. На ней, бережно расставленные в ряд, стояли шесть новых хрустальных бокалов для бургундского. Они прибыли всего пару часов назад, и сейчас был ее первый шанс как следует их рассмотреть в живую — буквально вчера Маринетт показывала Адриану каталог с ними.              Маринетт взяла один из бокалов за тонкую ножку. Хрусталь был удивительно легким и прозрачным, почти невесомым. Она подняла его повыше, чтобы рассмотреть на свет из высокого окна. Длинные стенки плавно сужались кверху, удерживая округлую чашу — идеальную форму для раскрытия аромата красного вина. Она провела подушечкой пальца по гладкому краю, и бокал отозвался тихим, чистым звоном. Этот звук — настоящая музыка для любого.              Она закрыла глаза на секунду, представляя, как вечером сюда поставят первую бутылку дорогого «Поммар», как свет от дизайнерских светильников будет мягко преломляться в гранях хрусталя, создавая на белоснежных скатертях радужные зайчики. Она представляла довольные лица гостей, их одобрительные кивки, когда они оценят не только вкус вина, но и безупречность сервировки. В такие моменты она чувствовала себя не просто шеф-поваром или владелицей. Она чувствовала себя хозяйкой этого маленького, идеального мира, который создавала сама.              Ее взгляд упал на стол у окна, тот самый, где на прошлой неделе сидела капризная пара, оставившая скупой отзыв о соусе. Сейчас стол сиял чистотой, и Маринетт с удовлетворением отметила, что даже тень от того неприятного инцидента не смогла испортить ее любовь к этому месту. «Ла Вье» был ее крепостью, ее убежищем. Здесь, среди этих стен, пахших свежим хлебом, кофе и дорогим вином, она была на своем месте. Здесь не было места сомнениям в себе, сложным отношениям с Адрианом или давлению его огромной корпорации. Здесь все подчинялось только ее правилам.              Она осторожно поставила бокал на место, выстроив его в безупречную линию с остальными. Завтра они пройдут свое боевое крещение. А сегодня она могла еще несколько минут просто постоять и полюбоваться на эту простую, но такую важную для нее красоту. Это были не просто бокалы. Это было очередное маленькое совершенство в ее мире, которое она создавала своими руками. И ради этого стоило бороться.              Именно в этот момент в сумке зазвонил телефон.              Она улыбнулась, увидев имя на экране.              — Привет, — сказала она, прижимая трубку к уху.              — Привет. Где ты? У тебя на фоне Моцарт, значит, не дома.              — Угадал. Я в «Ла Вье». Смотрю на те бокалы, что показывала тебе в каталоге.              — И как, нравится? — в его голосе слышалась улыбка.              — Еще как. И страшно дорого. Но ты же знаешь мое правило — для гостей только лучшее.              — Не сомневаюсь. Слушай, Мари, я к тебе с огромной просьбой. — Его тон стал чуть более деловым. — Ты не могла бы немного изменить свои планы?              Маринетт нахмурилась, продолжая перебирать вилки.       — В смысле?              — Я забыл в сейфе, у себя в кабинете, папку с отчетами. Желтую, кожаную, с логотипом «Нуара». Она мне позарез нужна, а у Мишель выходной. И у Кловиса тоже, и я сам не могу вырваться. Не завезешь?              Она тяжело вздохнула, откладывая столовый прибор.       — Адриан, мы же говорили. Я твоя жена, а не служба доставки. У нас в брачном контракте нет пункта «внеурочная курьерская деятельность».              Он рассмеялся, и этот звук, как всегда, заставил ее сердце сжаться.              — Знаю, знаю. И я твой вечный должник. Пожалуйста? Я тебя очень прошу. Без этой папки мне придется ночевать в офисе.              Маринетт покачала головой, хотя он этого не видел. С одной стороны, ей не хотелось прерывать долгожданный момент. С другой — он действительно звучал уставшим.              — Ладно, — сдалась она. — Уговорил. Придется мне стать твоей личной курьершей. Но учти, тариф вырос. Теперь ты мне должен ужин. С личным шеф поваром. — ее голос зазвучал с теми искорками, которые он стал слышать последнее время.       — Что угодно, я хоть все меню Ла Вье тебе приготовлю. Ты меня сейчас очень сильно выручаешь.              Она попрощалась и опустила телефон в сумку. Придется ехать через полгорода обратно в пентхаус, потом обратно в его офис... Она уже мысленно составляла новый маршрут.              Мысль пришла внезапно и неприятно, заставив ее замереть на месте.              «Папка с отчетами по «Нуару»... Там же все финансовые потоки, контракты с поставщиками, вся кухня его империи».              Она медленно повела взглядом по залу, но уже ничего не видела. Перед ее глазами вставали цифры, договоры, все те сложные и порой жестокие схемы, которыми жил большой бизнес. Бизнес, который когда-то едва не раздавил ее собственный ресторан.              «Если бы... если бы у меня были эти документы немногим раньше... До того, как мы заключили наш странный брак. До того, как он предложил мне сделку: защита в обмен на мое присутствие в его жизни. Я могла бы его уничтожить. Или, на худой конец, обеспечить себе такую компенсацию при разводе, что можно было бы открыть не один, а три новых ресторана. Могла бы развестись прямо сейчас без выплат неустойки».              Она с силой сжала ручку своей сумки, пытаясь отогнать эти циничные, ядовитые мысли. Они пугали ее своей четкой, холодной логикой. Ведь это была бы идеальная месть за все те ночи, когда она плакала от бессилия, наблюдая, как рушится дело ее жизни. И идеальная страховка на случай, если их хрупкий союз даст трещину.              Но сейчас он был ее мужем. Пусть их брак и был больше похож на сложный деловой альянс, скрепленный страстью и взаимным уважением. Она провела рукой по лицу, чувствуя, как нагрелись щеки. Было стыдно даже думать о таком.              «Нет, — сказала она себе твердо. — Хватит. Это просто бумаги. И он меня ждет».              Она развернулась и решительно направилась к выходу.              Фойе офиса Агреста всегда напоминало Маринетт стерильный, отполированный до блеска муравейник. Все здесь было из стекла, хромированного металла и холодного белого мрамора, в котором отражались торопливые шаги сотрудников в безупречных костюмах. Сегодня, в своих простых темных джинсах и кроссовках, Маринетт чувствовала себя здесь особенно неуместно, словно пятно на идеальной картине. Она только что заскочила после встречи с поставщиком и не успела переодеться.              Она быстренько прошла мимо огромной живой стены из зелени, стараясь не встречаться ни с чьими глазами, и направилась прямиком к лифтам. Ей нужно было просто отдать папку Адриану и уйти. Без лишних разговоров.              — Маринетт?              Услышав этот голос — сладкий, как сироп, и такой же липкий — у нее похолодело внутри. Она медленно обернулась.              Из-за стойки ресепшена поднималась Лила Росси. На ней был идеально сидящий костюм цвета беж, и ее каштановые волосы были уложены в безупречную гладкую волну. Она улыбалась, но ее глаза, холодные и оценивающие, скользнули по Маринетт с ног до головы, задерживаясь на джинсах. Этот взгляд заставил Маринетт ненадолго почувствовать себя грязной и неопрятной.              — Лила, — кивнула Маринетт, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно.              — Какой сюрприз, — протянула Лила, делая несколько шагов навстречу. Ее каблуки отстукивали по мрамору четкий, уверенный ритм. — Не часто ты здесь появляешься. Адриан не предупредил о твоем визите. Обычно я в курсе его расписания.              В этом было тонкое указание на ее статус, на ее близость к Адриану, которой у Маринетт, казалось, не было даже в качестве жены.              — Какая трогательная забота о моем статусе, — парировала Маринетт, ее голос обрел стальные нотки. — Но, видимо, в твоем понимании близости есть какая-то путаница. Быть в курсе расписания — это работа секретаря. А быть человеком, к которому он обращается, когда все остальные уже ушли, и доверяет то, что действительно важно... — Она демонстративно поправила ремешок сумки на плече. — Это уже совсем другая история. Жаль, тебе это незнакомо.              В глазах Лилы что-то мелькнуло — быстрый, как вспышка, хищный интерес. Ее улыбка стала чуть шире, чуть острее.              — А, понимаю, — она кивнула, и в ее тоне зазвучала снисходительная жалость. — Все еще на побегушках у мужа? Как мило. Напоминает молодую стажерку, которая бегает за кофе.              Маринетт сглотнула. Комок обиды и гнева застрял у нее в горле, мешая дышать.               — Спасибо за заботу, Лила. Но, знаешь, есть разница между «бегать за кофе» и быть тем человеком, которому доверяют самое важное. — Маринетт мягко улыбнулась, держа сумку с документами. — Жаль, что тебе не с чем это сравнить.              — Хотя, знаешь, — Лила сделала еще шаг ближе, и от нее потянуло волной дорогого, терпкого парфюма. — Я всегда думала, у Адриана вкус к... более независимым женщинам. К тем, кто строит свою империю, а не носит за кем-то бумаги. — Она пожала плечами, изображая легкое недоумение. — Но, видимо, он сменил приоритеты. На что-то более... удобное. Податливое.              Каждое слово было отточенным лезвием, вонзающимся точно в больное место. Маринетт чувствовала, как по ее щекам разливается краска. Она хотела парировать, найти остроумный ответ, но ее ум был пуст, а сердце бешено колотилось.              — Как мило, что ты до сих пор анализируешь его вкусы, — Маринетт рассмеялась, но в ее гладах не было веселья. — Но, дорогая, есть разница между независимостью и вечной потребностью доказывать свою значимость. Адриану больше не нужно завоевывать чье-то внимание — он его уже получил. И поверь, — она наклонилась чуть ближе, — когда тебе доверяют не только бумаги, но и ключ от пентхауса, все эти жалкие попытки уколоть выглядят просто... утомительно.              В этот момент где-то у стойки администратора с грохотом упала металлическая планка для входящих бумаг. Резкий, громкий звук заставил Маринетт вздрогнуть и инстинктивно отвернуться на секунду, чтобы понять источник шума. Она подбежала к девушке помочь, оставив сумку рядом на кресле в коридоре.              Когда она тут же, буквально через пять минут, снова перевела взгляд на Лилу, той уже не было.              Словно она растворилась в воздухе. На том месте, где она только что стояла, не было никого. Лишь легкое облачко ее духов все еще висело в пространстве, сладкое и удушающее. Она оглядела пустое фойе. Ни за стойкой, ни у лифтов, ни в стороне от зоны ожидания — Лилы нигде не было. Она просто испарилась, оставив после себя лишь ощущение гадливой тошноты и щемящее чувство унижения.              Сердце теперь стучало уже не от гнева, а от какой-то животной тревоги. Что это было? Зачем ей понадобилось это сказать и так внезапно исчезнуть?              Сжав ручку своей сумки так, что пальцы онемели, Маринетт молча повернулась и почти побежала к лифту, срочно нажав кнопку вызова. Ей нужно было поскорее отдать эти чертовы документы и убраться отсюда. Но тяжесть в животе никуда не девалась. Слова Лилы, как ядовитые иголки, впились в ее сознание: «удобное», «податливое».              Двери лифта с тихим шелестом открылись. Маринетт зашла внутрь, прислонилась к стенке и закрыла глаза, пытаясь отдышаться. Поездка наверх к Адриану обещала быть долгой.                     Она вошла без стука. Дверь в его кабинет была тяжелой, но она толкнула ее с такой силой, что та резко распахнулась и с глухим ударом стукнулась о стопор.              Адриан сидел за своим массивным дубовым столом, уткнувшись в экран ноутбука. На его лице была та самая сосредоточенная усталость, которая появлялась у него, когда проблемы на работе накапливались, как грозовые тучи. Он даже не сразу поднял глаза, погруженный в какие-то графики или отчеты.              Маринетт, не говоря ни слова, подошла к столу и с заметным усилием, будто сумка весила центнер, поставила ее на самый край стола. Кожаная папка внутри глухо стукнула о дерево.              — Привет, — выдохнула она, и ее голос прозвучал резко и отрывисто. — Твои документы.              Только тогда Адриан оторвался от экрана. Он посмотрел на нее, и его взгляд, сначала серьезно, но затем смягчился, когда ее увидел. На его губах даже дрогнула тень улыбки.              — Спасибо, что привезла, — сказал он искренне. — Ты меня очень выручила. Я уже думал, придется...              Но она уже разворачивалась к выходу. Ее спина была прямая и напряженная, плечи подняты.              — Мари? — его голос прозвучал с ноткой замешательства.              Она не обернулась, лишь замедлила шаг у самой двери.              — Все в порядке? — спросил он, отодвигая ноутбук, чтобы лучше ее видеть.              Маринетт остановилась, ее рука сжала дверную ручку. Она стояла так секунду, словно собираясь с мыслями, а потом резко повернула голову, бросив через плечо:              — Все прекрасно.              Эти два слова прозвучали так ледяно и отстраненно, что в кабинете будто похолодало.              — Удачи с отчетами, — добавила она уже на ходу, выходя в коридор и захлопывая за собой дверь. Не сильно, но достаточно громко, чтобы прозвучало как точка, поставленная с раздражением.              Дверь закрылась. Адриан несколько секунд сидел неподвижно, уставившись на тугое полотно темного дерева. Его брови медленно поползли к переносице. Он перевел взгляд на сумку. Обычная тканевая сумка, в которой Маринетт носила свои вещи. Но сегодня от нее будто исходили волны негативной энергии.              «Что это было?» — пронеслось у него в голове.              Она была не просто не в духе. Она была... другая. Отстраненная. Холодная. Как будто он был не ее мужем, а назойливым курьером, которому она вручила посылку.              Он откинулся на спинку кресла, пытаясь вспомнить их последний разговор. Утром все было хорошо. Ну, как хорошо — они оба торопились, но она улыбалась, шутила про его вечную забывчивость. А сейчас... будто подменили человека.              Он провел рукой по лицу, чувствуя нарастающее раздражение. У него и так был сложный день, полный стресса, а теперь еще и это. Эта непонятная, внезапная стена. Он ненавидел, когда что-то было непонятно. Особенно когда это «что-то» касалось Маринетт.              С досадным вздохом он потянулся к телефону. Пролистал контакты и набрал номер.              — Нино, привет, — сказал он, услышав щелчок. — Это Адриан.              — Привет! — раздался веселый, жизнерадостный голос его старого друга и шеф-повара «Ла Вье». — Какими судьбами?              — Скажи, Маринетт с тобой не говорила сегодня? — сразу перешел к делу Адриан, стараясь, чтобы в его голосе не звучало лишнего напряжения.              — Маринетт? — Нино на секунду задумался. — Нет, что-то не припоминаю. А что случилось?              — Да ничего... — Адриан помялся. — Она какая-то... странная. Только что заезжала, отдала документы, и будто бы меня в упор не видела. Всего два слова бросила и ушла. А с Альей?              На том конце провода Нино рассмеялся.              —Друг, она твоя жена, а не моя, — сказал он с присущим ему легким цинизмом. — Я не ее личный психолог. В последний раз, когда я ее видел, она привезла меню Ла Вье для нашей свадьбы. Это была два дня назад. — Он сделал драматическую паузу. — Может, вы поссорились или ты что-то сделал? Я, честно говоря, в такие дела не лезу. Это слишком опасно.              Адриан сжал переносицу пальцами. Ответ Нино не то чтобы помог.              — Ладно, я понял. Спасибо.              — Не за что. И... удачи, — добавил Нино уже более серьезно, прежде чем положить трубку.              Адриан бросил телефон на стол. Он оттолкнулся от стола и встал, подойдя к огромному окну, выходившему на вечерний город. Огни машин, освещенные окна офисов — весь этот живой, дышащий мир казался ему сейчас чужим и безразличным.              С досадой он провел рукой по волосам, сминая идеальную укладку. Что он сделал не так? Может, она была не в настроении из-за того, что ему пришлось ее просить? Но она же сама согласилась, даже пошутила насчет ужина!              Он снова посмотрел на дверь, будто ожидая, что она вот-вот откроется и она вернется, чтобы все объяснить. Но дверь оставалась закрытой. Тишина в кабинете стала давить на уши.              Он вернулся к столу и с раздражением швырнул сумку с документами в дальний угол дивана для посетителей. Работа, которая еще минуту назад казалась такой важной, вдруг полностью потеряла для него всякий смысл. Теперь в его голове крутилась только одна мысль: что случилось с Маринетт?              Он вернулся домой далеко за полночь. Ключ повернулся в замке с глухим щелчком, который в полной тишине пентхауса прозвучал как выстрел. Адриан снял туфли и пиджак, стараясь двигаться как можно тише, и замер у порога их общей спальни.              Дверь в ее половину была приоткрыта. Комната была погружена в темноту, лишь слабый свет от уличных фонарей пробивался сквозь жалюзи, рисуя на полу бледные полосы. Маринетт лежала на кровати, отвернувшись к стене, натянув одеяло почти до самого затылка. Но по ее дыханию — чуть слишком ровному и натянутому — он сразу понял, что она не спит. Она просто делала вид.              Он постоял еще мгновение, глядя на ее очертания в полумраке. Ему хотелось подойти, обнять ее, спросить, что случилось. Но он помнил их договоренность. Когда она переехала в пентхаус, она настояла на раздельных спальнях. И он обещал, что не будет нарушать эти границы без приглашения. Это было одним из тех немых правил, что витали между ними.              С подавленным вздохом он развернулся и пошел в свою часть дома.              Следующие два часа он ворочался без сна. Мысли крутились, как белка в колесе: ее холодный взгляд в офисе, резкие слова, сумка, брошенная на стол. Что он сделал не так? Может, она просто устала? Или дело было в чем-то большем? Эта неизвестность изматывала сильнее, чем двенадцать часов напряженной работы.              В конце концов, жажда и внутреннее напряжение заставили его подняться. Он брел по темному коридору по направлению к кухне, чувствуя себя чужим в собственном доме.              Он уже почти дошел до двери, когда заметил в полумраке кухни силуэт у окна. Его сердце на мгновение замерло. Маринетт стояла спиной к нему, глядя на ночной город. В руке она сжимала пустой стакан для воды так крепко, что костяшки пальцев побелели. Ее плечи были неестественно напряжены, подняты к ушам, словно она замерла в ожидании удара.              Он остановился в дверном проеме, не решаясь войти.              — Мари? — тихо позвал он, чтобы не напугать ее.              Она вздрогнула, но не обернулась.              — Что случилось? — спросил он, делая осторожный шаг внутрь. Кухня была освещена только светом от луны и неона с улицы, отбрасывая причудливые тени. — Ты вся день как на иголках. Скажи мне, пожалуйста. Я не понимаю.              Она резко обернулась. Ее лицо в лунном свете было бледным и искаженным от сдерживаемых эмоций. Глаза блестели от слез, но это были не слезы грусти, а слезы чистейшего гнева и обиды, которые она копила в себе все эти долгие часы.              — Я встретила сегодня твою бывшую! — слова вырвались из нее сдавленным, срывающимся потоком, будто прорвало плотину. Она почти не дышала, говоря сквозь стиснутые зубы. — В твоем офисе! Она там…       Адриан замер, чувствуя, как у него внутри все сжимается. Вот оно. Корень проблемы.              — Она наговорила… она наговорила просто кучу всего, — голос Маринетт дрожал, она с силой поставила стакан на столешницу, и тот громко стукнул. — Смотрела на меня свысока, как на какую-то… прислугу! Спрашивала, не надоело ли мне быть на побегушках у мужа!              Она сделала шаг к нему, и теперь он видел все боль в ее глазах, всю ту ядовитую горечь, что разъедала ее изнутри.              — Она сказала, что у тебя всегда был вкус к независимым женщинам, а не к… к «удобным»! — это слово она выплюнула с такой ненавистью, что Адриан невольно отступил на шаг. — И знаешь, что самое ужасное? Она сказала это, а потом… потом просто исчезла!              Адриан тяжело вздохнул. Он сделал шаг вперед, руки его повисли в воздухе в жесте, призванном успокоить, но лишь сильнее раскалившем обстановку.              — Маринетт, ну пожалуйста, — его голос звучал устало и раздраженно. — Одумайся. Лила не значит для меня ровным счетом ничего. Абсолютный ноль. Она просто один из многих партнеров, который иногда мелькает в офисе. Ты не можешь всерьез обращать внимание на каждую ядовитую фразу, которую она бросает в твою сторону.              — Ее слова? — она фыркнула, и этот звук был полон такого презрения, что он отозвался в нем легким уколом. Ее голос задрожал, но не от слез, а от сдерживаемой ярости. — А что насчет ее взгляда? А ее тона? Ты бы видел, как она на меня смотрела! Будто я что-то, что прилипло к ее любимой дизайнерской туфле, и она не знает, как отскрести это, не испортив кожу!              Она сделала шаг к нему, и ее глаза сверкали в полумраке.              — И она намекнула, причем очень прозрачно, что я для тебя просто… удобная игрушка! Сложная добыча, которая тебе надоедает, как только перестает сопротивляться! Она знает, как ты ко мне относишься, Адриан! Откуда, а?              — Это абсурд! — его собственное терпение, и без того истощенное тяжелым днем, лопнуло, как перетянутая струна. Голос сорвался и стал громче, эхом отозвавшись в просторной тихой кухне. — Ты сама придумываешь себе проблемы на абсолютно пустом месте! Я там, в офисе, каждый день ломаю голову, как сохранить на плаву все это, — он резким жестом махнул рукой в сторону окна, за которым сиял город, символ его империи, — А ты тут закатываешь истерику из-за пары ядовитых фраз, которые бросила женщина, чьего присутствия в моей жизни я даже не замечаю!              Повисла тяжелая, гнетущая пауза. Слово «истерика» повисло в воздухе между ними, как физический удар.              Маринетт застыла на месте. Сначала на ее лице отразилось чистое недоумение, будто она не поверила своим ушам. А потом, медленно и неотвратимо, по нему поползла волна такого чистого, неподдельного гнева, что Адриан инстинктивно отступил на полшага.              — Истерику? — ее голос теперь не дрожал. Он был низким, хриплым и очень громким. Она кричала, подступая к нему так близко, что он почувствовал исходящее от нее тепло. — А может, для тебя все, что я чувствую, — это просто истерика? Любая моя обида, любая боль — это просто женские капризы, которые нужно переждать, как дождь?              Она ткнула себя пальцем в грудь.              — Может, тебе просто надоело, что у твоей «добычи», — она с силой выдохнула это слово, — есть собственные эмоции? Что у нее есть гордость, которая болит, когда над ней издеваются? Что она может ревновать, может злиться, может требовать к себе уважения! Или ты хотел бы, чтобы я была тихой, покорной и удобной, как она и сказала? Чтобы стояла в углу и улыбалась, когда твои бывшие любовницы плюют мне в душу? Я думала, что мы прошли это уже!              Она стояла, тяжело дыша, ее грудь вздымалась, а глаза, широко раскрытые, сияли в темноте мокрым гневным блеском. В них не было слез, только огонь. Огонь обиды, несправедливости и полного непонимания.              Он смотрел на нее, и его собственный гнев начал медленно уступать место чему-то другому — холодному и тяжелому. Он видел ее боль, но был слишком уставшим, слишком загнанным в угол собственными проблемами, чтобы найти правильные слова. Вместо этого его разум, привыкший к битвам на совещаниях, перевел все в плоскость фактов и логики, которая здесь была абсолютно бесполезна.              — Я не говорю, что твои чувства не важны, — начал он, пытаясь взять себя в руки, но его тон все еще звучал обвиняюще. — Я говорю, что ты преувеличиваешь. Одна женщина сказала тебе гадость, и ты готова разнести весь наш вечер, всю нашу ночь из-за этого? Ты позволяешь ей встать между нами? Это же смешно!              — СМЕШНО? — ее крик достиг такого накала, что, казалось, задрожали стекла в шкафах. Больше она не могла говорить. Она просто стояла и смотрела на него, и в этом взгляде было столько разочарования и боли, что ему на мгновение стало трудно дышать.       Они замерли в сантиметрах друг от друга, разделенные лишь наэлектризованным пространством. Груди вздымались в такт сбившемуся ритму дыхания, наполняя тишину кухни прерывистыми звуками. Воздух густел, становясь плотным и обжигающим, словно сама атмосфера превратилась в натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. Казалось, стоит произнести еще одно слово — и вспыхнет огонь, который поглотит все.              Она ждала его ответа. Ждала новых доводов, новых попыток обесценить ее чувства. Ее пальцы были сжаты в кулаки, все тело напряжено, как струна.              Но ответ пришел в другой форме.              Внезапно, без единого слова, он резко, почти грубо, схватил ее за плечи и притянул к себе. Его движение было настолько стремительным и неожиданным, что у нее не осталось времени на сопротивление. Прежде чем она успела понять, что происходит, его губы грубо захватили ее губы в поцелуе.              Это не был вопрос. Не была нежность или просьба о прощении. Жесткий, почти яростный поцелуй, в который он вложил все — всю свою злость на сегодняшний день, всю свою досаду от ее непонятного поведения, весь свой страх перед надвигающимися проблемами и то невысказанное, тяжелое влечение, что всегда висело между ними, смешанное с постоянным соперничеством и недопониманием.              Маринетт издала возмущенный, глухой звук, пытаясь оттолкнуть его. Ее ладони уперлись в его грудь, но его руки сомкнулись на ее спине, прижимая ее так близко, что она чувствовала каждый мускул его тела, каждое сердцебиение, совпадавшее с яростным стуком в ее собственной груди.              Она пыталась вырваться, отворачивая голову, но он был сильнее и настойчивее. И где-то в этой борьбе, пахнущей кофе и гневом, что-то в ней щелкнуло.              Ее собственный гнев, кипевший внутри, не находивший выхода в словах, которые он отказывался слышать, вдруг нашел себе другой, более мощный выход и волна жгучей ярости накрыла ее с головой.              Ее руки, еще секунду назад отталкивавшие его, впились пальцами в его волосы, сжимая и притягивая его еще ближе, если это было возможно. Она ответила на его яростный поцелуй с тем же отчаянием. Она кусала его губы, ее поцелуй был таким же жестким и требовательным, полным всей обиды и боли, которые он не хотел признавать.              Он, почувствовав ее ответ, издал низкий стон. Его руки скользнули ниже, он подхватил ее под бедра и с силой посадил на край кухонного стола, смахнув на пол стоявшую там чашку. Звон разбившегося фарфора прозвучал где-то очень далеко, не имея ни малейшего значения.              Дыхание спирало, в ушах стоял гул. Они не говорили. Не было места словам. Было только это — грубые руки, срывающие одежду, влажные от пота кожи, зубы, впивающиеся в плечо, и тяжелое, прерывистое дыхание. Это было болеутоляющее. Попытка через физическую боль и ярость заглушить ту, что разъедала их изнутри — боль от непонимания, от обид, от страха перед тем, что их хрупкий мир рушится.       Он подхватил ее под бедра , и она, не сопротивляясь, впилась губами в его шею, оставляя на клеше рубашки следы помады, похожие на следы крови. Они двигались по широкому коридору, освещенному лишь ночной подсветкой, и их тени, огромные и сросшиеся, плясали на стенах. Его футболка упала на пол где-то у порога гостиной, ее кардиан слетел с плеч и остался лежать на паркете темным пятном.              Он толкнул дверь в его спальню — строгую, мужскую, с огромной кроватью, застеленной темно-серым бельем. Он не стал включать свет, лишь лунный свет струился из панорамного окна, окутывая комнату призрачным серебристым сиянием.              Он опустил ее на край кровати, и она тут же потянулась к нему, запуская пальцы в его волосы, снова притягивая к своему рту. Этот поцелуй не был нежным. Это было продолжение ссоры, битва, перенесенная на новую территорию. Он отвечал ей с той же яростью, его руки скользнули под ее тонкую футболку, и она вздрогнула от прикосновения его прохладных ладоней к горячей коже.              — Холодно, — выдохнула она, отрываясь от его губ на секунду, ее голос был хриплым.              — Ну да, я же обещал тебе греть руки прежде чем коснуться — его губы скользнули по ее шее к ключице, и он прикусил ее, заставив ее резко вдохнуть. — Не сегодня. Не после всего, что ты наговорила.              — Я говорила правду! — она оттолкнула его, пытаясь перевернуться и оказаться сверху, но он был сильнее и быстрее, мягко, но неумолимо прижав ее к матрасу.              — Правду? — он склонился над ней, его лицо было так близко, что она видела лишь его горящие в полумраке глаза. — Твоя правда — это ядовитые фразы твоей ревности.              — А твоя — это игнорирование всего, что я чувствую! — она вырвала одну руку и провела ногтями по его голой спине.              Он резко выдохнул, и в его гладах мелькнуло что-то дикое, почти звериное. Он поймал ее запястье и прижал к подушке.              — Перестань, — его голос прозвучал низко. — Просто перестань думать.              И снова его губы нашли ее губы, но теперь в его поцелуе было меньше гнева и больше отчаянной, всепоглощающей потребности. Это не была нежность. Это было болеутоляющее. Жестокость его прикосновений — он срывал с нее оставшуюся одежду, его пальцы оставляли на ее клеше легкие красные полосы — граничила с болью. Но и ее ответные объятия были так же отчаянны и требовательны. Она впивалась ногтями в его плечи, ее бедра отвечали на каждый его толчок с той же силой, тем же яростным ритмом.              В этой боли, в этой почти борьбе, они искали забвение. Забвение от всех обидных слов, от всех подозрений, что грызли ее, от всех деловых проблем, что давили на него. От всей невероятной сложности их мира, где любовь была переплетена с гневом, страсть — с обидой, а брак — с постоянным противостоянием двух сильных личностей.              Он перевернул ее на живот, и она позволила, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла им — его одеколоном и чем-то неуловимо родным. Его руки скользнули по ее бокам, сильные, уверенные.              — Никто, — прошептал он ей в ухо, его дыхание обжигало кожу. — Никто не значит для меня так, как ты. Понимаешь? Никто.              И в этих словах, вырвавшихся с таким трудом, не было ни лести, ни игры. Была лишь голая, неудобная правда, которую он не мог признать при свете дня.              Она обернулась, чтобы посмотреть на него, ее волосы прилипли к влажному лбу. В ее глазах уже не было гнева. Был какой-то бесконечный, уставший вызов и та же самая, знакомая до боли страсть.              — Докажи, — тихо сказала она.              И он доказал это следующим поцелуем, уже менее яростным, но более глубоким. Прикосновением руки, которая из жесткой стала почти нежной, скользя по ее бедру. Тем, как его тело сливалось с ее телом, горячо, мокро.              Здесь не было победителя. Потому что в конце, когда волна накрыла их обоих, смывая на время весь гнев и всю боль, они просто лежали, тяжело дыша, их конечности переплелись, а лунный свет освещал блеск пота на их коже. Он лежал на спине, а она прижалась щекой к его груди, слушая, как бешено стучит его сердце, постепенно успокаиваясь.              Никто не просил прощения. Никто не давал обещаний. Было только это всепоглощающее, оглушающее чувство — временного перемирия, найденного на краю пропасти. И понимание, что завтра все сложные разговоры вернутся. Но прямо сейчас, в этой тихой, освещенной луной комнате, им было достаточно просто дышать рядом.       Утром ее разбудило чувство пустоты. Не просто физическое — Адриан уже встал, — а какое-то более глубокое, щемящее. Она потянулась рукой на его сторону кровати. Простыня была холодной. Он встал уже давно.              Она медленно открыла глаза, отгоняя остатки сна. Комната была залита мягким утренним светом. И он стоял тут же, у кровати. Уже полностью одетый в свой идеальный темный костюм. Белая рубашка была безупречна, галстук завязан с привычной точностью. Но его лицо... оно было каменной маской. Холодным, отполированным до блеска и совершенно незнакомым. Ни усталости, ни тепла, ни следов вчерашней страсти — ничего.              В его руках он держал планшет. Он не смотрел на экран. Он смотрел на нее.              Сердце Маринетт неуверенно екнуло. Она приподнялась на локте, притягивая к себе одеяло, как щит.              — Что-то случилось? — прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло от сна и нарастающей тревоги.              Он не ответил. Просто молча, одним резким движением, протянул ей планшет. Она нехотя взяла его. Экран был включен. Перед глазами поплыли буквы, сливаясь вначале в нечитаемые строки. Потом она смогла сфокусироваться.              Крупный, жирный заголовок на первой полосе ведущего финансового издания кричал: «Отель «Нуар» Агреста под подозрением в отмывании миллионов через фиктивных поставщиков».              У нее перехватило дыхание. Она провела пальцем по экрану, листая. Текст пестрел словами, которые обжигали, как раскаленное железо: «уголовное дело», «крупные штрафы», «прокуратура начала проверку», «следствие считает», «подставные фирмы», «сокрытие доходов».              Маринетт онемела от ужаса. В ушах зазвенело. Она снова посмотрела на Адриана, ища в его глазах хоть каплю поддержки, хоть намек на вопрос, а не на уже готовый ответ. Но нашла только лед.              — Адриан... — ее голос сорвался. — Я... я не... понимаю. Что это?              — Все улики, — его голос был ровным, монотонным, без единой эмоции. Таким она его никогда не слышала. Таким, каким он, должно быть, говорил с конкурентами, которых собирался уничтожить. — Вся эта... паутина. Она сплетена из данных, которые были в той папке. В той самой, что ты вчера так любезно мне привезла.              Он сделал маленькую паузу, давая ей осознать вес его слов.              — Все подстроено так, будто я годами отмывал деньги через подставных поставщиков. Идеально подстроено. И все данные взяты из папок и перефразированы.              Он смотрел на нее, и в его взгляде была только непробиваемая, абсолютная стена недоверия. Она увидела в этих глазах, как он мысленно складывает факты: ее обиду на него, ее ресторан, который когда-то пострадал от его бизнеса, ее странное поведение вчера, ее появление в офисе с этими документами.              — Ты отомстила за свой ресторан? — спросил он прямо. Вопрос повис в воздухе, холодный и острый, как лезвие.              Он наклонился чуть ближе, и следующая фраза вырвалась тихим, страшным шепотом, от которого кровь застыла в ее жилах.              — Неужели все это... вчера... ничего для тебя не значит? Наша ночь? Было это просто... спектаклем? Чтобы я расслабился и поверил?              — НЕТ! — крик вырвался из самой глубины ее души. Она отшвырнула планшет на одеяло, словно он обжигал ей руки. Слезы, горячие и соленые, хлынули по ее лицу, не давая говорить. Она пыталась ловить воздух, давясь рыданиями. — Нет, Адриан, я бы никогда! Никогда! Как ты мог подумать?! Я …              Она не могла сказать, что любит его. А любит ли?              Она протянула к нему руку, но он отступил на шаг. Всего один шаг. Но это была пропасть. Его лицо не дрогнуло. Решение уже было принято, и оно было написано на нем так ясно, как будто его высекли на камне.              Он посмотрел ей прямо в глаза, и каждое его слово падало медленно, четко, как приговор, не оставляя места апелляции.              — Мы были ошибкой. Самой большой в моей жизни.              Развернувшись, он вышел из спальни. Дверь за ним просто закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Маринетт сидела на кровати, вся дрожа, обняв подушку, которая еще хранила его запах. А с экрана планшета, лежащего у ее ног, на нее по-прежнему смотрел тот самый ужасный заголовок. Мир, который вчера еще казался таким сложным, но целым, теперь лежал в осколках. И самым страшным из них были его последние слова, навсегда застрявшие в ее сердце.