Игра в обратном отсчете

      Бар отеля «Нуар» в полдень был пуст и погружен в гулкую тишину. Жалюзи были полуопущены, сквозь них в полумрак прорезались полосы солнечного света, в которых лениво кружились пылинки. Воздух пах старым деревом, дорогими кожаными креслами и пылью — запах места, где жизнь замерла. За стойкой бармен, немолодой мужчина с усталым лицом, бесшумно полировал хрустальный бокал, словно отшельник, совершающий свой ежедневный ритуал.              Дверь открылась, впустив на мгновение шум улицы, и в баре появилась Лила. Она была в алом платье, облегающем и безупречном, с глубоким вырезом на спине. Наряд кричал о романтическом ужине, о шампанском, о интимной обстановке. Она изящно устроилась на барном стуле, закинув ногу на ногу, и заказала мартини. Ее каблук нервно покачивался в воздухе.              Адриан вошел ровно через пять минут. Он был в своем обычном темном деловом костюме, галстук был затянут туго, лицо — непроницаемая каменная маска. Он не стал присаживаться. Он просто остановился в паре шагов от нее, его руки были спрятаны в карманах брюк.              — Привет, Адриан, — голос Лилы прозвучал сладко и томно. — Я рада, что ты позвал. Уже думала, ты меня совсем забыл.              Он не ответил на приветствие. Его взгляд был тяжелым и холодным.              — Мне нужны были документы по прошлогоднему ремонту в «Нуаре», — начал он ровным, лишенным эмоций тоном. — В процессе аудита мы нашли кое-что интересное. Вспомогательный счет, о котором я не знал. На него поступали деньги от подрядчиков, а потом они уходили на счета оффшорных компаний.              Покачивание каблука прекратилось. Легкая, наигранная улыбка сошла с ее губ.              — Что ты имеешь в виду? — ее голос потерял томность.              — Счет был оформлен на тебя, Лила. Ты имела к нему доступ, когда мы работали над проектом реконструкции. Я доверил тебе финансовую часть, помнишь? Думал, это будет быстрее. — Он сделал паузу, давая ей осознать. — Через этот счет за последние восемнадцать месяцев прошло более семи миллионов. Деньги, которые должны были пойти на ремонт, оказались в карманах неизвестных бенефициаров.              Лила медленно сползла со стула. Ее лицо побелело.              — Ты что, думаешь, что это я? — прошептала она. — Адриан, мы же… у нас были отношения. Я бы никогда…              — Отношения закончились, — холодно отрезал он. — А этот счет — нет. Вчера ко мне пришли из финансовой полиции. У них уже есть все выписки. И у меня есть выбор: либо я передаю им все документы и показываю, что этот счет был создан без моего ведома, либо меня самого обвинят в соучастии.              Он наклонился к ней чуть ближе, и в его глазах вспыхнул ледяной огонь.              — Я не собираюсь тонуть из-за тебя. Я передал им все, что у меня есть. Включая твои подписи на документах и записи камер наблюдения, где ты получаешь карты к счету. Прокуратура получит полный пакет сегодня к концу дня.              — Ты… ты сдаешь меня? — это был уже не шепот, а сдавленный крик. — Ты подставляешь меня, чтобы спасти свою шкуру?              — Это не личное, Лила, — его голос снова стал монотонным. — Это бизнес, о котором ты знаешь слишком многое. И, к сожалению, больше, чем я.              «Не личное». Эти слова прозвучали так формально и бесчувственно, что пощечина была бы милосерднее. Лила смотрела на него, и в ее глазах плескалась смесь шока, ужаса и нарождающейся ярости.              И вдруг ее лицо исказилось. Но не от плача. На ее губах расцвела медленная, безрадостная улыбка. Холодная и острая, как лезвие.              — Знаешь, что самое смешное? — ее голос прошипел в тишине бара. Бармен за стойкой замер. — Я почти поверила, что ты ее любишь. Твою милую, наивную женушку. Видела, как ты на нее смотришь. Глупость.              Она сделала шаг к нему, и алое платье вспыхнуло в полосе света.              — Но теперь я вижу все совершенно ясно. Ты не умеешь любить, Адриан. Ты умеешь только использовать. Ты использовал меня, когда я была нужна. А теперь используешь ее — для красивой картинки, для репутации. И в один прекрасный день ты точно так же сдашь и ее, когда она станет неудобной. Ты сожжешь все мосты, лишь бы никто не добрался до тебя настоящего.              Она почти вплотную подошла к нему, запрокинув голову.              — Она следующая на твоем пути. Я в этом не сомневаюсь. Так что желаю ей удачи, — Лила язвительно улыбнулась. — Ей понадобится ее больше, чем мне.              Она повернулась, взяла со стойки свою сумочку. Ее движения вновь стали соблазняющими и грациозными, будто она только что одержала победу.              — До свидания, Адриан. Надеюсь, тебе будет очень одиноко на твоем самом верху.              Не оглядываясь, она вышла из бара. Дверь за ней медленно закрылась, снова погрузив пространство в тишину.              Адриан стоял неподвижно еще с полминуты. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Потом он медленно повернулся и вышел тем же путем.              Бармен снова поднял свой бокал и тряпку. Ритуал продолжался. В опустевшем баре снова пахло пылью и одиночеством.              Лифт открылся прямо в прихожей пентхауса с тихим шелестом. На полированном бетонном полу лифта стоял один-единственный, средних размеров, желтый чемодан. Рядом, прислонившись к стене, ждал Феликс. Ни гитары за спиной, ни ярких шорт, ни дурацкой кепки. Просто темные джинсы, простая футболка, и на лице — ни намека на привычную ухмылку.              Он прошел в гостиную. Пространство было безупречно чистым, тишина — абсолютной, нарушаемой лишь почти неслышным гулом климатической системы. Воздух был стерильным, вымороженным.              Дверь в кабинет была приоткрыта. Феликс толкнул ее и замер на пороге.              Адриан сидел за своим массивным дубовым столом, заваленным стопками бумаг. Он не работал на ноутбуке, не говорил по телефону. Он просто сидел, уставившись в одну точку на столе, сжав в руке папку. Его поза была неестественно прямой, плечи — каменными. Он выглядел так, будто не спал несколько дней.              — Прием по личным вопросам открыт? — тихо произнес Феликс.              Адриан медленно, очень медленно поднял на него голову. В его глазах не было ни удивления, ни радости. Только пустота и глубокая, запредельная усталость.              — Что ты здесь делаешь, Феликс? — его голос был хриплым, осипшим.              — Навещаю любимого кузена. Разве теперь нужно специальное приглашение? — Феликс сделал несколько шагов вглубь кабинета, оглядываясь. — Где Мари? На работе?              Адриан ничего не ответил. Он снова уставился в папку.              Феликс тяжело вздохнул. Тревога, которую он чувствовал с самого порога, сжалась в тугой холодный комок в груди.              — Ладно, хватит молчать. Что случилось? — он сел в кресло для посетителей без приглашения. — Что, опять поссорились? У вас тут пахнет не кофе, а формальдегидом от разлагающихся чувств.              Шутка прозвучала плоской и горькой. В воздухе повисло напряженное молчание.              Адриан отложил папку. Звук был громким в тишине.              — Тебе нечего здесь делать, Феликс, — он произнес это ровно, без злости, но с такой ледяной окончательностью, что по коже побежали мурашки. — Забирай свой чемодан и убирайся. Обратно в Лондон. Или в свою бесконечную тусовку. Мне все равно. У меня нет ни времени, ни желания тебя развлекать.              Феликс не шелохнулся. Он внимательно смотрел на Адриана, ища в его лице хоть щелочку, хоть намек на ту ярость или раздражение, которые он знал. Но не находил ничего. Перед ним был пустой сейф.              — Я не приехал развлекаться, — так же тихо и серьезно ответил Феликс. — И не уеду, пока ты мне не скажешь, что здесь происходит. И ты действительно был очень груб сейчас.              — Ничего не происходит. У меня работа. Ты мешаешь.              — Не ври мне. Где Маринетт? Почему она не здесь? Почему от тебя пахнет дешевым виски в два часа дня, а от всего этого места — как от гробницы?              Адриан резко встал. Стул отъехал назад с резким скрежетом.              — Убирайся, Феликс. Я не буду это повторять.              — Нет.              Это короткое слово, сказанное без вызова, почти с сожалением, повисло между ними. Феликс не отводил взгляда.              — Я не уйду, Адриан. Потому что я тебя знаю. И я знаю, что когда ты начинаешь вот так… выжигать все вокруг себя, это значит, что тебе по-настоящему хреново. Так что можешь бросаться словами, сколько хочешь. Но я отсюда не сдвинусь.              Они стояли друг напротив друга через весь стол — один, сжавший кулаки, напряженный, как струна, другой — спокойный и непоколебимый в своем решении.              Адриан с силой провел рукой по лицу, сминая черты в гримасу усталости и отчаяния, которую он так старательно скрывал.              — Просто уйди, — его голос внезапно сдал, в нем проступила неподдельная, детская беспомощность. Он больше не приказывал, а почти умолял. — Пожалуйста.              Феликс впервые за весь разговор почувствовал, как у него сжалось сердце. Он видел это только один раз в жизни — много лет назад, на похоронах его матери. И сейчас, сквозь маску успешного бизнесмена, проглянул тот самый испуганный и одинокий ребенок.              — Я никуда не уйду, братан, — сказал Феликс, и его голос впервые за весь разговор стал мягким. — Пока ты мне не расскажешь, что ты натворил. И почему твоя жена, судя по всему, нахрен сбежала из этого дома.                     Феликс не торопил. Он сидел в кресле, положив ногу на ногу, и просто ждал. Он видел, как напряглись мышцы на шее и спине Адриана. Видел, как тот сглотнул, пытаясь взять себя в руки. Минута тянулась за минутой.              — Ну? — наконец, не выдержав, тихо спросил Феликс. — Ты просто будешь стоять и молчать? Это твой план? Молчанием проблему не решить, Адриан. Особенно такую.              Адриан резко обернулся. В его глазах вспыхнул знакомый огонь — ярость, готовая вырваться наружу, последний бастион его защиты.              — Какую проблему? — его голос прозвучал резко и громко. — О какой проблеме ты говоришь? У меня кризис в бизнесе, на меня чуть ли не уголовное дело завели, а ты приперся сюда со своими дурацкими расспросами о каких-то чувствах! Какие, к черту, чувства, когда все рушится?!              Феликс не моргнул. Он видел этот спектакль уже много раз. Гнев как щит. Дело как оправдание.              — Не кричи на меня, — спокойно сказал он. — И не прячься за свои отчеты. Бизнес… бизнес ты всегда вытащишь. Ты как феникс, сгоришь и восстанешь из пепла. Деньги… они для тебя бумага. Я не об этом.              Он медленно поднялся с кресла и сделал несколько шагов к столу, но не к Адриану, а как бы оставаясь на нейтральной территории.              — Я спрашиваю о ней, Адриан. О Маринетт. — Он произнес ее имя тихо, но отчетливо, и увидел, как дрогнули веки его кузена. — Что ты сделал? Что такого страшного произошло, что она смотрит на тебя не как на мужа, не как на того парня из Италии, который мог улыбаться… а как на незнакомца? Как на кого-то, кого она… боится? Я разговаривал с ней утром по видео, когда предупреждал, что приеду. Она заметила тебя и испугалась, Адриан.              Последние слова повисли в воздухе, тяжелые и неудобные.              Адриан замер. Вся его ярость куда-то ушла, испарилась, оставив после себя только пустоту. Он снова отвернулся к окну, но на этот раз его плечи не просто ссутулились — они обвисли. Он будто сжался, стал меньше.              — Я… — его голос сорвался, стал тихим и хриплым. Он попытался снова, но слова не шли. Он сжал кулаки, упершись лбом в холодное стекло.              Феликс видел, как напряглась его спина, как затряслись сжатые пальцы. Это была не игра. Это не было попыткой его растрогать. Это была настоящая, неприкрытая агония.              — Я сказал ей, что она виновата в этом скандале, — наконец выдавил Адриан, почти шепотом. Он говорил в стекло, так что слова были едва слышны. — Я поверил, что она использовала меня, чтобы уничтожить. Я все утро провел за чтением этих новостей. Меня разбудила Мишель утром, позвонив и отправив кучу ссылок на статьи.              Феликс замер. Он ожидал многого — новой ссоры, какой-то глупости, сказанной в гневе, даже измены. Но не этого.              — Что? — не понял он. — Какие документы? Как она могла тебя подставить?              — Документы! — Адриан резко повернулся. Его лицо было искажено болью и стыдом. В его глазах стояла такая мука, что Феликс невольно отступил на шаг. — Я попросил ее привезти мне папку из дома… ту самую, где были все финансовые схемы по «Нуару». А на следующее утро… на следующее утро все газеты трубили, что я отмываю деньги, и все улики были из той папки.              Он засмеялся коротким, сухим и горьким смешком.              — Идеальное время. Идеальные доказательства. И она… она была последней, кто держал эти документы в руках передо мной. Кроме меня.              Феликс молчал, пытаясь осознать масштаб катастрофы.              — И что? — медленно проговорил он. — Ты что, думаешь, она…              — Я не знаю! — перебил его Адриан, снова повышая голос, но теперь в нем слышались слезы, которые он не давал себе пролить. — Я обвинил ее.              Он снова отвернулся, схватившись за волосы.              — Я был так зол. На всех. На ситуацию. Я видел этот ее взгляд и… и просто взорвался. Я сказал ей… — он замолчал, ему было физически трудно это произносить. — Я спросил, не она ли все это подстроила. В отместку за свой ресторан. Спросил, была ли наша ночь… просто спектаклем.              Феликс закрыл глаза. Теперь он все понял. Понял ту ледяную пустоту в квартире, понял взгляд Адриана. Он не просто совершил ошибку. Он выстрелил в самое сердце их хрупких, только начавших налаживаться отношений. И попал точно в цель.              — Боже, Адриан… — прошептал Феликс. — Что же ты наделал…              — Она ничего не ответила, — продолжил Адриан, уже не обращая внимания на него, говоря сам с собой, выговаривая свою боль. — Она просто крикнула «нет» и заплакала. А я… я ушел. Оставил ее там. Потому что я трус. Или.. Я не знаю, я верю, что это она.              Он наконец обернулся. Слез не было, но его лицо было мокрым от пота, а глаза — красными и пустыми.              — Вот и все, Феликс. Вот что я натворил. Я обвинил свою жену в том, что она шпионка и интриганка, разрушил последние крохи доверия между нами и теперь пожинаю плоды. Ты доволен? Тебе стало легче, когда ты узнал, что твой кузен — не просто холодный делец, а настоящий идиот, который своими руками разнес все, что ему было дорого?              Феликс смотрел на него, и гнев, который он испытывал секунду назад, сменился острой, почти физической жалостью. Он подошел к столу и сел на его край, прямо перед Адрианом.              — Нет, — тихо сказал он. — Мне не стало легче. Мне стало страшно за тебя. Ты сможешь выпутаться из скандала? Ты же не отмывал деньги?              — Нет конечно, — Адриан мотнул головой, отводя взгляд. — Это Лила. Я сдал ее полиции, но мою репутацию так быстро не восстановить.              — Не могу сказать, что ты этого не заслужил. — сказал Феликс. — Я не про отель, все таки это дело Габриэля и Сабины. Я про твою жену. Ты не оправдано обвинил девушку       Он встал и потянулся.              — Ладно, я пошел.              — Куда? — растерянно спросил Адриан.              — Туда, где, возможно, еще остались крупицы здравого смысла, — сказал Феликс, направляясь к двери. — Поговорить с твоей женой. А ты… ты останешься здесь и хорошенько подумаешь. Подумаешь о том, что ты готов сделать, чтобы ее вернуть. Потому что если ты сейчас сдашься и просто позволишь ей уйти, не попытавшись ничего исправить, то ты будешь самым большим дураком во всей Франции. И я лично приду и скажу тебе это в лицо.              Он вышел, оставив Адриана одного в кабинете, в тишине, нарушаемой лишь прерывистым звуком его собственного дыхания. Впервые за несколько дней в груди у Адриана, рядом с ледяным комом стыда и отчаяния, шевельнулась крошечная, слабая искорка чего-то, что с большой натяжкой можно было бы назвать надеждой.              — А если это она..       Вечер в «Ла Вье» был в самом разгаре. Зал был полон, в воздухе стоял густой аромат свежеиспеченного хлеба, чеснока и дорогого вина. Маринетт, в своем обычном черном платье, делала обход, проверяя, все ли у гостей в порядке. Ее улыбка была безупречной, профессиональной, но до глаз не доходила. Взгляд был пустым и уставшим.              Один из официантов тихо подошел к ней.              — Мадам, вас спрашивает господин Феликс. Говорит, по поводу возможного сотрудничества.              Маринетт на мгновение замерла. Сотрудничества? С Феликсом? Это звучало неправдоподобно. Но она кивнула и направилась к его столику в углу зала.              Феликс сидел, отхлебывая минеральную воду. На нем не было его обычной клоунской улыбки. Он выглядел серьезным и немного уставшим.              — Привет, — сказала она, подходя. — Сотрудничество? Это что, шутка?              — Нет, — он отставил стакан. — Я ищу одно специфическое блюдо. И надеюсь, твой шеф сможет мне помочь.              Маринетт нахмурилась.              — Какое блюдо? У нас обширное меню.              Феликс посмотрел на нее прямо.              — Мне нужно блюдо, которое лечит разбитое сердце. Что-то очень острое, чтобы выжечь обиду. Или, может, что-то очень сладкое, чтобы залить тоску? Что ты посоветуешь?              Она поняла. Ее лицо мгновенно стало каменным. Вся легкая усталость исчезла, сменившись холодной собранностью.              — Я не думаю, что мы сможем тебе помочь, Феликс, — ее голос стал ровным и безразличным. — Наша кухня специализируется на еде. А не на терапии.              — Маринетт, — он произнес ее имя мягко. — Я просто хочу помочь.              — Помочь? — она тихо рассмеялась, но в звуке не было веселья. — И как? Устроить еще один спектакль, как в Италии? Заставить нас надеть красивую одежду и притвориться счастливой парой? Это уже не сработает.              — Я не об этом.              — Тогда о чем? — она скрестила руки на груди, создавая между ними невидимый барьер. — Между нами ничего нет, Феликс. Только контракт и юридические последствия. И ты прекрасно это знаешь. Так что давай не будем делать вид, будто это что-то большее.              Она смотрела на него, и он видел в ее глазах не злость. Злость была бы проще. Он видел глухую, уставшую боль. Такую глубокую, что до нее, казалось, невозможно было докопаться никакими словами. Она не просто обиделась. Она смирилась. Смирилась с тем, что их брак — это сделка, и любая попытка выйти за ее рамки заканчивается болью и предательством.              — Он не хотел тебя ранить, — тихо сказал Феликс.              — Знаешь, что самое страшное? — ее голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Я уже почти в это поверила. В Италии… я начала думать, что, возможно, мы сможем быть больше, чем партнеры по сделке. Что под всей этой броней он все-таки человек. А он просто показал мне, что я была права с самого начала. Доверять ему было моей ошибкой. Больше я ее не повторю.              Она отступила на шаг.              — Если ты не собираешься делать заказ, то, пожалуйста, не занимай столик. У нас много гостей.              Развернувшись, она ушла вглубь зала, к другим столам, к другим людям, чьи проблемы, вероятно, казались ей сейчас куда проще и решаемее, чем ее собственные.              Феликс смотрел ей вслед, и та самая искорка надежды, что он пытался разжечь в Адриане, у него самого почти погасла. Он видел стену. Высокую, гладкую и отполированную до блеска болью. И он не знал, есть ли у кого-то молот, достаточно мощный, чтобы ее пробить.       Вечерний воздух Парижа был прохладным и влажным, пахло дождем и выхлопными газами. Маринетт вышла из винотеки, с трудом удерживая картонную коробку, в которой аккуратно лежали шесть бутылок редкого бургундского. Она заказала его для особого ужина на следующей неделе, а теперь просто хотела поскорее добраться до дома, принять душ и забыться в сне.               — Позвольте помочь, — раздался знакомый голос сбоку.              Она вздрогнула и чуть не выронила коробку. Рядом стоял Феликс. Не в пентхаусе, не в ресторане, а здесь, на тротуаре, в простой темной куртке, руки в карманах.               — Феликс? Что ты опять здесь делаешь?               — Шел мимо, увидел, как ты борешься с силами гравитации, и решил предложить свои услуги в качестве вьючного животного, — он улыбнулся, но на этот раз улыбка была спокойной, без привычного блеска. Он не ждал, пока она ответит, а просто аккуратно взял коробку из ее рук.              Маринетт, слегка ошеломленная, пожала плечами, потирая затекшие пальцы.        — Обычно завозят в ресторан. Но сегодня я задержалась, а эта партия нужна была срочно. Я… не хотела никого держать.               — Понятно, — кивнул он, и они медленно тронулись по направлению к ее дому. Сначала шли молча. Неловкость висела между ними почти осязаемой пеленой.               — Как Нью-Йорк? — наконец спросила Маринетт, просто чтобы нарушить тишину. Она знала, что он недавно вернулся оттуда.              Феликс оживился.              — Ах, Нью-Йорк! Это был цирк, а не съемка. Представляешь, фотограф — этот гениальный безумец — решил, что лучший кадр получится, если я буду висеть вниз головой на пожарной лестнице в костюме от Прада. Внизу толпа туристов, все снимают на телефоны. Я думал, мой агент сойдет с ума.              Маринетт фыркнула, невольно представив эту картину.               — А в аэропорту, когда я летел обратно, — продолжил он, разогнавшись, — со мной приключилась целая эпопея. Стою на контроле, а у меня в ручной клади, понимаешь, завалялась эта… детская игрушка. Подарок племяннику. Такой яркий пластиковый динозавр. И он, черт возьми, начинает пищать прямо у меня в сумке, когда я прохожу через рамку. Нажимаю на него, пытаюсь выключить — бесполезно. Он орет как резаный. Охранник смотрит на меня так, будто я контрабандист оружия, замаскированный под клоуна. В итоге полчаса объяснял, что я не террорист, а просто забывчивый дядя.              Он рассказывал это с таким комичным отчаянием, размахивая свободной рукой, что Маринетт не выдержала. Из ее горла вырвался смех. Сначала тихий, сдержанный, а потом настоящий, грудной, тот, что заставляет морщиться глаза. Она не смеялась так несколько дней, и этот звук показался ей чужим и таким желанным.               — Прости, — выдохнула она, вытирая выступившую слезу. — Я выгнала тебя сегодня.              Феликс смотрел на нее, и его собственная улыбка стала теплее, подлиннее.       — Ничего. Рад, что могу развлечь. Приятно видеть, что ты еще помнишь, как это делается.              Они дошли до перекрестка, и Феликс, не останавливаясь, жестом показал на маленькое кафе на набережной Сены. Окна его светились уютным желтым светом.              — Кофе?» — предложил он просто, как само собой разумеющееся. «В качестве платы за услуги носильщика. А то я коробку до конца не донесу, сбегу в темный переулок.              Маринетт хмыкнула. Усталость валила с ног, но мысль вернуться в пустой, холодный пентхаус была еще невыносимее. К тому же, этот смех… ей не хотелось, чтобы он заканчивался.              — Ладно, — согласилась она. — Но только один.              Они устроились у окна, выходящего на Сену. Огни набережной отражались в темной воде длинными, дрожащими полосами. Феликс заказал два эспрессо. Он откинулся на спинку стула, наблюдая за ней. Расслабленная, улыбающаяся, с легким румянцем на щеках от смеха и вечерней прохлады — она была другой. Не той надломленной, закрытой женщиной из «Ла Вье» и не ощетинившейся от боли хозяйкой пентхауса. Она была просто Маринетт.              — Знаешь, твой вопрос в ресторане… насчет блюда для разбитого сердца,» — тихо начала она, крутя в пальцах крошечную ложку для сахара. — Это было мило. Глупо, но мило.              — Я старался, — он усмехнулся.              Она вздохнула, и ее лицо снова стало серьезным.               — Просто… некоторые вещи нельзя починить. Ни острым, ни сладким.              Феликс помолчал, глядя на свою чашку.              — Он не всегда был таким, знаешь ли. Циником, который всех отталкивает.              Маринетт подняла на него глаза.              — Был один случай, когда мы были детьми, — начал Феликс, его голос стал тише, задумчивее. — В кабинете у его отца стояла эта ужасная, безвкусная, но невероятно дорогая китайская ваза. Абсолютный ужас. Мы играли в мяч… и я его задел. Она упала и разбилась вдребезги.              Он сделал паузу, вспоминая.              — Была паника. Старик должен был вернуться с любого момента. Я был в ужасе. А Адриан… он просто посмотрел на меня, на осколки, взял мяч и сказал: «Убирайся. Я все расскажу отцу». И когда Габриэль пришел, Адриан сказал, что это он сделал. Получил тогда по первое число. Его лишили всех карманных денег на полгода, отменили поездку на каникулы. А я отделался легким испугом.              Маринетт слушала, не отрывая взгляда.              — Я спрашивал его потом, зачем он это сделал. Он просто пожал плечами и сказал: «Ты же семья. Так надо». — Феликс покачал головой, горькая усмешка тронула его губы. — Он просто считал, что так надо. Защищать своих. Даже ценой собственной шкуры. Жаль, что с годами он это забыл.              Он ожидал, что она смягчится. Может, вздохнет, может, в ее глазах появится понимание. Но произошло обратное. Ее лицо не стало мягче, оно, казалось, окаменело еще больше. В ее глазах вспыхнул не огонек, а холодная, острая искра.              — Может, он не забыл, Феликс, — сказала она, и ее голос прозвучал тихо, но с такой ледяной отчетливостью, что по коже побежали мурашки. — Может, он просто перестал считать меня «своей».              Она отпила глоток кофе, поставила чашку с легким стуком.              — В Италии… мне показалось, что да. Что мы стали семьей. Или, по крайней мере, стали ей становиться. Я позволила себе поверить. А он своим обвинением показал мне, что ошиблась. Что для него я всегда останусь посторонней. Партнером по сделке, которую в любой момент можно расторгнуть, обвинив в предательстве. И в этом… в этом весь ужас нашего положения. Не в том, что он назвал меня шпионкой. А в том, что он доказал, что все то время, когда я начинала ему доверять, я была дура.              Феликс сидел, не в силах найти слова. Он видел теперь не просто обиду. Он видел глубокую, экзистенциальную боль от отвержения. Она была готова простить ошибку, но не могла прочить того, что эта ошибка раскрыла — ее истинное место в его жизни. А точнее, его отсутствие.              — Маринетт, я уверен, он так не думает, — попытался он, но звучало это слабо и беспомощно.              — Неважно, что он думает, Феликс, — она отодвинула свою чашку. — Важно, что я думаю. И я думаю, что пора заканчивать этот маскарад. Спасибо за кофе.              Она встала, взяла свою сумку. Ее лицо снова стало гладким и непроницаемым, тем, за которым она пряталась в «Ла Вье».              — Коробку я могу донести сама, — сказала она, протягивая руки.              — Нет, я донесу, — настоял он. — Обещал.              Они молча дошли до ее дома. Она взяла коробку, кивнула ему на прощание и исчезла за дверью подъезда. Феликс остался стоять на тротуаре, чувствуя себя полным неудачником. Он пытался построить мост, а только сильнее показал ей пропасть.       Лифт поднял ее наверх. В пентхаусе царила мертвая тишина. Она поставила коробку с вином на кухонную стойку и собиралась пройти прямо в свою комнату, как ее взгляд упал на барную стойку.              Там стоял одинокий бокал. Низкий, с толстым дном. На дне плескался остаток янтарной жидкости — виски. Рядом не было ни бутылки, ни льда. Просто один бокал, как памятник чьему-то одиночеству. След Адриана.              Она медленно подошла к окну в гостиной. Ночь была ясной, и Париж сиял внизу, как рассыпанная горсть драгоценностей. Эйфелева башня мерцала вдалеке. Когда-то этот вид захватывал дух. Теперь он был просто фоном.              И тогда она увидела его. Вернее, его отражение. В темном стекле своего окна она разглядела другой силуэт в другом крыле пентхауса. Он тоже стоял у окна. Неподвижный, как статуя, глядя в свою ночь. Два острова. Два одиноких маяка, светящих в разные стороны в одном и том же холодном, бескрайнем море.              Она смотрела на это отражение, и странное спокойствие опустилось на нее. Не умиротворение, нет. А скорее… принятие. Окончательное и бесповоротное.              Вид из этого окна больше не пугал ее. Он не вызывал ни тоски, ни гнева. Он просто был. Констатация факта. Красивая, блестящая, но абсолютно бездушная клетка. И ее место здесь было временным. Она поняла это с такой ясностью, что аж перехватило дыхание.              Решение, которое зрело в ней все эти дни, наконец созрело полностью. Оно не принесло боли. Лишь горькое, тяжелое, но неоспоримое чувство правоты.              Она развернулась и пошла в свою комнату, не оглядываясь на отражение в окне. Завтра будет новый день. И он будет первым днем ее новой жизни. Без него.