Игра в обратном отсчете

      Доктор Мадлен вошла в кабинет и поставила между их креслами простой деревянный стул. Он был самый обычный, с прямой спинкой и потертым сиденьем.              — Сегодня мы попробуем кое-что другое, — сказала она, садясь. — Представьте, что на этом стуле сидит ваш супруг. Скажите все, что хотите сказать. Ему, но не ему.              Адриан смотрел на стул с таким видом, будто ему предложили заняться алхимией. Маринетт фыркнула — короткий, нервный смешок.              — Вы серьезно? — спросила она.              — Абсолютно, — доктор Мадлен улыбнулась. — Иногда проще говорить не с человеком, а с его... образом.              Адриан сдался первым. Видимо решил, что чем быстрее выполнит этот абсурд, тем скорее все закончится. Он повернулся к стулу, выпрямил плечи и начал ровным, лишенным эмоций голосом:              — Сложившаяся ситуация демонстрирует большой кризис доверия. Обе стороны, очевидно, допустили...              Он говорил, как на еженедельном планёрке. Слова были правильные, красивые и совершенно пустые. Маринетт слушала, и ее пальцы впивались в колени. Так бы он и бубнил до самого конца часа, если бы она не перебила.              — Почему? — тихо спросила она. Не его, а стул.              Адриан замолчал, удивленный.              — Почему ты поверил, что я способна на такое? — ее голос стал громче. Она смотрела на пустой стул, и слова лились сами, подгоняемые болью, которую она так долго держала в себе. — Я все эти месяцы думала... что ты просто не умеешь показывать чувства. Что ты холодный. Но оказалось, ты просто не верил мне. Ни на секунду. Ты видел во мне врага. И когда представился случай, ты сразу же...              Она не закончила, сглотнув ком в горле. Но сказанного было достаточно. В комнате повисла тяжелая тишина.              Адриан больше не смотрел на стул. Он уставился в пол, его пальцы сцепились в замок.              — Я... — его голос сорвался. Он попытался снова, но слова не шли. — Я не знал, что делать, — наконец выдохнул он. Это было тихо, почти шёпотом. — Когда все рухнуло... я испугался. Впервые в жизни я почувствовал, что все выходит из-под контроля. Я терял свою компанию, и первая мысль была, что это ты. В тот момент я не думал, что таким образом потеряю тебя.              Он не оправдывался, просто сказал это. Признался в своем страхе и своей беспомощности. И в этом простом, неловком признании было больше правды, чем во всех его предыдущих словах.              Оставшееся время они молчали.              Когда сеанс закончился, и они вышли на улицу, вечерний воздух показался на удивление свежим. Они постояли секунду на тротуаре, не зная, что сказать друг другу.              — Натали... — начал Адриан, глядя куда-то мимо ее плеча. — Она ждала тебя в прошлые выходные, но я не решился позвать тебя. Она... будет рада снова тебя видеть в пятницу у них.              Он сделал паузу, подбирая слова.              — Если ты... захочешь.              В его голосе не было требования. Только осторожная, почти неслышная надежда. Маринетт смотрела на него, оценивая. Она видела его ссутуленные плечи, тень усталости вокруг глаз. Видела того, кто только недавно признался в своем страхе пустому стулу.              — Я приду, — наконец сказала она. — Но не для тебя.              Он кивнул, как будто такого ответа и ожидал.              — Из уважения к Натали, — четко произнесла Маринетт.              Она повернулась и пошла к своей машине, не оглядываясь, провела черту, совсем ясную, недвусмысленную.              Машина Адриана подъехала к ее дому ровно в семь. Черный седан, такой же безупречный и безликий, как и все в его жизни. Маринетт вышла из подъезда, и он, увидев ее, вышел из машины. Адриан обошел капот и потянулся к ручке ее двери. Маринетт замедлила шаг, едва заметно. Ей не хотелось, чтобы он открывал ей дверь — это казалось ей слишком личным, слишком интимным для их нынешних отношений. Но отступать было уже некуда, он уже держал дверь открытой. Маринетт молча скользнула на сиденье, пробормотав «спасибо» куда-то в сторону.              Дверь закрылась с глухим щелчком. Он сел за руль, поправил манжеты рубашки. В салоне пахло им — дорогим древесным одеколоном, которым он пользовался все годы, что она его знала, и едва уловимым запахом чистого кожаного салона. Этот запах был таким знакомым, что на секунду у нее перехватило дыхание. Она отвернулась к окну. Первые минут десять они ехали в полной тишине. Она смотрела на мелькающие огни города, он — на дорогу. Звук работающего двигателя и шум шин по асфальту казались оглушительными в этой тишине.       Он откашлялся.       — Сегодня на совете директоров была забавная ситуация, — начал он, глядя прямо перед собой. — Мишель опоздала на полчаса.              Маринетт молчала, продолжая смотреть в окно.              — Она утверждала, что застряла в лифте, — продолжил он, и в его голосе прозвучала натянутая, неуверенная веселость. Попытка шутки. — Хотя, когда она вошла, от нее очень заметно пахло кофе с корицей. Таким, как в той пекарне через дорогу от офиса. Ты же ее знаешь, ту, с красным навесом.              Он умолк, ожидая ее реакции. Шутка висела в воздухе, хрупкая и неуклюжая, и ждала, что ее подхватят.              Маринетт медленно перевела взгляд с окна на его руки, лежащие на руле. Пальцы были сжаты чуть сильнее, чем нужно.              — Наверное, лифт был очень медленный, — сказала она ровным, вежливым тоном, в котором не было ни капли тепла или участия. — Или кофе в нем подавали.              Она снова повернулась к окну. Диалог был исчерпан. Мускулы на его скулах напряглись и он не сказал больше ни слова, лишь слегка прибавил скорость.              В гостиной дома Агрестов, где они ждали ужин, на камине не было ни пылинки, а диваны стояли так ровно, будто их только что привезли из магазина и к ним никто не прикасался. Натали встретила их у двери. Она улыбалась, но ее глаза скорее были напряжены, чем излучали бесконечное тепло.              — Маринетт, как я рада тебя видеть! — она обняла ее чуть дольше и крепче, чем того требовала простая вежливость.              За дубовым столом Натали пыталась поддерживать разговор.       — Вы читали о новой выставке в музее Орсе? — спросила она, отламывая крошечный кусочек хлеба. — Говорят, там собрали потрясающую коллекцию импрессионистов.              — Нет, не читала, — вежливо ответила Маринетт. — Сейчас много работы.              — А погода сегодня замечательная, правда? — не сдавалась Натали. — Солнце светит, но не жарко. Идеально для прогулки.              — Да, — кивнула Маринетт. — Очень приятная.              Разговор угасал, едва успев начаться. Натали слишком старалась, и от этого становилось только тяжелее. Она переглядывалась с Адрианом, словно пытаясь передать ему что-то, но он смотрел в свою тарелку.              Габриэль сидел во главе стола и почти не говорил. Он ел медленно, тщательно пережевывая каждый кусок, и его острый взгляд скользил по всем присутствующим. Он видел, как Адриан и Маринетт сидят, отодвинувшись друг от друга на максимальное расстояние. Видел, как их руки никогда не соприкасаются, даже случайно. Видел, как Маринетт отодвинула свой бокал с водой, когда Адриан потянулся за своим. Маленький, почти незаметный жест, но Габриэль его уловил. Его лицо не выражало никаких эмоций, но в глазах мелькнуло понимание.              Когда наливали вино, Адриан невольно подвинул свой бокал ближе к Маринетт. Она, не глядя, тут же отодвинула свой бокал в другую сторону. Звук хрусталя о полированное дерево прозвучал негромко, но в тишине столовой он показался оглушительным. Натали замерла с вилкой в руке. Адриан сжал губы. Только Габриэль продолжал спокойно есть, как будто ничего не заметил.              Воздух в комнате стал густым и тяжелым, будто его можно было потрогать. Каждое несказанное слово, каждый невысказанный упрек витал над столом, смешиваясь с запахом дорогой еды и выветрившегося парфюма Натали. Они сидели в красивом зале, ели изысканную пищу из дорогой посуды, но между ними лежала пропасть, которую нельзя было заполнить ни разговорами о погоде, ни безупречным сервизом. Маринетт еще пару раз переговаривалась то с Натали, то с Габриэлем, лишь изредка кидая взгляд на своего мужа. И чем дольше это продолжалось, тем невыносимее становилась периодическая тишина, нарушаемая лишь тихим звоном приборов да ровным тиканьем напольных часов в углу.       Натали с облегчением улыбнулась.       — Наш новый кондитер просто волшебник, не правда ли? — сказала она, пытаясь вернуть за столом хоть каплю легкости. — Я сама просила его сделать что-то не слишком сладкое.              Адриан молча взял свою десертную ложку. Его пальцы сжали ручку так, что костяшки побелели. Маринетт посмотрела на свое безе. Оно было красивым, воздушным и совершенно безжизненным. Как и все в этом доме. Она не тронула его, вместо этого ее пальцы нашли холодную ручку ножа для десерта. Она аккуратно положила его поперек тарелки. Металл тихо, но отчетливо звякнул о фарфор.              Звук был негромким, но в застывшей тишине столовой он прозвучал как выстрел.              Все взгляды устремились на нее. Натали замерла с поднесенной ко рту ложкой. Адриан медленно поднял голову. Даже Габриэль оторвал взгляд от своей тарелки. Маринетт выпрямила спину. Ладони у нее были влажными, но голос прозвучал четко и ровно, без дрожи.              — Я хочу сказать вам обоим, — она посмотрела на Натали, а затем на Габриэля, — что я очень благодарна. За ваше гостеприимство все эти годы. За то, что всегда были ко мне добры.              Она почувствовала, как взгляд Адриана впивается в нее, но не посмотрела на него. Не сейчас.       — Но мое решение, — она сделала маленькую паузу, давая этим словам прозвучать со всей окончательностью, — остается таковым. Я не передумала и намерена довести дело о разводе до самого конца.              В комнате повисла гробовая тишина. Было слышно, как за окном пролетела машина, и как тикают часы в гостиной. Натали опустила ложку. Она не смотрела на сына, только на Маринетт, и в ее глазах была не злость, а глубокая, бессильная печаль. Габриэль откашлялся. Он отодвинул свою нетронутую тарелку с десертом и сложил руки на столе.              — Это очень... решительно с твоей стороны, — произнес он своим ровным, ничего не выражающим голосом.              Только тогда Маринетт перевела взгляд на Адриана. Он сидел совершенно неподвижно, уставившись на нее. Его лицо было бледным и застывшим, но в глазах бушевала буря — шок, боль и то самое отчаяние, которое она уже видела. Он не сказал ни слова — просто смотрел, и казалось, что весь воздух из комнаты сгустился только вокруг него одного.              Она выдержала его взгляд несколько секунд, а потом мягко скользнула взглядом по остальным.       — Простите, что испортила вечер, — тихо сказала она, обращаясь к Натали. — Натали, вы были прекрасны в попытках оживить этот ужин, но к сожалению, я больше не являюсь частью семьи со смерти моей мамы.              Первой двинулась Натали. Она медленно, будто против собственной воли, протянула руку через стол и накрыла ею сжатую в кулак руку Маринетт. Ее пальцы были холодными, но держались крепко.              — Я понимаю тебя, дорогая, — тихо, почти шепотом, сказала она. Потом ее взгляд скользнул на сына. — И мне так жаль... что все так вышло.              Ее голос дрогнул на последних словах. Она не упрекала, не обвиняла, просто констатировала факт, и от этого становилось еще больнее.       Звук, который издал Габриэль, был скорее похож на короткий, сухой щелчок в горле, чем на кашель. Он аккуратно, с характерной для него педантичностью, отодвинул от себя тарелку с нетронутым безе. Десерт был безупречен, и его уничтожение казалось бы кощунством.              — Агресты не разводятся, — произнес он четко, ровным, лишенным всякой эмоции голосом, которым обычно объявлял решения на совете директоров. — Это создает ненужный шум, поднимает пыль в прессе и бьет по репутации семьи. Люди начинают задавать вопросы.              Он сделал небольшую паузу, его пальцы сцепились на столе. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был устремлен куда-то в пространство перед собой.              — Но... — он бросил короткий, стремительный взгляд на Маринетт. Взгляд был быстрым, как удар скальпеля, и таким же безжалостным. — Если девочка так решила... что ж.              Он развел руками в легком, почти незаметном жесте, который говорил: «Я сделал все, что мог».              — Бизнес есть бизнес, — заключил он, и в этих словах был окончательный, бесповоротный приговор. Он не видел здесь трагедии, крушения надежд или личной драмы. Или отлично делал вид, что не видел, решив, что сын способен сам справиться с личной жизнью.              Две правды повисли в воздухе, столкнувшись и не находя примирения. Материнская боль Натали, которая видела в Маринетт почти дочь, и холодный расчет Габриэля, видевшего в ней лишь бывшую жену сына, хотя раньше считал Маринетт частью семьи и активно участвовал в ее жизни, насколько ему позволяли привычки. А между ними — Адриан, разрывающийся между этими двумя мирами, чувствуя сейчас на своей руке тепло материнской ладони и ледяной холод отцовского взгляда. Он был слишком воспитан, чтобы сбросить руку Натали, и слишком горд, чтобы опустить голову под взглядом Габриэля. Поэтому он просто сидел, зажатый между двумя этими правдами, и молчал, и ему казалось, что тиканье часов на камине отсчитывает секунды до того момента, когда эта неестественная тишина, наконец, разорвется.              После ужина в столовой воцарилась тяжелая, неловкая тишина. Натали, пытаясь ее разрядить, легонько коснулась локтя Адриана.              — Сынок, пойдем в гостиную, я хочу тебе кое-что показать, — сказала она тихо, но настойчиво. — Там та картина, о которой я тебе рассказывала. Приехала наконец из Лондона.              Адриан молча кивнул и позволил матери увести себя, бросив на прощание короткий взгляд на Маринетт. В его глазах читалась усталость и какая-то отстраненность, будто он мысленно уже был где-то далеко.              Маринетт подождала, пока их шаги затихли в коридоре, затем глубоко вздохнула и направилась в кабинет Габриэля. Дверь была приоткрыта. Она постучала костяшками пальцев по косяку.              Габриэль стоял у камина, положив локоть на мраморную полку, и смотрел на потухшие поленья. Он обернулся на стук. В его взгляде не было удивления.              — Войди, Маринетт, — произнес он своим ровным, низким голосом.              Она вошла, чувствуя, как подошвы туфель мягко утопают в толстом персидском ковре. В кабинете пахло старым деревом, кожей переплетов и слабым, едва уловимым ароматом его сигар.              Не говоря ни слова, она расстегнула свою небольшую сумочку и достала оттуда туго набитый белый конверт из плотной, чуть шершавой бумаги. Она положила его на край его массивного письменного стола, прямо на отполированную до зеркального блеска столешницу.              — Это полная сумма долга, — сказала она четко, глядя ему прямо в глаза. Ее голос не дрожал. — С процентами, как было оговорено в свое время. Теперь мы квиты.              Габриэль не сразу протянул руку. Он медленно перевел взгляд с ее лица на конверт, потом снова на нее. В его обычно холодных, аналитичных глазах мелькнуло что-то новое — некое неуловимое уважение. Как будто он впервые видел перед собой не «девочку», а равного себе игрока, выполнившего свои обязательства.              Он сделал несколько шагов к столу. Его пальцы осторожно легли на конверт. Он не стал его вскрывать, пересчитывать содержимое, проверять сумму. Этот жест был бы оскорблением, и они оба это понимали.              — Я рад, — начал он, подбирая слова с непривычной для него осторожностью, — Что ты, хоть и недолго, была частью нашей семьи.              Он взял конверт, отвел выдвижной ящик стола и положил его внутрь, не глядя. Звук захлопнувшегося ящика прозвучал мягко, но окончательно.              — Все финансовые договоренности между нами, — продолжил он, снова глядя на нее, — отныне более не имеют силы. С этого момента ты ничем нам не обязана.              Он сделал небольшую паузу, и в тишине кабинета его последние слова прозвучали с предельной ясностью.              — Ты свободна, Маринетт.              Девушка кивнула, коротко и твердо. Больше нечего было сказать. Она просто развернулась и вышла из кабинета, оставив его одного с потухшим камином и конвертом в ящике стола — материальным доказательством того, что их сделка была полностью и бесповоротно завершена. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, ставя точку в этой части ее жизни.              Воздух в саду был холодным и влажным. Они шли по гравийной дорожке, и под ногами у них хрустели мелкие камешки. Вокруг уже зажгли фонари, и их мягкий свет отбрасывал длинные, пляшущие тени от идеально подстриженных кустов.              Они шли уже минут пять, не говоря ни слова. Адриан засунул руки в карманы брюк, смотря себе под ноги.              — Спасибо, — наконец сказал он, и его голос прозвучал негромко в вечерней тишине. — Что приехала. Для Натали это... многое значит.              Маринетт молча кивнула, глядя куда-то в сторону темнеющего леса за пределами сада. Ей нечего было ответить.              Они прошли еще несколько шагов. Гравий хрустел под их ногами, и этот звук казался невыносимо громким.              — О чем ты... говорила с отцом? — спросил он после паузы. — В кабинете.              Он старался, чтобы вопрос прозвучал нейтрально, но небольшая хрипотца в голосе его выдавала.              Маринетт не сразу ответила. Она наблюдала, как последняя полоска заката медленно тает над горизонтом, окрашивая небо в грязно-розовый цвет.              — Я вернула ему кое-что важное, — наконец сказала она. Ее голос был ровным и спокойным. — Не важно.              Она не уточнила, что это было. Не сказала про деньги, про долг, про ту самую сделку, которая когда-то связала их жизни. Но по тому, как она это сказала, стало ясно — речь шла не о предмете. О чем-то, что держало ее на привязи, а теперь было уничтожено.              Адриан медленно кивнул. Он посмотрел на ее профиль, освещенный мягким светом фонарей, на ее неподвижное, серьезное лицо. Он почувствовал, как между ними опускается невидимая, но прочная стена. Та самая, которую он когда-то начал строить своими подозрениями и холодностью, и которую она теперь достроила до конца своим решением.              Парень не стал спрашивать дальше, как и не стал уточнять, что она думает по поводу доктора Мадлен.. Он почувствовал, что любое следующее слово будет лишним. Что она провела черту, и переступать через нее — значит терять последние крохи достоинства, которые у них еще оставались.              Они дошли до конца дорожки, до небольшого фонтана с каменной чашей. Вода тихо журчала, нарушая вечернюю тишину.              — Пойдем обратно? — тихо предложил он. — Похоже, становится холоднее.              — Да, — так же тихо ответила Маринетт, кутаясь в воротник пальто. — Пойдем.              Они развернулись и пошли обратно к дому, оставив фонтан позади. Они шли рядом, но между ними лежала целая пропасть — пропасть из невысказанных слов, несделанных выборов и того важного, что она только что вернула его отцу. И Адриан понимал, что через эту пропасть уже не перекинуть мост.              Они шли обратно по той же гравийной дорожке, но теперь казалось, что звук хрустящих под ногами камней стал громче, агрессивнее. Он отдавался в висках, в такт нарастающему напряжению, которое висело между ними плотной, невидимой завесой. Воздух, еще недавно пахнувший влажной землей и ночными цветами, теперь был густым и тяжелым, словно перед грозой.              Адриан чувствовал каждый мускул в своем теле, каждое неловкое движение руки, засунутой в карман. Слова Маринетт о предательстве надолго засели у него в голове. Он смотрел на нее сейчас, на распущенные, слегка спутанные волосы, на вздернутый носик, полузакрытые глаза. Ее тонкие пальчики придерживали воротник пальто, прижимая его к шее. В мягком, желтоватом свете фонарей ее лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным, холодным и абсолютно недоступным. Он видел легкую дрожь в ее пальцах, сжатых в кулаки, но ее шаг был твердым и решительным. Она шла, словно отмеряя эти последние метры их общего пути с безжалостной точностью. А Адриан продолжал любоваться своей пока еще женой, заставляя глубокую тоску меж ребер разрастаться с новой силой.              Он остановился чуть впереди нее и девушка, на миг закрывшая глаза, врезалась в его тело. Адриан повернулся к ней и, прежде чем страх и здравый смысл успели остановить его, взял ее за локоть. Его пальцы твердо сомкнулись на тяжелой ткани ее пальто, почувствовав под ней жесткую кость. Она вздрогнула от неожиданности, ее глаза, широко раскрытые, встретились с его взглядом.              В сумерках его лицо казалось другим. Без привычной маски холодной сдержанности, без отточенной деловой ухмылки. Оно было моложе, размытым от тени, падающей от пряди волос, и в нем читалась такая незащищенность, такая голая, ничем не прикрытая уязвимость, что у Маринетт на мгновение перехватило дыхание. Таким она не видела его очень давно. Может быть, как она думала, никогда.              — Я знаю, что все испорчу, если сейчас не попробую... — прошептал он, и его голос звучал хрипло, срываясь на полуслове.              Он совсем не ждал ее ответа, даже не надеялся. Какой ответ она могла бы ему дать? Разрешения? Согласия? Он знал, что не получит его. И потому он просто наклонился. Маринетт только успела почувствовать дыхание, опаляющее ее щеки, затем сразу прохладу его властных губ.              Его поцелуй не был грубым, не был требовательным или властным. В нем не было привычной ему уверенности. Он был осторожным, почти вопросительным. Легкое, едва ощутимое, но контролируемое только им прикосновение губ к ее губам. Испытание. Проверка реальности. Мольба.              И на секунду... всего на одну, предательскую секунду... ее тело откликнулось.               Разум кричал тревогу, бил в набат, выстраивал в ряд все его обвинения, все холодные утра, все раны. Но тело... тело помнило другого Адриана. Того, чей запах, знакомый до боли — был для нее когда-то синонимом дома. Оно помнило тепло его кожи, ту особую твердость его плеч, прильнув к которым она привыкла засыпать еще с подростковых лет. Оно помнило сотню таких поцелуев — утренних, сонных, торопливых, страстных, нежных.              Мышечная память сработала быстрее, чем сознание. Ее губы сами, без малейшего приказа из мозга, мягко приоткрылись в ответ на его ласковое, уверенное давление. Она почувствовала вкус его дыхания, знакомый и чуждый одновременно. И услышала его сдавленный вздох — ей почудилось, что это самое сладкое, что она слышала за последние недели. Ее рука легла ему на плечо, а другая зарылась пальцами в светлых волосах. Она хотела быть ближе, настолько, насколько это возможно. Адриан скользнул пальцами по линии челюсти, слегка надавливая и привлекая ближе к себе. Он дрожал мелкой, едва сдерживаемой дрожью, и эта дрожь через точку соприкосновения их губ передалась и ей.              Это длилось мгновение. Одно-единственное, вырванное у времени и реальности мгновение, когда прошлое оказалось сильнее настоящего.       Но мгновения проходят.              И реальность, жестокая и неумолимая, обрушивается на нее с такой силой, что закладывает уши. В висках начала стучать кровь, и сквозь этот стон прорывались другие звуки. Его голос. Но не тот, что только что шептал ей в губы комплименты и желания, а другой — холодный, обвиняющий, стальной. Тот, что раздавался тем утром. Тот, что разбивал ее мир на осколки.              «Ты самая прекрасная женщина в моей жизни.»       «Ты никогда не думаешь о последствиях, Маринетт! Ты живешь в своем выдуманном мире, где все просто и красиво! А мне приходится расхлебывать результаты твоей наивности!»       «Ты единственная. Моя»       «Это сделала ты? Ты отомстила за свой ресторан?»              Ее тело онемело. Тепло, которое только что разлилось по жилам, сменилось ледяным жжением стыда за свою слабость, за эту мгновенную, предательскую капитуляцию.              Ее руки, до этого так открыто блуждающие по его телу, надавливающие за чувствительные точки на шее, плечах, медленно ладонями упирались ему в грудь. Она чувствовала под пальцами упругие мускулы, знакомый рельеф его тела, и это ощущение теперь вызывало не тепло, а тошноту.              Он медленно отстранился, смотря девушке прямо в глаза. Она зажмурилась, стараясь пропустить этот момент, не открывать их так долго, как только сможет. Спустя пару мгновений, все еще чувствуя на своих алеющих щеках его взгляд, Маринетт поняла, что прятаться бесполезно. Посмотрела на него с такой твердой, неоспоримой решимостью, что его руки, обнимавшие ее пару секунд до этого, мгновенно разжимаются. Он отступает на шаг, словно получив ожог. Заколдованный круг разомкнут.              Маринетт сделала глубокий, прерывистый вдох. Ее глаза блестят на влажном фоне вечернего сада, но в них уже давно нет ненависти, только усталая, бесконечная боль, вывернутая наизнанку, как старый, истерзанный шрам.              — Это ничего не меняет, Адриан, — произнесла она, и ее голос тих, но абсолютно четок. Каждое слово падает, как камень. — Слишком много было сломано.              Она видит, как он пытается что-то сказать, как его губы шевелятся, но не издают звука и не дает ему такой возможности.              — И я не могу... — ее голос вдруг ослабел, в нем стала проскальзывать та самая уязвимость, которую она только что позволила себе показать, и которую теперь так спешила спрятать. — Я уже не верю, что это можно починить. Просто... отпусти меня. Пожалуйста.              Последнее слово повисло в воздухе. Адриан стоял в метре от нее, слушая ее слова, а внутри разбиваясь на крошки осколков.              Из окна на них смотрели Натали и ее муж, слегка приобнимающий ее саму. Габриэль, которому несколько минут назад Натали поправляла идеально сидящий костюм, сейчас отошел от жены и вернулся с двумя бокалами вина. Коротко кивнув, Натали взяла один, продолжая наблюдать за сыном и его женой.              Маринетт развернулась, приобнимая себя за плечи. Ей хватило несколько секунд для того, чтобы унять дрожь в ногах и она уверенно сделала шаг, затем еще один. Ее шаги по гравию теперь стали быстрыми и ровными. Она не оборачивается на него. Не может. Не позволит себе.              Адриан остался стоять на месте, запахивая свое пальто. Он смотрел ей вслед, пока ее силуэт не растворился в сгущающихся сумерках. Тишина, наступившая после ее ухода, оглушительна. Он слышал лишь тихое журчание воды и бешеный стук собственного сердца. А еще на его губах остался вкус ее губной помады. Слабый, фруктовый, призрачный. И горькое, металлическое послевкусие осознания окончательности ее слов.              Он поднес пальцы к своим губам, словно пытаясь и стереть, и сохранить это ощущение одновременно. Но оно уже ускользало, как ускользнула она сама, оставив его в полном одиночестве в темноте наступающей ночи.              Он проиграл. Он проиграл войну за ее доверие, за ее веру, за ее сердце. И этот поцелуй, эта последняя, отчаянная попытка, стала финальным аккордом. Лебединой песней того, что они когда-то имели, и уже никогда не будут иметь снова.              Он стоял так еще долго, пока ночь полностью не вступила в свои права, а фонари начали казаться слишком яркими, слишком ядовитыми в окружающей его тьме.