Артефактостроение

Что ж, что он был самонадеянным идиотом, Горицвет признавал и готов был признавать это хоть по десять раз на дню. Сейчас ему с трудом верилось, что он на полном серьёзе считал себя более умным и удалым, чем старшие жрецы и предводитель. Разумеется, как только он пересёк порог родного крыла, где жили странники, его тут же вежливо и ласково отловил жрец-наставник их группы и не менее вежливо поинтересовался, где именно Горицвет пропадал всё это время. Юноша тогда ещё пытался выкрутиться и отговориться затянувшейся прогулкой по территории клана, но… На самом деле, ощущение было, что они уже всё знали заранее, что вопросы были только формальностью, возможностью для него признаться самому. Горицвет не представлял, как жрецы умудрились отследить его, он же совершенно точно не приводил за собой слежки! Возможно, с запоздалым сожалением думал он, если бы он признался и покаялся сразу, они бы смягчились хоть немного? А теперь уже не узнать. — Лучше б они просто забрали нож, чем вот так. Как издевательство, — мрачно пробормотал юноша, бессмысленно пялясь в каменный потолок спальни, украшенный абстрактной мозаикой. К своей великой чести, Арана над ним не смеялась и не злорадствовала, за что Горицвет был готов изваять ей личную статую, если бы умел. — Может, оно так и задумывалось? Чтобы нож остался тебе в напоминание того доверия, которое ты подвёл? Этаким символом укора, — сестра устало шмыгнула покрасневшим носом. Время цветения вулканических маргариток было для неё тяжёлым, невероятно утомляя насморком и лёгкой, но назойливой головной болью. Арана любила шутить, что сама природа намекает, что ей следует держаться подальше от родного мира. — Да ощутил я уже, ощутил, — скривился Горицвет. — Можно подумать, я первый, кто не вытерпел. Да у них, небось, очередь из таких. И что, каждому ножи ломать? Так ножей не напасёшься. — Они не сломали. Как я поняла, способность твоего ножа прорезать ткань миров возможно вернуть, её просто закрыли на время. Вернут, когда решат, что ты достаточно наказан. Только потерпи, не встревай в неприятности. — Да какие уж тут неприятности… Понимаешь, Аран, я не уверен. У меня ощущение, что ко мне стали относиться иначе. Как к потерявшему ценность. — Ты накручиваешь. К тому же, брат, вот ты говоришь, как ты всё понял и осознал. Но ты не это показываешь, ты показываешь обиду и уверенность, что с тобой поступили несправедливо. Может, дело в этом? — Я стараюсь, — Горицвет тяжело вздохнул. — Я правда стараюсь настроиться на нужные эмоции, веришь?.. Но никак не могу отделаться от мысли, что получил гораздо больше, чем натворил. Ну то есть… да, я нарушил правила. Я признаю в этом свою вину. Но ничего по-настоящему плохого я не сделал! Ну то есть… не засветился, ничего про наш клан не рассказал, да тот же нож не потерял, вернулся успешно… Конечно, немного промазал, но там настолько маленькая ошибка, что за такую даже оценку не сильно снижали, помнишь? И за это нож закрывать? Ну то есть… Разве им самим не каждый странник нужен? Я мог бы понять, если бы они забрали нож и отдали другому, хотя это кошмар, конечно, но логичный кошмар. — После ритуала вручения ножа кому попало отдавать его нельзя, — напомнила Арана и полезла в карман за носовым платком. — Разве это не суеверные предрассудки? — Не знаю. Но даже если и да, значит, жрецы достаточно верят им, чтобы не нарушать. Или хотят показать нам всем, что верят. Горицвет, ты подожди. Хотя бы эти двадцать лет. Скорее всего это и есть твой срок наказания: попугать тебя до того, как нам всем разрешат использовать ножи самим, а потом милостиво простить и обеспечить работой, как и остальных. Главное, в неприятности не влипай. Апчхи! Горицвет сочувственно вздохнул, пожелал сестре терпения, а маргариткам увянуть побыстрее. Арана высморкалась и потёрла слезящиеся глаза: — Я тут подумывала кого-нибудь из друзей в свободное время сдёрнуть и поискать ту траву, которая, по словам врачевателя, облегчает эту болезнь пыльцы, но сейчас даже не знаю. Шайран на днях говорил, что, кажется, он тут поблизости летавшего демона видел… Горицвет насмешливо расфыркался. Шайрану только повод дай, он и дракона в засаде на дереве увидит в мире, где они не водятся. Но вдруг смех застыл в горле мёрзлым колючим комком. Память швырнула в лицо фразу, сказанную голосом того паренька, Натаниэля: «Но если подняться в небо…» Не может быть…