Спаси и Сохрани

      Чимин бы и дальше сидел возле окна и глядел, как небо волнуется, начиная орошать землю крупными каплями. Он, сжимая в кулаке рубашку в области груди, продолжал бы бормотать волнующие его душу строки в попытках высечь их в граните памяти. Но его единение прервал громкий крик главной кухарки и суетливость подчинённых, которые путались в юбках и гремели посудой.       — Матушка родная, кажись, хлев не заперли! — ахнула миссис Браун, громко всплеснув руками. — Бедный скот разбредётся же! Пропади мы пропадом!       Женщина, взяв полотенце, без предупреждений принялась хлестать им всех, кто попадался под руку, одновременно с этим с неотъемлемой деловитостью раздавая указания. Окна тут же были заперты на засовы, пространство кухни осветилось мягким пламенем свечей. Двор за мгновение опустел, а хлев находился так далеко, что никто не решился вызваться добровольцем и сию же секунду пуститься в путь.       Деревенское чутьё никогда не подводило миссис Браун, и, по её мнению, овцы, коровы и коза Белла должны были любой ценой переждать дождь в тёплом и сухом месте. А цена эта оказалась не столь велика — женщина пусть и испытывала некую жалость к мальчишкам, учившимся в пансионе, но в её глазах они стояли ниже сельскохозяйственных животных. Миссис Браун одарила Чимина оценивающим взглядом и, недолго думая, направилась к нему. Всё же её сострадание исчезало, когда становилось невыгодным кухарке. В особняке открыто недолюбливали воспитанников, а несносного Мейера — и подавно.       — Шевелись, остолоп! Ты должен завести скот в хлев сейчас же. Обязательно закрой засов, чтобы животина не сбежала! Чего застыл-то?! Бегом!       Сильные потные руки вцепились в юношу, и тот опомниться не успел, как его мигом выставили из кухни на улицу через двери для прислуги. Чимин сам порывался предложить свою помощь, желая помочь бедным брошенным на произвол судьбы животным, но главная кухарка опередила его. Он не испытал чувства униженного достоинства и не огорчился от столь фамильярного поведения, ибо давно привык к подобному. Мальчишка даже видел некое очарование в том, как миссис Браун бранилась на него. Она, по крайней мере, делала это простодушно и без ненависти, которая была родом из ада.       Тёплый ветер тут же набросился на Чимина, окутывая облаком пыли. Острая резь в глазах заставила закрыть лицо руками и предательски застонать. Преодолевая необъяснимый страх непогоды, треволнение и нежелание испытывать терпение сварливой грозы, вначале юноша шёл лишь в своём воображении. В нём он, любуясь природой, медленно прогуливался по внутреннему дворику пансиона к высокой арке, выходящей в сад. Чимин отказался признаться даже самому себе в том, что погодные условия могут столь сильно влиять на его самочувствие. Он всегда был впечатлительным и донельзя чувствительным ребёнком. Теперь же громыхание небес казалось ему карой Божьей за дурные сны.       Горькая тошнота подступила к горлу, и, стиснув зубы, юноша вновь и вновь усмирял поднимающиеся волны паники. Дорога предстояла недолгая, но извилистая. Могучий ветер, пригрозив юноше подхватить его ввысь, приказал не срываться на бег, а лишь осторожно ступать. За Чимином наверняка наблюдали из окон и прислуга, и ученики, и наставницы. Но, если миссис Браун безостановочно крестила остолопа, которого сама же отправила на улицу, то мисс Дарси с недоброй усмешкой следила за дрожащим юношей. Но Чимин не оглянулся и не проверил, прав ли он. Ему это было не нужно. Всеобщий взгляд ощущался горящим углём меж лопаток — прожигающим тонкую ткань и прочные кости. Но это разрушающее ощущение тотчас придало веры и желания не сломиться.       Чимин быстро пересёк внутренний двор и скрылся под каменной аркой. Ему предстояло миновать заброшенный сад позади особняка и несколько грядок овощей и зелени. Далее начинались луга, на которых раскинулся большой крытый загон для домашних животных, чьим трудом питались все обитатели пансиона.       С каждым шагом двигаться становилось сложнее, ветер стал недругом: он пытался сорвать рубашку с тела, угрожающе свистел, бросался в него листьями и пылью. Чимин прислушивался к вою уставших деревьев, шелесту испугавшихся листьев, взвизгиванию калитки со ржавыми петлями и далёкому ржанию лошадей. Всё живое и неживое сражалось с воздухом в смертоносной схватке. Кто-то проигрывал — и где-то с хрустом ломалась ветвь или опадала листва, а кто-то оказывался достаточно гибким и не сопротивлялся непогоде, следуя её приказам.       Земля под ногами едва дышала, истерзанная непрекращающимися битвами. Юноша чувствовал это и хотел прильнуть к ней, чтобы успокоить, но не смел останавливаться. Трава прижалась к почве в отчаянной попытке спрятаться. Она желала влаги, которая должна вот-вот обрушиться с небес, но и боялась её, не зная, выдержит ли подобное испытание. Пусть растения и не обладали ни сердцем, ни рассудком, но для Чимина они были живее некоторых людей. Сейчас же, когда природа откровенно устала под гнётом солнца, это ощущалось особенно остро. Вечно равнодушный сад объединился с полем свободных трав, буйными цветами и плотным воздухом. Ветер соединил все элементы и руководил ими как опытный дирижёр, создавая неимоверную симфонию звуков. В предчувствии дождя всё бушевало от страха и нетерпения одновременно.       Мальчишку столь заворожило представление, устроенное природой, что он застыл среди разлогих, диких деревьев и, затаив дыхание, посмотрел вверх. Дубы тянули корявые мрачные ветви, напоминающие руки, к потемневшему небу, будто преклоняясь пред облаками и моля о снисхождении. Они нашёптывали речи, красноречивые и чарующие. Слов в них было не разобрать, но чувства, что рождались глубоко в сердцевине, являлись истинными. В такие минуты начинаешь постигать: смысл скрыт даже в дыхании дерева.       Резкий порыв ветра подхватил Чимина, вынуждая очнуться и возвратиться в реальность. Юноша всё же смог прильнуть к земле, ощутить под пальцами сорную траву, сухость почвы и суматошных муравьёв, заползающих на руку. Хотелось бы и далее лежать, срастаясь с природой, но мальчишка не осознал, что уже стал частью её симфонии. Его приняли и готовы были лелеять. Чимин поднялся на ноги и, даже не отряхивая одежду, возобновил свой путь, постепенно набирая скорость. Ощущение, насколько его тело хрупкое, поглотило юношу, который расставил руки в стороны, будто пытаясь стать птицей. Ветер теперь подгонял его в спину и показывал, что способен выполнить сию мечту.       Мысль о собственной незначительности в этом большом мире, не подчиняющемся человеку, стала невероятно ценной и требовала не одного часа длительных раздумий. Чимин всегда был уверен, что человек — высшее существо, которое и есть уникальный мир. Но пред ним открылась новая истина, которая показывала обратную сторону медали. Чимин воодушевился тем, что может перевернуть чьё-то мышление и подискутировать на интересную тему, если правильно изложит доводы. Но вмиг огорчился, ведь подходящей кандидатуры на роль надёжного и вдумчивого собеседника не имел на примете.       Тем не менее мощное вдохновение, обжигающее юного мечтателя, обуяло Чимином, ощутившим острую потребность в листе бумаги и гусином пере. Его мысли бежали мелодичными строками, улетая вслед за неистовым ветром.       Юноша даже внимания не обратил на разбитые колени, которые теперь были украшены розовыми царапинами и кровавой росой. Это стало малой жертвой во благо чувств.       Торопил меня безмозглый ветер,       Просил вольной птицей стать,       И был единственным на белом свете,       Кто видел, как нестерпимо больно мне опять.       А я бежал, куда глаза глядели…       Бежал без отдыха, устало, вяло.       Моргнул — а вижу ли? Закрыты веки.       Я так бежал, казалось, постоянно.       И вот свершилось… о боги!       Как же люди одиноки!       Подо мной провал со тьмою       И страх предстал чёрною вдовою.       Ведь разобьюсь о зелёные просторы       Не в силах разрушить природы законы.       Устанет ангел мой хранитель,       Не станет прежнего меня.       Покину земную я обитель,       Забуду мать… да и отца…       Когда к добротному строению из камня оставалось всего ничего, дождь решил поступить самым коварным образом — начать своё грандиозное выступление, обрушив на человека тяжёлую ношу. Стены из воды выросли со всех сторон, закрывая обзор и сбивая с толку. Чимин слышал лишь грохот крупных капель, разбивающихся о землю, и далёкие раскаты грома — словно звон опрокинутого таза с водою. Разумеется, юноша вмиг промок до нитки: одежда интимно обняла его тело, дрожь пробрала от головы до пят, а губы неожиданно растянулись в полусумасшедшей улыбке. Ещё бы чуть-чуть, мальчишка уверен, он бы лишился рассудка.       Но всё вмиг перестало быть важным: исчезло не терпящее отлагательств поручение, исчез пансион и знакомые люди. Даже незнакомцев поглотил дождь. И Чимин остался единственным человеком, который всё же имел значимость, даже несмотря на свою уязвимую оболочку, готовую разбиться на осколки от первой же хвори. А ещё он умел летать и делал это прямо сейчас — порхал над грозными тучами.       Мальчишка плотно закрыл глаза и, взмахнув руками, встретился лицом с небом, разрешая каплям вызывать точечную боль. Он, такой открытый и беззащитный средь луга, опрокинул голову, забыв о пляшущих на сером небе молниях. Конечно, ему было страшно: так боязно, что если бы он задумался о том, что делал, у него бы подкосились колени и он бы осел прямо в заросли степных трав. Но Чимин не думал, он летел в мыслях и бежал наяву.       Наконец, измотанный дорогой и терзаниями, юноша коснулся рукой холодной каменной стены хлева. И каково же было его изумление, когда Чимин обнаружил, что вход в здание заперт изнутри на все засовы. Массивные створки ворот, сложенных из грубых досок, не желали открываться перед мальчишкой, как бы он их ни тянул. Всё кричало о том, что кто-то заперся в хлеву намеренно.       Буря не испытала жалости к юноше, попавшему в затруднительное положение; она лишь набирала обороты, кичась могуществом и властью. Вместе с дождём на мальчишку волной нахлынуло отчаяние, и он принялся безудержно барабанить в ворота в надежде на милость незнакомца.       Откровенно говоря, Чимин понятия не имел, как его душа, подчинившись животному страху перед грозой, осталась способна сохранить в себе восхищение и радость. Всепроникающая слабость имела прочные и толстые корни, врастающие глубоко в детство — туда, где дороги давно размыло, грязь и кровь смешались воедино, а лошадь продолжала биться в судорогах, пока не получила свою пулю.       Чимин стучал изо всех сил по толстым деревянным балкам, не оставляя попыток разглядеть за ливнем бедный скот, бродивший где-то на лугу. Но ни одно животное не пришло на помощь мальчишке. Лишь из-за плотно закрытых ворот хлева донеслось глухое, жалобное блеяние козы. Возможно, мадемуазель Белла из сострадания пустит к себе погреться бедного мальчишку, которого вкрай вымотали перипетии сего дня.       Чимин не услышал за своими глубокими душевными терзаниями грохот отодвигающихся засовов, поэтому оказался весьма обескураженным, когда створка ворот поддалась под его весом. Растерянный и бледный, как полотно, юноша сделал пару стремительных шагов назад, на миг позабыв о непогоде, и сию же секунду попал под дождь. Неужели флегматичная козочка Белла и вправду услышала его просьбу и пустила просохнуть в своё убежище? Или это сжалились бурые коровы, которых мальчишка чесал за ухом и от которых отгонял мух?       Но все его мысли рассеялись, словно дым, когда темнота открывшегося помещения начала двигаться навстречу Чимину. Юноша хотел было сорваться с места и бежать что есть духу обратно в пансион, лишь бы подальше от пришедших за ним демонов. Но вскоре рассудок приглушил воображение — статная мужская фигура неспешно приближалась к дрожащему воспитаннику и напоминала кое-кого знакомого. И это был, без всякого сомнения, не мирный скот. Во всяком случае, не в буквальном смысле.       — Мистер Мейер? Что вы здесь делаете? — встревоженный голос внезапно придал немалых сил и уверенности юноше, готовому рухнуть наземь.       Чимин выпрямился, превозмогая земное притяжение, гордо вскинул подбородок и как бы невзначай легко улыбнулся врачу, что обескураженно застыл. В памяти мальчишки ожила последняя встреча с этим джентльменом и довольно личный и неприятный разговор. Подгоняя лошадей, они спешили не в пансион — они гнались друг за другом. Тогда беседа оказалась столь же внезапной, как и сейчас, но теперь же обстоятельства были менее выигрышными для мальчишки, лишённого возможности сбежать.       — Прогуливаюсь и наслаждаюсь погодой, — как ни в чём не бывало ответил Чимин, игнорируя дождь, и сам чуть было не засмеялся от собственного легкомыслия. Его вряд ли услышали из-за оркестра, устроенного грозой, но он всё же оставался довольным собой.       И вдруг этот мистер пренебрёг всеми правилами, писаными и неписаными, и бесцеремонно схватил юношу чуть выше локтя, и потянул в сухое и просторное помещение. Чимин потерял дар речи и был столь обескуражен, что ему оставалось лишь ловить ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, которой срочно надо было обратно — под ливень и молнии.       — Вы неисправим, — Чонгук тяжело вздохнул, отпустив плечо воспитанника, плотно закрыл ворота и двинулся вглубь помещения, вновь сливаясь с темнотой помещения.       Чимин непроизвольно последовал за мужчиной, не желая лишаться его общества в столь тревожный час. Мрак вокруг него сгущался, подгоняя и шепча нечто скверное, но юноша не слушал — это ведь был всего лишь шорох сена под ногами. Оставалось лишь идти вперёд и смотреть на широкую спину мистера Чона, но и с этим мальчишка не мог справиться.       Он без устали вертел головой, ловя взгляды блестящих в темноте глаз животных, которые из своих отсеков спокойно наблюдали за двумя человеческими существами, случайно забредшими в их тихое обиталище. «Что они позабыли в моём жилище? Неужели настал час трапезы?» — вероятнее всего, именно об этом думала пёстрая козочка Белла, глядя в упор на знакомого юношу. Коровы повели себя более флегматично, продолжив мирно жевать сено. «Опять люди беспокоят. Ничего нового», — словно пролетело в их мыслях.       Между тем Чонгук остановился у невысокой лавы и опустился на неё. У его ног громоздились большие вёдра с водой, ради которых и была сооружена эта скамья. Чимин так и застыл, не решаясь приблизиться. Лёгкий свет, пробивающийся сквозь плотные тучи и пыльные окна над потолком хлева, слегка растворял тьму, позволяя видеть достаточно, чтобы смутиться. Мистер Чон выглядел вполне расслабленным и немного усталым, его одежда казалась сухой, ботинки испачканными, а выражение лица безучастным. Было предельно ясно, что о животных, мирно отдыхающих в тепле, первым вспомнил и позаботился сей человек.       — Не угодно ли вам выпить? — вновь тишину нарушил именно Чонгук, после чего, зачерпнув ковшом чистой воды из ведра, отпил немного, окинув Чимина изучающим взглядом.       Юноша покачал головой, отказываясь от помощи, и продолжил с жадностью наблюдать, как пьёт мистер Чон. Дрожь пробегала по телу от одной мысли, что мальчишка изопьёт с этим мужчиной из одной посуды, касаясь губами её каёмки.       — Смею предположить, что вы приняли решение выступить благодетелем для животных, — мистер Чон всё ещё продолжал попытки разговорить Чимина. Ему, по всей видимости, наскучило сидеть наедине с животными и он оказался невероятно рад собеседнику.       — Вы справились с этим раньше меня, — Чимин наконец почувствовал, как страх и паника ослабили хватку, столь долго сжимавшую его горло, и голос возвратился к юноше.       — Я находился в обществе прелестных дам — было необходимо произвести на них неизгладимое впечатление, — искренность сочилась через слова, пропитанные раздражением и усталостью. Мужчина отпил ещё немного холодной воды, чтобы проглотить с ней своё явное недовольство.       Чимин, несомненно, ответил бы небрежной колкостью с сардонической улыбкой, но он в тот миг не желал задеть или вступить в очередной спор. Усталь во фразе, позе и жестах мистера Чона разоружила мальчишку, который всё же взял в руки ковш и смочил пересохшее горло, забыв о смущении. Оставалось лишь гадать, что именно предшествовало столь упадочническому настроению джентльмена, превозносящего этикет и обожающего внимание утончённых особ.       — А меня кухарки «вежливо» попросили разыскать скот. Они не особо меня жалуют, но всё же относятся лучше, чем остальные жители пансиона, — в конце Чимин хрипло и надломлено засмеялся, откинув со лба мокрые пряди, и краем глаза заметил пристальный взор, прикованный к нему. Юноша на миг замешкался, но в конечном итоге решил опуститься на противоположный от мистера Чона конец скамьи и отвернуться, глядя на закрытые ворота. Пунцовый румянец на его щеках был надёжно скрыт густыми тенями, но его появление вызвало ещё больший прилив жара и конфуз. Отчего же эта робость? Быть может, свою роль сыграли приглушённая атмосфера и уверенная дробь дождя.       — Вы в хорошем расположении духа, — решил подчеркнуть мистер Чон и развернулся вполоборота к собеседнику, показывая свою склонность к увлекательной беседе.              Невозможно было отрицать — и Чимин давно втайне желал порассуждать на всевозможные темы с Чонгуком. Пусть и не признавался себе в этом грешном желании. Что-то в нём откликалось соловьём на голос и само присутствие Чона, и сей соловей пел о неопознанном, пугающем и нужном. О понимании. Мужчина был прав — они могли бы стать верными товарищами.       — Вы удивлены? — юноша не выдержал и развернулся к собеседнику, разглядывая смутные очертания его лица, подмечая радостную улыбку и ласковые глаза. Они были темнее ночи, но искрились ярче солнца.       — Приятно удивлён, — на полтона ниже, будто делясь тайной, ответил Чонгук, а Чимин в этот миг застыл, прикованный к человеку, продолжившему свою мысль, — Первое впечатление о вас оказалось обманчиво. Вы пытаетесь казаться глыбой льда, но вас выдаёт пытливый взор — он горит. Смею отметить, глаза никогда не лгут.       «Кто бы говорил», — пронеслось в уме у Чимина, смущённого и растерянного. Мальчишка спрятал взор меж сеном, раздумывая, в чём заключается тайна притягательности мистера Чона: в словах, интонации, поведении или обаянии?       — Нам придётся коротать здесь не один час, — спокойно подытожил юноша, пытаясь отвлечься, и прислушался к зловещим раскатам грома. По коже невольно пробежали мурашки, и всё его тело испуганно вздрогнуло.       — Вам холодно? Или, смею предположить, боязно? — обеспокоенное лицо врача приблизилось, приобретая чёткость.       Кто бы мог подумать, что в тот миг Чимин поймает себя на мысли, что он не видел человека прекраснее в своей тревоге… и пусть со взъерошенными волосами, измятым воротником и грязной отметиной на щеке. Он на многие годы запомнил, как тогда чужие густые брови изогнулись и как утончённые глаза нашли место в глубине юной души.       Чимин уже был готов рассказать мистеру Чону душещипательную историю из детства об огромном невезении, страшной грозе и своей несчастной лошади, но тут же задался вопросом: «Зачем?». Выглядеть ещё более жалким и беззащитным в глазах сего взрослого человека совершенно не хотелось. Наоборот, вот бы доказать ему, что Чимин умён и рассудителен не по годам, а значит, заслуживает равноправного к себе отношения.       — Расскажите мне о книгах. Их так много на ваших полках, — изменив тему беседы, тихо попросил мальчишка и спрятал дрожащие пальцы под рукавами рубашки, цепляясь за шероховатую скамью. Его безобразное воспоминание осталось при нем. Чимин чувствовал себя совершенно безнадёжным и уязвимым возле мистера Чона. Ему хотелось отвлечься.       Мужчина не обратил внимания на то, как умело проигнорировали его вопрос, или сделал вид, что его это не заботило. На самом деле, Чонгуку польстило, что юноша оказался внимателен по отношению к нему и приметил книги — важный элемент досуга врача. Мистер Чон прислонился к стене и, отпив ещё воды, прикрыл напряжённые веки. Помещение погрузилось в мимолётную тишину, которая коснулась ушей двух мужчин сварливым шумом дождя и завыванием ветра.       Чимин поддался покою, наполнявшему его тело, и ему почудилось, что весь мир, оставшийся за стеною, не был в состоянии добраться до мальчишки, нашедшего умиротворение. Всё его предубеждения и помыслы потеряли смысл и более не могли склонить чашу весов на свою сторону. Всё, чего желалось его душе — это приятная беседа, коей Чимин был лишён долгое время.       — Большинство книг — это медицинские трактаты и анатомические атласы. Некоторые иллюстрации я лично перерисовывал в одном из залов библиотеки Лондона. Научная литература привлекает меня, как человека, стремящегося познать больше. Но, видите ли, знания неиссякаемы, так что моя личная коллекция — капля в море.       Мальчишка кивнул, пытаясь представить жуткие рисунки внутренностей человека под влиянием неизвестных ему болезней. На удивление ему и правда захотелось рассмотреть атласы, провести пальцами по неровным линиям карандаша и послушать удивительные рассказы о ядах, лекарствах и травах. В этом было нечто неведомое и таинственное, что вполне гармонично вплеталось в образ умного джентльмена.       Чимин задумался, прикусив нижнюю губу, — между ним и мистером Чоном пролегала разительная разница. И дело было не только в возрасте, положении или взглядах на жизнь. Чонгук стоял на десяток ступеней выше как по образованию, так и по общественному статусу. Им нужно было восхищаться, подражать ему, впитывать сказанное и учиться у него лучшему, а не спорить и воспринимать каждое слово и жест себе в упрёк. Всё раздражение, испытываемое к мистеру Чону, вмиг испарилось, и юноша не смог найти того, что оттолкнуло бы его от столь интересной личности. Даже страх кары Божией не оказался в силах остановить мальчишку. Его восхищение ясностью ума и силой, которые Чонгук излучал своей сдержанной осанкой и едва заметной улыбкой, заглушало прочее.       — Сколько вам лет? — неожиданно спросил Чимин, подсчитывая в уме бурёнок, которые стояли напротив и смотрели прямо на него. Всё, начиная от тяжёлого дыхания и сильного голоса собеседника и заканчивая каплями, падающими с мокрых прядей перед глазами, казалось ему вполне естественным и понятным.       — Скоро исполнится двадцать пять, — без раздумий ответил Чонгук.       Их разделяло семь лет жизни, но гармония в беседе, теплота и открытость, кои были заметны с первой встречи, преодолевали каждый день, давая чувство равенства обоим.       — Вы сказали «большинство книг». Что же остальные? Неужто балуетесь романами? — юноша впервые дал себе волю и спросил то, что его интересовало больше всего. Он отпустил невидимые поводья и сосредоточился на животных напротив, чтобы не проводить взглядом по чёткому профилю мужчины раз за разом.       — Иногда. В романах нет ничего зазорного. У меня много литературы для души: Гёте, Данте, Вальтер Скотт, Жан Поль, Шекспир, Кант, Вольтер, труды Гоббса, Вильям Блейк, Мэри Шелли, переписки философов. Мне не перечесть всего… Некоторые экземпляры зачитаны до дыр, пестрят закладками и пометками, а некоторые ещё ждут своего часа. И это томное ожидание — неотъемлемая часть чтения. У каждой книги со мной своя история.       Попытка не глазеть была тут же провалена, Чимин заворожённо смотрел на Чонгука, запоминая знакомые и не очень фамилии. Его губы поддёргивались в желании расспросить о каждом авторе, его произведениях и впечатлениях мистера Чона, но он покамест не решался.       Чонгук же, увлечённый беседой об одном из любимых занятий, не замечал ничего, продолжал размышлять вслух свободно и громко:       — Знаете, я уверен, что самое знаменательное ещё впереди, оно пишется или ждёт рождения своего создателя. Я чувствую, как всё развивается пугающими темпами, бежит вперёд и сбивчиво дышит. Течение времени набирает скорость и не в состоянии замедлиться иль остановиться. Девятнадцатый век, наш с вами, кажется невообразимо быстрым, но, поверьте, мой друг, он медленен! Человечество ждёт ещё столько великих людей — изобретателей, учёных, первооткрывателей и, конечно же, писателей!       Голос Чонгука непостижимо изменился, обнажил нечто сокровенное, обрёл ветер и манящий беспорядок. Но эти мечтательные речи были Чимину милее всех высокопарных слов, ничего не скрывающих за собой. Юноша ощутил тот же полёт, что охватил его на улице под дождём: ему захотелось дышать глубже, говорить громче и грезить смелее. Без каких-либо границ и предрассудков. Так, как хотелось всегда!       И мальчишка схватился за смелость мистера Чона в выражении собственных мыслей, как за брошенную ему соломинку. Чимин не желал раздумывать о том, к чему приведёт совместное времяпрепровождение, о чём подумают воспитательницы и чем это грозит ему — беззащитному воспитаннику пансиона. Сумрак упал на плечи одиноких людей, гулкий шум дождя окутал одеялом, рёв природы вселил безоговорочное доверие. Все обстоятельства сложились именно таким образом, чтобы эта откровенная, вольная и сближающая беседа состоялась.       — Я тоже иногда размышляю о подобном. Видите ли, всегда кажется, что самое лучшее впереди. Быть может и так, но сколько мы уже имеем? Сколько шедевров в первоначальном лике будут идти сквозь века, станут прочным фундаментом для тех будущих гениев и не забудутся даже на последней вехе человечества. Не напиши Данте «Божественную комедию», не ступил бы Гёте во тьму вслед за Вергилием. Не было бы Гёте, и Байрон бы не восстал против приличий. Это влияние сквозь годы не может не поражать! Конечно, мне нестерпимо жаль, что я не смогу прочесть множество рассказов будущего. Но всё же, не видите ли вы величество и значимость прошедших эпох?       Его дыхание сбилось, глаза распахнулись, а чувства обоняния стали ещё острее. Свежесть дождя ободряла, и его барабанная дробь подгоняла. Чимин приправлял мысли щедрой жестикуляцией и сбивчивой интонацией, жар щёк и шеи уже не смущал его, он попросту не чувствовал неловкости. Юноша был как раз на своём месте. И пусть в хлеву, на скамье, предназначенной для ведер с водой.       — Как мне нравится такого рода рассуждения. Вы, несомненно, правы! Нельзя идти вперёд, не имея за плечами прошлого. Вы упомянули великого Гёте — я его большой поклонник. Его произведения невозможно постигнуть за одно, два или же три прочтения. Каждый раз я лишь уверяюсь, что ещё слишком много сокрыто от моих глаз. Например, «Фауст» способен удивлять меня из раза в раз. Здесь нет места прагматизму, есть лишь человеческие души и дьявольские искушения. Чего только стоит фраза «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»…       — Ты мне сказал «я часть»; но весь ты предо мной?.. — пропустив несколько строк, подхватил Чимин, стараясь унять взбунтовавшееся сердце, что возжелало биться к такт чужому.       Мистер Чон выдержал короткую паузу и, встретившись глазами с собеседником, будто не веря в происходящее, продолжил:       — Я скромно высказал лишь правду, без сомненья.       Ведь это только вы мирок нелепый свой       Считаете за всё, за центр всего творенья!       А я — лишь части часть, которая была       Вначале все, той тьмы, что свет произвела,       Надменный свет, что спорить стал с рожденья       С могучей ночью, матерью творенья.       В его голосе дребезжали надежда и восторг, которые возникают в тех случаях, когда прославленное предчувствие подбирается особо близко к сознанию, шепча на ухо неразбериху. И ни капли усталости, ни крупицы равнодушия, ни единого сомнения не терзали более мужчину, нашедшего поистине превосходного слушателя. Чимин разделял эти эмоции, боясь даже задумываться о чём-то более приземлённом. В его голове парили стихи пьесы, покорившей его с первых строк, и он пробовал их, бережно гладил по спинкам букв, как диких голубей, и отпускал ввысь, глядя, как они взлетают.       — Величайший человек. Сколько смысла, чувств и точности. Все слова на своих законных местах, — юноша, отвернувшись от пронзительного взора карих очей, нашёл точку опоры в тусклом окошке, из которого был виден лишь грозовой туман.       Чимин давно не высказывался столь открыто и честно без страха быть осуждённым иль наказанным. А дрожь, овладевшая им, имела совершенно иной характер. До сего вечера мальчишка и не предполагал, насколько сильно нуждался в откровенных беседах, полёте мысли и простом человеческом понимании. Попытки поделиться размышлениями и, одновременно с этим, ожидание осуждения истерзало не только его тело, но и душу, оставляя кровоточащие раны. Оказалось, жизненно необходимо иметь товарища, способного выслушать и уловить суть.       Почему Чимин раньше в подобном не нуждался? Быть может, он выбирал не замечать собственной потребности в приятном для него обществе. Об этом невозможно было даже мечтать. Теперь же, юношу поглотила волна лёгкого возбуждения — его внимательно слушали и не заставляли молчать, его не перебивали и не избивали розгами. Чужая чуткость незримо подталкивала быть услышанным, быть понятым.       — Полностью согласен. Никогда бы не подумал, что вам всего лишь семнадцать, — потрясённо прошептал Чонгук, ошарашенный столь живым умом и проницательностью мальчишки с гнилою душою, по словам воспитательниц. Впрочем, времени, чтобы сопоставить речи Чимина с его сложившимся в голове образом, много не потребовалось. Ведь мистер Чон с первого дня был весьма высокого мнения о мистере Мейере.       — Персонажей можно разбирать бесконечно долго. Иногда мне кажется, что в поэме не обошлось без изъянов. Но вряд ли мы способны до конца постичь весь замысел Гёте, — Чонгук говорил тихо, спокойно, размеренно, будто жил словами, но еле заметное волнение не скрылось от Чимина. Мелкая рябь дрожи в голосе, преклонение пред искусством и волнительная нежность в лике мужчины позволяли уважению прорасти в юной груди. Мистер Чон не смел даже открыто критиковать драматурга. — Возможно, и сам он в какой-то момент утонул в собственном произведении и потерял себя. Я же вынес из этой истории простую истину: у каждого есть свой Фауст и каждому встречается его собственный Мефистофель. Порой мне кажется, что человек — это и Фауст, и Мефистофель.       Мистер Чон великолепно скрывал смятение и сбивчивость мыслей, которые были вызваны столь внезапными откровениями.       У Чимина не получалось так искусно владеть собой — его тело трепетало, как и голос, сквозивший восторгом и нетерпением. Всё же, независимо от возраста, социального статуса, знаний и жизненного опыта, любому человеку, оказалось, трудно обнажать раздумья, рождённые в интимной тишине. Юноша, впечатлённый чужой речью, взбодрился, напрочь забыв о грозе. Он и сам не заметил, как развернулся корпусом к собеседнику, чтобы не упустить из виду ни единого его жеста, и жадно следил за мимикой и эмоциями, сгорающими на лице мужчины.       — Ох, как тонко вы подметили. Я непременно должен запомнить. Честно признаться, этой фразой вы напомнили мне Мефистофеля, — откровение вырвалось прежде, чем Чимин испугался мыслей, но было весьма благоприятно воспринято Чонгуком, что не сумел сдержать смешок. — Знаете, всякий раз, когда я читаю «Фауста», никак не могу удержаться от того, чтобы вновь и вновь перечитывать реплики Мефистофеля. Уж чересчур слаженно и завораживающе он говорит. Я делал пометки на самых полюбившихся мне строках и осознал, что почти всегда его слова — слова лукавого демона. Быть может, во мне говорила тяга к запретному, что манит читателя даже чрез строки?       Чонгук впился глазами в тёмный силуэт и, забыв о сдержанности, восторженно приоткрыл рот. Он не мог поверить, что сей мальчишка действительно настолько пытлив и умён, интересен и многогранен. От повышенного к себе внимания, кое невозможно было не заметить, Чимин вновь воспылал с головы до пят, будто тот алый мак, колышущийся на тонком стебельке.       Производить на кого-то сильное впечатление юноше всегда было в удовольствие. Теперь же, когда столь начитанный, порядочный и грамотный человек увидел в нём равного себе, желание удивить и восхитить достигло апогея. Чимин хотел было отвернуться и прочитать стих, глядя скотине прямо в её большие глаза, но в последний миг замешкался и подавил сей порыв. Ведь его ждали сверкающие в темноте угли, и жар от них лишь усилил румянец и участил дыхание. Юноша обожал декламировать стихотворения и до пансиона делал это при любом удобном случае. Но здесь, окружённый толстыми каменными стенами и строгими воспитательницами, он молчал, читая стихи лишь в уме. На миг Чимин испытал страх, что разучился проживать произведение, передавать его смысл и глубину, но уста опередили его сомнения.       — Ты значишь то, что ты на самом деле.       Надень парик с мильонами кудрей,       Стань на ходули, но в душе своей       Ты будешь всё таким, каков ты в самом деле       Его голос оказался твёрдым и пронзительным. Даже животные умолкли, перестав жевать траву и фыркать на болтливых соседей. Стих, вынырнув из хлева, вплёлся в дробь дождя и порывы ветра и гармонично отправился вслед за ними по бескрайнему лугу к роще. Или же это природа притихла и послушно последовала за голосом мальчишки.       Чимин продолжал, словно полоумный в бреду, отрывок за отрывком, предаваясь воспоминаниям безмятежных дней чтения. Быть может, юноша и впрямь забыл, где находится и кто с ним рядом, выпав из реальности так естественно, так неосознанно… а, быть может, и нет. Его рассудок колебался где-то между потоками вымышленного и действительного. Единственной нитью, связывавшей его с внешним миром, оставался липкий, настойчивый взгляд, что не покидал его ни на мгновение. Мистер Чон, вне всякого сомнения, оказался прекрасным слушателем.       Внезапно умолкнув, юноша точно очнулся от лёгкой дрёмы и ясно понял щекотливость своего положения. Его лицо тут же вспыхнуло пламенем, а руки, наоборот, превратились в ледышки, сердце продолжало гнаться за стихами, а лёгкие умоляли дать им больше воздуха. Уязвимость и боязнь стать осмеянным нежданно-негаданно овладели Чимином, который смело нырнул в откровения с головой. Ещё тысячи чувств бередили его душу, пытаясь утопить в себе мальчишку. Чимин настолько поддался вдохновению, что, казалось, смог бы умереть на месте от количества испытываемого. И вдруг воздушные строки вновь заполнили пространство. Чонгук так же горячо и необузданно декламировал наизусть любимые отрывки, потому как осознал — они оба были полны любви к прекрасному, в особенности к литературе.       Невозможно поведать читателю, сколько времени утекло сквозь пальцы. В этом нам не помогут даже джентльмены, разделившие в тёмном хлеву привязанность к чтению. Беседа между взрослым мужчиной и юным воспитанником струилась естественно и живо. Они внимательно слушали, позволяя высказаться, делились наблюдениями и дискутировали с улыбками на лицах. Разговор не ограничился писателями и их произведениями. Он сумел охватить множество разнообразных тем: стоит ли страшиться смерти, преимущества и недостатки жизни в Лондоне, скрытые смыслы в высказываниях философов, предназначение человечества и, в частности, человека… Кто жарко говорил? Кто скромно молчал и внимательно слушал? Кто был убедительнее, а кто более увлечённым? Одного ответа на сии вопросы не нашлось. И Чимин, и Чонгук оказались вежливыми и пылкими собеседниками, прекрасно дополняющими друг друга.       Когда же они вспомнили, что, помимо них, существует мир, дождь уже стих и тучи, гонимые ветрами, улетели приветствовать новые края. Не осталось никаких оправданий уединённой беседе, никаких предлогов её продолжить. Пришло время прощаться.       Выйдя из тёмного помещения в сумрак позднего вечера, они с неловкостью посмотрели друг на друга. Юноша подметил нежную улыбку на чужих устах и смутился ещё больше, разглядывая безмолвный горизонт. Чонгук не спешил со словами, а Чимин медлил уходить. Вряд ли им ещё представится судьбой столь удачный случай оказаться в обществе друг друга. Ох, нет, теперь только запланированные встречи способны были утолить жажду общения, безвозвратно возникшую в сердцах обоих. Казалось, яркая полоска заката, уходящего на покой, лишь подтверждала это.       У мистера Чона оказалось в запасе больше смелости, чем у юноши, скрывавшего свои дрожащие руки и покрасневшие щёки. Поэтому он, с трудом разорвав неловкое затянувшееся молчание, тихо и с надеждой спросил:       — Если я последую вашему совету и буду ухаживать за одной из дам, проживающих в этом пансионе, вы согласитесь хотя бы изредка даровать мне несколько минут беседы?       Чимин застыл, внимательно глядя на старую берёзу, качающую своими прядями, его лицо не выражало ровным счётом ничего. Даже трогательный румянец исчез с пухлых щёк. Что же переживал в ту секунду юноша — тоску, злость, разочарование или же шаткую надежду? Он не обронил ни слова, оставив Чонгука в нетерпеливом ожидании. В душе юноши, притаившись, продолжал жить страх невиданного ему чудовища, которое непременно настигнет его, если он не откажется от общества мистера Чона. В чём заключалась сия туманная опасность, было неизвестно.       — Поймите, я страдаю без достойного собеседника. Смею предположить, что и вы тоже, — продолжил мужчина, успевший проникнуться юным созданием, покинутым всеми на произвол судьбы, впечатлиться его умом, природным очарованием и талантом. И, конечно, искренне опечалиться стечением обстоятельств, которые разделяли их. — За увлекательной беседой мы не заметили течения времени. И я переполнен ощущением того, как много ещё хотел бы вам рассказать и услышать в ответ. Хотя бы подумайте об этом, пожалуйста.       Чимин внешне не шелохнулся, но внутренне метался, словно в лихорадке. И сие обманчивое безразличие ввело мужчину в замешательство и вселило безнадёгу. Чимину было не проще — он переживал ещё одну бурю. Его защита была разгромлена, нутро ныло и трепетало от удовольствия и предвкушения новых рассуждений. Мальчишка уже не мог здраво оценивать случившееся, не мог сомневаться и думать. Его трогательная наивность и чистая невинность позволяли ему закрыть глаза на все предрассудки, страхи и предчувствия.       Юноша подошёл ближе к мужчине и протянул руку для рукопожатия, стараясь унять волнительную дрожь. Привычный жест, но в тот вечер он значил нечто особенное.       — Если вы и впрямь станете кавалером одной из дам, думаю, нам ничто не помешает распивать чаи или сыграть партию-другую в шахматы в той самой деревянной беседке, возле которой мы впервые встретились. Скажем, послезавтра, в четыре часа пополудни, — доверительно произнёс Чимин, позволяя себе улыбнуться лишь кончиками губ.       Чонгук нетерпеливо кивнул и, глядя на протянутую руку, крепко сжал её. Чимин, смутившись, вновь спрятал её за спину, не желая, чтобы мужчина обратил внимание на родимое пятно у основания большого пальца. Оно напоминало каплю туши, случайно упавшую с пера на пергамент кожи. Как жирная точка в конце письма судьбы, перед тем как отправить ребёнка в большой мир. Но сию отметину в вечернем сумраке мистер Чон не заметил, любуясь последними всполохами заката.       — Надеюсь, что сумею стать вам хорошим другом, который развеет тучи в ваших мыслях, — низким баритоном поделился мужчина и первым пошёл в направлении пансиона, оставляя подопечного преодолевать волны мурашек и пытаться в них не утонуть.       Тёмная одинокая фигура медленно отдалялась, а Чимин всё ещё смотрел вслед тому, кому позволил услышать свои истинные рассуждения. Перед Чонгуком он не запирал душу на железные скрипящие засовы, а позволял сквозняку поднимать её вверх. Юноша дал слабину, ведь нуждался в человеке и общении больше, чем мог предположить.       Когда Чонгук исчез из виду, Чимин направился иной дорогой, чтобы обойти пансион с другой стороны и очутиться на кухне. Мужчина и мальчишка разошлись с надеждой в сердцах обрести друг в друге замечательных товарищей. Их охватило по-детски озорное счастье, а кратковременный нежный жест со стороны Чонгука был тотчас забыт. Скорее всего, случайно, но мужчина провел большим пальцем по той самой родинке, будто бы поглаживая её.       В своей комнате Чимин погрузился в глубокие раздумья. Сняв мокрую одежду и вытершись полотенцем, юноша уселся на стул, рассматривая огонь свечи. Эйфория от беседы спала с него вместе с сорочкой и брюками и уступила место пугающим догадкам и стремительно нарастающему волнению.       Он чувствовал себя как никогда незрелым. Мысли опутывали его тело, связывали конечности и сжимали, сжимали, сжимали… Их становилось всё больше. Они стали настойчивее, ужаснее и откровеннее. Чимин никогда не был ни для кого достойным собеседником. Его мнение никогда ему не принадлежало и зависело от других людей. Юному мистеру Мейеру нельзя было составить распорядок дня, выбрать завтрак, книгу или же одежду. «Выбор» стало незнакомым словом, порочным и от этого ещё более желаемым.       Время от времени Чимин не мог связать двух слов, чтобы выразить чувства. Нити мыслей душили его и не покидали, требуя бумагу и чернила. Но в беседе молчаливость и растерянность проявлялись самым чудовищным образом. Поэтому определённо Чонгук ошибся насчет умственных способностей мальчишки, который умудрялся путаться в таблице умножения. Для разочарования в несмышлёном воспитаннике мистеру Чону понадобится несколько разговоров в лучшем случае.       Без зазрения совести Чимин уверил себя в своём невежестве и том, что скоро общение с доктором прекратится без стороннего вмешательства. Юноша перестанет быть для Чонгука занимательным, врачу наскучит проводить время лишь с этой зверушкой и он отвернётся от него, как во время циркового выступления от однообразного номера. Отдаваясь во власть сновидениям, Чимин удивился тому, насколько тягостной и тяжёлой может быть тоска, разъедающая его внутри. Его юношеское сердце испытывало нечто новое, страдая и изнывая оттого.       В белой ажурной беседке, оплетённой густым виноградом, юноша не появился. А Чонгук, просидев в одиночестве не больше часа, любовался насыщенными розами и пытался унять печаль, возникшую из-за гибели надежд.

***

      Минули дни, прежде чем Чимин смог посмотреть в глаза мистеру Чону, а тот, к слову, выполнил обещание и начал водить под руку мисс Дарси. Воспитательница Чимина вся светилась от счастья и дарила такие ослепительные улыбки мужчине, на которые юноша никогда бы не решился. Пара не скрывалась и прогуливалась по аллеям на глазах у всех, подтверждая всеобщие догадки. Воспитательница заливисто смеялась, цепляясь за предоставленную мужскую руку, а он сдержанно улыбался и продолжал рассказ.       Чонгук не испытывал негативных эмоций по отношению к Чимину после того, как его в знойный день заставили томиться в ожидании. Этот вывод мальчишка сделал хотя бы по тому, как однажды мистер Чон, уловив момент, подмигнул ему, точно сообщнику.       Юноша молниеносно оробел и скрылся в глубине пансиона, желая забиться в самую дальнюю щель. Он мучался от невыносимости своего положения. Стыд за то, что не сдержал данного обещания, и невероятная тяга последовать за сердцем, сделали его жизнь невыносимой во всех смыслах. Аппетит и сон исчезли, вдохновение поспешило за ними, даже природа не смогла развеселить своего любимца.       И вот однажды Чимин не вынес. Мистер Чон и мисс Дарси завершили свою прогулку по саду и что-то обсуждали на крыльце, после чего мужчина должен был последовать во флигель. Чимин, сунув клочок бумаги под дверь жилища доктора, опрометью бросился в свою комнату, чтобы прильнуть к окну, скрываясь за шторой.       В его записке значилось:

«Не иначе как к вечеру я приду к беседке с тенью сожаления на лице»

      Юноша увидел, как мужчина скрылся за дверью. Оставалось лишь догадываться заметил ли Чонгук послание, сквозившее отчаянием, за которое мальчишке уже стало стыдно. Он уповал на то, что доктор снизойдёт к нему и придёт на встречу, и они в тени виноградника под тёплыми лучами уставшего солнца смогут обсудить литературу. Мысль о том, что всё это лишь ради ничего не обязывающих бесед о книгах, успокаивала юное сердце, трепещущее словно птичка.       В тот вечер мистер Чон явился, не заставив себя ждать. Он, как обычно, был спокоен, учтив и, как подобает джентльмену, держался с достоинством, без излишнего самоутверждения. В его образе чувствовалась выученная сдержанность, а в голосе — ровная, почти ласковая твёрдость. Они сидели напротив, изучая друг друга без лишней робости, и вскоре разговор полился из их уст, как тихая река.       Где-то между обсуждением трактатов о природе и человеке и гениальности Шопена повисло молчание. Оно казалось лёгким, как пёрышко: Чимин, отрывая иссохшие лепестки роз, обдумывал слова мистера Чона, а тот смотрел вдаль, далеко за горизонт. И вдруг Чонгук произнёс, зачёсывая рукой волосы назад:       — Чтобы окончательно убедить вас в своём расположении, я намерен оповестить воспитательниц, что вы обладаете склонностью к медицинским наукам. А так как мне требуется помощник для заготовки снадобий, я буду рекомендовать именно вас.       Юноша забыл обо всех философских размышлениях и замер с застывшим во времени цветком приглушённого бордового цвета.       — И тогда ни у кого не возникнет вопросов, ведь воспитательницы сами дадут разрешение, — пробормотал мальчишка, хмурясь и вслушиваясь в учащённое сердцебиение. Его душа сумела приютить и иступленный восторг, и лёгкий испуг.       — Вы уже уверены, что они согласятся? — с нескрываемым любопытством и лёгкой улыбкой спросил мужчина, наклонившись вперёд и сократив расстояние между ними.       — Вы обладаете природным обаянием и умеете им пользоваться, — как бы между прочим отметил Чимин, разглядывая хорошо сохранившийся бутон на коротком стебле с шипами. Вдруг он нахмурился и, встретившись с чужим взглядом, с некой настороженностью осведомился: — Неужели вы пытаетесь обезопасить меня?       — И себя в том числе. Скверные слухи могут навредить не только вам, — мистер Чон будто только и ждал, когда юноша отвлечётся от цветка, и лёгким быстрым движением отнял его.       Правда, растение не простило такого подлого похищения и болезненно поразило мужчину шипом. Чонгук зашипел и приложил раненый палец к губам, немного откинув голову. А Чимин вновь забыл, о чем они говорили и что он намеревался ответить. Его взор оказался прикован к точёному профилю, мощной напряжённой шее и приоткрытому рту мистера Чона. Это являлось тем самым обаянием, способным увлечь любого.       Ранение, полученное во время кражи, было перевязано носовым платком, а цветок вернулся к его владельцу. Беседа возобновила привычный темп, Чимин будто слышал на фоне Ноктюрн Шопена, о котором шла речь, и переживал эмоции, которые не мог выразить вслух.       Так всё и получилось: мистер Чон получил разрешение мисс Дарси. Теперь он и Чимин могли себе позволить подолгу беседовать в тени беседки, играть в шахматы и прогуливаться между старыми фонтанами, не боясь косых взглядов и осуждений.       Многие воспитательницы обрадовались, что Чимин встал на путь истинный и выбрал достойное дело для жизни, а доктор, которого все обожали, нашёл себе преемника. Чонгук не опровергал суждений и ничего не подтверждал, сдержанно улыбаясь и умалчивая о содержании их разговоров.       В глубине души Чимин продолжал ждать, когда же его общество наскучит мистеру Чону, но сего не происходило. И в начале каждой новой встречи мальчишка испытывал искреннюю радость — сегодня его не отвергли. С каждым разом ему становилось всё труднее прощаться, уходить в свою комнату и засыпать. Он томился в ожидании следующей встречи, предвкушая. Иногда доставал засохшую розу — бесценную и полную смыслов — и рассматривал её в темноте ночи.       Его привлекло то, как ясно и точно Чонгук излагал свои мысли, вступал в безобидные дискуссии, вызывая сопернический дух мальчишки, и уступал, когда Чимин оказывался прав. Он не настаивал, а прислушивался к собеседнику, размышлял и готов был изменить точку зрения, как и Чимин, который внимал каждому слову, слетевшему с уст мистера Чона. Юноша подметил, что мужчина интересуется идеологией, не боится говорить об общественно-политических течениях, обожает литературу во всех её проявлениях и неожиданно лошадей. Его вороной конь, Торн, имел гордую выправку, глаза, полные тьмы и решительный нрав. Он был под стать мистеру Чону.       — Ни один человек не знает меня так хорошо, как он, — как-то поделился мужчина, с теплотой глядя в сторону конюшни. И в тот миг Чимин ощутил, насколько сильно разделяет и понимает чувства Чонгука. Его сердце дрогнуло и более не смело биться спокойно.       Одна из встреч, когда после прогулки верхом юноша и мистер Чон разместились в излюбленной беседке, стала особенной. Так уж повелось, что во время разговоров их никто не беспокоил. Так как Чонгук заполучил всеобщее расположение, воспитательницы не донимали Чимина, когда тот находился подле доктора. Они были вынуждены проглотить свой змеиный яд и неприязнь к мальчишке. Мисс Дарси провела джентльменов взглядом к беседке и поинтересовалась у Чонгука, что же за книга у него в руках. Получив односложный ответ, оставшийся сокрытым для юноши, она удалилась, чтобы наблюдать за воспитанником и мужчиной из окна гостиной.       Чимин с любопытством рассматривал хорошенькую книгу в красном переплёте. Он отметил, что вчера доставили запасы нужной провизии, список, который был скрупулёзно составлен миссис Браун и миссис Ридли. Конечно же, воспитанники не имели права голоса, посему не могли объявить о желаемом лакомстве или нотной грамоте. Но преподавательницы и доктор частенько пользовались сей привилегией.       Мистеру Чону привозили литературу. Сначала ту, что не уместилась в экипаже и осталась в Лондоне дожидаться хозяина, а затем — новые издания, приобретённые на деньги, выданные кучеру. Вчера произошло то же самое. Чимин увидел из окна, как Чонгук принял небольшой свёрток, а затем долго наблюдал, как во флигеле без устали горели свечи.       И теперь, заметив в руках мужчины причину его бессонницы, мальчишке стало по-настоящему любопытно. Беседа протекала безмятежно. Чимин до сих пор не мог удержать взор тёмных очей, поэтому время от времени отворачивался, как бы любуясь растениями. Но на деле он надеялся совладать с робостью.       Чонгук вёл себя привычно расслабленно и галантно, мастерски скрывая истинные чувства, одним из которых стало смущение. Казалось, подобные обременяющие эмоции появились вследствие отсутствия в социальном мире связи, где тишина молвит громче высокопарных фраз. Оба ещё не до конца могли постичь глубину и тонкость сего общения. Их голоса перебивали друг друга, сливались в одноголосие, а после умолкали.       И, быть может, посторонний наблюдатель не увидел бы чар молчания, не обратил бы внимания на то, как увлечены джентльмены беседой, и не отметил бы тихую боязнь задеть собеседника одним неверным словом. Быть может. Но Чимин и Чонгук подмечали всё, пусть и не признавали.       — Кстати, о романах, которыми я балуюсь. Хочу преподнести вам книгу, — молвил мужчина, нарушив мягкую тишину, к которой было позволено прикасаться лишь сверчкам.       — Это весьма неожиданно, — тихо произнёс Чимин, глядя на протянутое ему привлекательное новенькое издание с крепким переплётом и тиснёнными золотистыми буквами. Он прикоснулся к приятному материалу и осознал, что это произведение искусства реально — до сих пор оно было для него иллюзией. Художественную литературу ему доводилось читать весьма редко.       Но, когда юноша коснулся обложки, невзначай задел пальцами чужую кожу, по телу пробежала отрезвляющая дрожь. Словно ошпарившись, мальчишка отстранился, вцепившись в книгу, а его лицо стало непривычно бледным. Чонгуком овладел приступ кашля, с которым мужчина вскоре совладал и решил объяснить свой поступок:       — Это произведение имеет определённое очарование. Я не сдержался и перечитал любимые сцены сегодня ночью, оставив несколько важных мыслей на полях. Мне кажется, что вам оно придётся по душе.       Чимин ощутил, как сотни игл вонзились в его тело, даруя взбудораженное состояние. Ему не терпелось оказаться в своей комнате, зажечь огарок свечи и в тусклом колеблющемся свете нырнуть между строк. Мальчишка с трепетом нежно погладил обложку, провёл кончиками пальцев по витиеватым буквам. Он пытался утешить книгу, показать, что она может ему доверять, открыться и явить истинный смысл. «Гордость и предубеждение» — название привлекло и захватило юную душу, открывая замки на запертых дверях, ведущих в иные миры. И Чимин принялся гадать, в чём же гордость сего произведения и какие предубеждения ждут его на страницах.       — Эту книгу особенно любят дамы, но я не считаю зазорным читать его джентльменам. Повествование здесь довольно медлительное, но какой прекрасной и романтической предстаёт перед читателем Англия нашего времени, — Чонгук попытался привлечь внимание собеседника, отметив, что Чимин погряз в размышлениях и совершенно забыл о нём.       Юноша встрепенулся и прислушался к словам мужчины с лёгкой улыбкой. Мистер Чон продолжил говорить о книге с некой тоскливой мечтательностью, пока мальчишка разглядывал солнечные дорожки на его лице. Как переменилось вечно спокойное выражение, благородная поза и аура вокруг Чонгука. Он говорил о творчестве — его душа звонко пела. И мальчишка слышал её голос, узнавая в нём те завораживающие колокольчики, которые обожал в детстве.       — Тогда давайте начнём сейчас же. Прочтите мне первую главу! — с энтузиазмом воскликнул Чимин, поднявшись на ноги, и положил книгу возле мужчины, не решившись передать лично в руки.       Он редко оставался слушателем в их стремительных беседах, что иногда покрывались ледяной коркой и замедлялись. Ему нравилось спорить, выражать мысли и эмоции, декламировать стихи и разрешать воображению жить через слова. Но послушать мягкий баритон, отдающий хрипотцой, стало куда важнее, чем высказаться самому.       Мистер Чон был умён, рассудителен и благороден. Каждое слово послушно слетало с его уст, как из-под пера, несло непоколебимое значение и выражало намерения и размышления более чем полно. Чонгук умел молвить не только красиво, но и благоразумно. Простыми словами о сложном. И посему он казался доступным, открытым и близким по духу доверчивому юноше.       — Это неожиданное предложение. Я надеялся, что мы обсудим её немного позже, — пробормотал мужчина, опешив от внезапной просьбы, но не смея отказать.       — Я всенепременно прочитаю её. Но сейчас мне хочется послушать вас, — Чимин не сознавал, откуда в нём столько силы и нахальства, чтобы настаивать на своём. Его желание перевесило смущение в сто крат.       — Поставили вы мне задачку. Я не был к ней готов, — мистер Чон видимо не привык к тому, что кто-то может его так легко обескуражить. Вечно собранный, тактичный и улыбчивый джентльмен выглядел сконфуженным и от этого более очаровательным.       — Я уверен, что у вас всё получится. Вы себя недооцениваете! — горячо воскликнул юноша, ощущая, как его грудь обдало жаром предвкушения. Он позволил себе быть собой, снять оковы, надетые воспитательницами, и выпустить пламя. Не бояться говорить, смеяться, улыбаться, кричать. Не бояться себя.       И впервые Чимин увидел, как заалели щёки мистера Чона, будто внутренний огонь мальчишки перекинулся на мужчину.       Чонгук рассчитывал расхвалить книгу и отдать её юноше, чтобы внести свою лепту в его образование. По крайней мере, он так себе твердил. Мистер Чон не думал о том, что ему так же, как и Чимину, нравилось слушать рассуждения собеседника, наблюдать за его реакцией и делиться с ним своими мыслями.       Чимин замер в ожидании решения, более не настаивая. Будь что будет! В одночасье юноша отвернулся и схватился за деревянную балку. Он давно себя так не чувствовал: глядя на цветущего всеми красками мужчину, юноша ощутил собственную уязвимость. Его взор начал следить за шмелями, кружащими над розами, а последняя надежда почти растаяла под июльским солнцем. Ей суждено было восстать.       — Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену. Как бы мало ни были известны намерения и взгляды такого человека после того, как он поселился на новом месте, эта истина настолько прочно овладевает умами неподалёку живущих семейств, что на него тут же начинают смотреть как на законную добычу той или другой соседской дочки…       Мягкий голос рассказчика успокоил океан пламенных сумятиц, и Чимин невольно прикрыл глаза, следуя за фразами в неизведанную историю. Через несколько минут он сел обратно на скамью и уже не отрывал взора от мистера Чона, который старался читать выразительно и плавно. Сложно было признать, но всё же сконцентрироваться на рассказе у юноши получилось из рук вон плохо. Мысли улетали в сторону пороков, глаза предавали, останавливаясь на подрагивающих чужих ресницах, хмурой морщине меж бровей и длинных аристократических пальцах. Жесты, мимика, интонации — Чимин впитывал всё, изучая человека, не чтобы походить на него, а чтобы лучше понять. Стать ближе.       Глава окончилась довольно быстро. Чонгук закрыл книгу и потёр уставшие глаза — юноша и не заметил, как стемнело. Да он и не отметил бы окончание чтения, если бы не пытливый взгляд мужчины, ожидающего мнения слушателя.       — Вы превосходно читаете. Меня заинтересовала история, но не считаете ли вы её написанной с особым вниманием к вкусам женской аудитории? Женитьба, глупые разговоры и леди — это не то, что меня привлекает, если вы не заметили, — с иронией произнес Чимин, нервно накручивая на палец отросшую тёмную прядку. Мистер Чон вдруг звонко засмеялся, откинув голову.       — Быть может, вы найдёте, что под шелестом юбок и недомолвками спрятаны куда более тонкие чувства, близкие вам, — он широко улыбнулся и довольно вздохнул от непринуждённости атмосферы. Чем глубже сгущались сумерки, тем громче и неистовее стрекотали сверчки, будто стараясь отправить людей в их постели.       Чимином вновь овладела застенчивость, внезапный порыв смелости оставил после себя ранимость и чувствительность человеческой души. Задумавшись о двояких переживаниях и пытаясь в них разобраться без вмешательства религии, юноша и не заметил, как книга оказалась у него на коленях. Рука Чонгука задержалась дольше положенного на краткое мгновение возле его колена и нечаянно зацепила ткань брюк. Юные ноги дёрнулись. Колени прижались друг к другу. Чимин посмотрел на Чона, а тот, казалось, ничего не заметил. Это был всего лишь пустяк. Сущий пустяк.       — Значит, книга о любви… — вынес вердикт Чимин, вновь обводя тиснённые буквы и наслаждаясь их шероховатостью. Что же, тема ему была не знакома, но интересна.       — Не только. О сложности человеческих чувств, взаимопонимании и, естественно, о гордости и предрассудках, — произнёс мужчина и вышел из беседки в сад — скоро терпение мисс Дарси иссякнет и даже Чонгук не будет способен смягчить её нрав.       — Последнее нужно преодолеть, не так ли? — Чимин последовал за мистером Чоном, который остановился возле благоухающего куста, чтобы насладиться его ароматом и дождаться мальчишку, конечно же.       Когда юноша остановился по правую руку мужчины, тот стал пристально разглядывать его профиль, точно пытаясь выучить черты лица юного собеседника, чтобы после перенести их на бумагу. Чимин застыл, не в силах совладать с воображением: он отчётливо видел, как перед глазами сего достойного человека пронеслись вереницей события его прошлых лет жизни. Его любовь, пыл и страсть — всё жило в глубине тёмных глаз, хранящих десятки тайн. И Чимин даже на миг испытал зависть, ибо его жизнь казалась такой однообразной. А человек рядом в свои двадцать пять, скорее всего, уже не раз был уверен, что испытывает ту самую неизведанную и тайную… Но был ли он прав хотя бы единожды?       — Мне хочется верить, что истинная любовь способна преодолеть всё. А вот получилось ли у героев, вы узнаете сами, — в конце концов задумчивость и романтичность Чонгука сменились озорной улыбкой.       Чимин тихо фыркнул, однако в ответ лишь едва заметно улыбнулся. Потягиваясь, он протянул руки с книгой к звёздному небу, словно стремясь коснуться россыпи огней. И вдруг в сердце его вспыхнуло странное желание вкусить запретное: громоздко и безжалостно ударить по клавишам фортепиано, низко и дерзко закружиться в ночном танце, выкурить целую пачку сигарет.       Голос мистера Чона, исполненный той особой таинственностью, которая свойственна лишь необыкновенным людям, вдохновил Чимина. Юное создание, живущее не столько разумом, сколько порывами мимолётных чувств, слушало с упоением.       — Миниатюра романтической Англии с чаепитием, пышными нарядами и экономически выгодными браками, приправленная нерасторопным обществом, которое боготворит свой кукольный театр. Надеюсь, следующие поколения хоть немного окунутся в атмосферу нашего времени.       — Я обязан это прочесть, чтобы понять, способна ли любовь выжить в нашем напыщенном веке, — со смешком Чимин прижал произведение к груди. Вдруг оно исчезнет, как призрак сновидения.       Чонгук подхватил искренний смех и мимолётно тронул собеседника за руку, словно передавая послание: «Не нужно бояться. Книгу никто не отнимет». Также невзначай он коснулся пальцев, задел подол чужой рубашки и, пока юноша, не дыша, молился Господу, сорвал ближайшую розу, пышную и молодую. Она ещё не ощутила жаркого дыхания лета в полной мере, не усвоила суровые законы природы и не познакомилась с воспитанниками. Она была столь юна и прекрасна, что даже в свете луны притягивала взгляды. И вот она оказалась в руке мужчины.       — Смените тот иссохший цветок на этот. Он больше подходит вам, — тихий голос Чонгука легко можно было спутать с ветерком, колышущим тёмные пряди. Минутой ранее Чимин бы смутился и не нашёл бы слов, но во мраке ночи смелость возрастает во сто крат.       — Если он подходит мне, сохраните его, — Чимин без раздумий произнёс то, что пришло в голову. Он знал, что по прибытии в комнату обязательно вложит в книгу свою засохшую розу, значившую так много. — Воспоминания о нашем знакомстве и о вас будут храниться в этой книге в виде растения, что окроплено вашей кровью.       — Вы считаете меня увядшим? — с нескрываемой шутливостью вопросил мужчина, пряча сорванную им белоснежную розу в носовой платок. Чимин, улыбнувшись, отмахнулся от мистера Чона, который поспешил вперёд по тропинке к пансиону.       — Скорее, заслуживающим доверие, — побормотал еле слышно юноша, глядя на темную широкую спину. Его никто не услышал, но это и к лучшему. Чимин стыдился своей откровенности и более не пытался нагнать Чонгука, а тому пришлось дождаться его у главного входа, чтобы попрощаться.       Конечно, юношу ожидал длительный допрос от мисс Дарси перед сном, чтение молитвы и тихая двуликая ночь, создающая иллюзию покоя. Посему он предусмотрительно спрятал книгу под нательной рубашкой — худоба и одежда свободного кроя позволили оставить важное сокрытым — и бесстрашно открыл дверь собственной комнаты. Его уже ждали.       Тёмной ночью заблудилась книга в розах.       Не охватил её испуг, как при жутких летних грозах.       Рифма здесь весьма проста, но придётся очень кстати,       Ибо я, отнюдь не вы, безумный и отчаянный писатель!       Книга мыслить не умела, но ветер подсказал ей смело:       — Чего стоит с переплёта крылья сотворить?       В ответ она пропела — научусь ли я порхать умело?       — До устали трудись и сорвёшь сладкие плоды.       Вправду! Остальное ей казалось чуждо.       Она бы с радостью сожгла дотла       Сад и себя — ей более ничего не нужно!       Но пред глазами кустарники, да пелена…       В тоске она наткнулась на шипы. Порваны страницы.       — Пустое, — молвила. — Лети! И взмыла высоко жар-птицей.       Голос ей твердил: — Не возвращайся более в каменные стены,       Заложники внутренних сил, откинь помыслы свои суеверны.       — Пусть чернила, измазавшие листву, расскажут обо мне.       Страницы не розы, а я изорву! — Исчезла книга во тьме…       Услышана была? О нет.       А книгой ль вовсе? Ещё раз нет.       Человек, отверженный всеми.       Но ненадёжен ваш рассказчик: ни книг, ни роз,       Никаких мечт и гроз.       И крыльев нет и не бывало…       Так книга в розах заблуждалась?       Иль розы в книге одичали? Умом я тронулся?       Быть может… в нашем мире всё возможно.