Спаси и Сохрани

      Немыслимо, но после весьма доверительной беседы между молодыми людьми повисла угнетающая неловкость. Они не смели смотреть в глаза, касаться друг друга и оставаться наедине. Точно неизвестный начертил меж ними линию, преступить которую казалось невозможным.       И сему предшествовали две явные причины. Во-первых, глубокие откровения вызвали чувство уязвимости и стыдливости, которые не присущи характеру благородного мистера Чона. И потому мужчина не спешил первым начинать беседу и находил забвение в посещениях жителей прихода, страждущих различными недугами. Во-вторых, Чимин страшился собственной душевной слабости перед этим человеком, понимая, что уже не волен в своих помыслах. Оттого во время проповедей склонял голову куда ниже, чем прежде.       Нам доподлинно известно — Чимин довольно быстро смирился со сладостным волнением. Он не обладал склонностью к отрицанию неизбежного, посему жар настиг его при первом же взоре на Чонгука. Чувственность и вспыльчивость натуры заставляли его держаться подальше от предмета своих воздыханий.

      «Несомненно, скоро станет заметно, как полыхает изнутри моё сердце».

«Он тотчас прочитает все мои скверные помыслы».

      Мальчишка не мог совладать с душою, которая утратила покой, и, в конце концов, с позором сбегал, пряча глаза и делая вид, что не слышал тихих, почти робких попыток мистера Чона вновь назначить встречу.       Мужчина более не пытался поговорить с юным воспитанником, уважая его выбор, и посвятил всё свободное от приёмов время будущей жене. Мистер Чон деликатно держал мисс Дарси под руку во время прогулок по саду, нежно улыбался ей и цитировал любимых поэтов. Его спутница, гордо подставив лицо солнцу, раз за разом бросала тайные восхищённые взгляды на профиль избранника и зачастую отвечала сдержанным смехом.       Чимин, наблюдавший из окна за сим представлением, каждый раз отвлекался от занятия и раздумывал, о чём же мог поведать собеседнице Чонгук сегодня: о литературе, живописи, музыке или о театре. Пожалуй, лишь для постороннего наблюдателя, коим являлся юноша, было столь важно содержание речей мужчины, которого мисс Дарси, к примеру, совершенно не слушала.       Пара с виду влюблённых людей прогуливалась и в этот раз под окнами пансиона, блуждая по каменным дорожкам, которые терялись в густом кустарнике. Чимин по привычке обвёл глазами статную мужскую фигуру в штанах прямого кроя, белоснежной рубашке с накрахмаленным воротником и тёмно-зелёном жилете.       Юноше нравилось отмечать уже знакомые ему детали: как мистер Чон расправляет плечи и глубоко вдыхает воздух, наслаждаясь им, точно делая глоток отменного вина, как он время от времени задумчиво поднимает голову к облакам, касается пальцами жёсткой манжеты и радостно прищуривается при взгляде на мисс Дарси. Все его жесты, движения и мимика помогали Чимину дышать.       Но сегодня он так увлёкся, что не сразу заметил на себе глубокий ответный взор Чонгука, чьё лицо осталось невозмутимым. Его взрослые (иначе не скажешь) глаза, повидавшие немало и желавшие изведать куда больше, были обрамлены густыми ресницами и мелкими лучистыми морщинками, что лишь придавали им очарования. И эти глаза глядели на него — мальчишку, окаменевшего и онемевшего от столкновения взглядов. Пусть мужчина оставался непоколебим и продолжал кивать мисс Дарси, которая увлечённо рассказывала о своих предпочтениях в музыке, но его взгляд говорил за него в полной мере. Вспышки томящей грусти, радости и уверенности, настойчивых просьб подойти и поговорить решительно ответили на тревогу и нерешительность в юном взоре.       Мальчишка резко отвернулся от окна и спрятал горящее лицо в книге, еле слышно постукивая носком ботинка о пол. В какой-то мере он был смущён, а в какой-то — невероятно зол, ибо у него наглым образом отняли даже сей краткий миг. Зная о чужой осведомлённости, Чимин более не смел наблюдать за желанным мужчиной, пусть и в сопровождении женщины.       Любоваться очертаниями мужского тела Чимину казалось высшею из существующих страстей, кои открывались пред любящим сердцем. Уши жгла горячка стыда и смятения, ибо позволить себе поддаться соблазну ещё на миг хотелось уж очень сильно.       Воспитательница призвала Чимина к чтению следующего отрывка и, когда вместо чёткой речи услышала извечное заикание, нахмурилась. В наказание она поставила юношу в угол лицом к стене, желая вызвать у него чувство стыда и унижения. Ох, знала бы мисс Бейкер, к кому были обращены его мысли.       Чимин не внимал её упрёкам, не испытывал раскаяния — ему было безразлично. Столь мелкие преграды на его пути казались лишь пылью, недостойной даже тени его внимания. Ибо душа трепетала совершенно по иной причине.

      «О, Господи, наши пути неисповедимы. Так дай же мне изведать свой путь! Не мешайся в обличье молитв…»

      Неведомо, услыхали ли его мольбу, или напрасны были все слова, обращённые к небесам. Но по обыкновению в моменты слабости у многих в груди зарождается та самая настоящая вера, способная изменить весь мир. Она обращена к неведомым существам, но вся её сила кроется в одном человеке. В каком-то роде он и есть Бог, но также он и бес.       День выдался знойным, томительным и душным, занятия — посильными, но в то же время тягостными и нестерпимыми. И эти сутки были бы ничем не примечательны и скучны в однообразном течении жизни в пансионе, если бы не вечер.       — Мистер Мейер, вы закончили вечернюю молитву? — миссис Ридли появилась в дверном проёме подобно призраку — резко и неожиданно.       Чимин содрогнулся и поджал губы, в очередной раз убедившись, насколько он уязвим и беззащитен в поместье, где любой способен посетить его комнату. Его тело испытало внезапный недуг, точно гладкую кожу сперва ошпарил горячий пар, а затем в ледяные объятия приняла родниковая вода. Тайны никак невозможно было сохранить в закрытом пансионе, где стены имели уши, а грозные горгульи всегда присматривали за мальчишками.       Оцепенение так же в одночасье миновало. Юноша, поднявшись с колен, покорно опустил глаза в пол и кивнул, ожидая своей участи. Нестерпимо хотелось бросить взгляд в окно — проверить, горит ли свет в окне флигеля, но Чимин контролировал каждое движение и каждую мысль, оставляя выражение лица смиренным.       Миссис Ридли, прохаживаясь по комнате, обвела её оценивающим взглядом, пока воспитанник глядел на несчастную половицу, под которой хранилась часть его тайн. Лишь бы истошный скрип древесины не оборвал судьбу мальчишки.       Наставница остановилась возле дверей, не заметив ничего подозрительного, и строгим тоном молвила:       — Последнее время вы подаёте надежды. Доктор Чон уезжает в город к пациентам, и было принято решение отправить вас с ним, как помощника естественно. Экипаж отправляется завтра ранним утром, а к вечеру вы уже будете в своей постели.       Миссис Ридли говорила спокойно, размеренно, выделяя каждое слово с особым акцентом, словно пытаясь высечь фразы в голове воспитанника, как на камне. Лицо юноши не отразило ни капли радости, проявляя лишь кротость и согласие. Кем он был, если не рабом?       — Как угодно Господу.       — Проявите лучшие качества, если они в вас имеются: достоинство, честь и ум.       — Конечно, миссис Ридли, — скромно и монотонно ответил Чимин, не смея поверить в услышанное.       Его руки, спрятанные за спиной, начали перебирать край рубашки, а сердце загромыхало так, что грудная клетка принялась подскакивать. Хотелось упасть на пол, благодарить богов и неустанно шептать о неземных чувствах, подаренных ему… но всё, что он мог — смотреть на строгие носки туфель, которые выглядывали из-под подола длинной юбки. Даже его извечно рдеющие щеки оставались белы как снег.       Наставнице определённо не нравилось сие решение. Она продолжала хмуриться, но, не заметив никаких перемен в лике юноши, вскоре удалилась из комнаты так же бесшумно, как и появилась.       — Неужто мираж или тайное видение дьявола поглотили мой разум? Или же ты ищешь встречи со мною, Чонгук? — невразумительные строки сорвались с уст, стоило лишь двери плотно закрыться.       Чимин обессиленно опустился на подоконник и наконец нашёл глазами окно мистера Чона, ибо не смотреть в его сторону становилось физически больно. Казалось, что взор воспитанника отныне и во веки веков должен быть направлен лишь к этому мужчине. Никуда более!       Бледное свечение свечи успокоило разбередившиеся чувства мальчишки, который столь стремительно утомился от неизведанных душевных испытаний. Простые фразы, касающиеся Чонгука, приобрели способность легко превращаться в проклятия для сердца и яд для головы.       Чимин и ранее время от времени страдал из-за повышенной восприимчивости. Он обходил стороной длинные тени, ползущие от деревьев к его ногам, видел в облаках мифических созданий, которые провожали его в дальнюю дорогу, слушал советы заливистого соловья и не сдерживал желания подпевать ему. Мальчишка взрослел, но воображение никак не желало его покидать, наступая ему на пяты.       Казалось, мир, столь яркий и громкий, был красочным полотном. Но теперь, когда тонкая нить нежных сердечных влечений оказалась под пальцами Чимина, тот осознал — он ничего не видел и не слышал до сего момента. Всё вокруг стало пугающе и завораживающе незнакомым. Даже лёгкий лунный свет перестал быть верным спутником, собеседником и хранителем снов, обратившись в сияющую меланхоличную и романтичную молодую особу, которая навеки влюблена в друга-солнце.       Чимин не сумел сомкнуть глаз ни на секунду. Запас его бумаги близился к концу, свеча догорала, отбрасывая зыбкий свет, перьевая ручка трепетала, будто порываясь взлететь, а чернила, расплескавшись, запятнали рубашку. Четверостишия рождались всё легче и легче, устремляясь к вершине вдохновения и низвергаясь в экстаз. И всё это, однако, не принадлежало их создателю. По праву всё было во власти молодого доктора.

***

      Рассвет деликатно прервал увлечённого Чимина и уговорил отложить перо в сторону. Юноша, не перечитывая написанное, впопыхах спрятал свои творения под половицу с надеждой, что во время его отсутствия тайник не потревожат. Он так рьяно хотел всё прочитать, погрузившись в глубокие раздумья, оставить лишь достойное, по его мнению, творение, а остальное — предать огню. И в то же время он боялся бросить лишний взор на бумагу.       Чимин спешно принялся приводить себя в порядок: попытался совладать с безнравственной прядью, лезущей в глаза, натянул приличный сюртук, взял томик Данте, чтобы погрузиться во время поездки в прочтение сонетов и не ставить в неловкое положение доктора беспричинным молчанием, и вдруг закрыл лицо руками.       Пальцы предательски дрогнули. Мальчишка прикусил губу, не позволяя ни единой эмоции вырваться наружу. Пусть внутри и пылал океан, но снаружи он оставался спокоен — незыблемая гладь отражала небо. Как только чувства стали подвластны ему, Чимин переступил порог комнаты, изумившись проявленной выдержке. Никогда прежде он не славился умением обуздывать волнение, что неизменно брало верх над рассудком. Однако ныне желание впечатлить конкретного человека одержало над характерной слабостью победу.       Юноша, не торопясь, спустился по лестнице, поприветствовал мисс Дарси, которая одарила его проницательным взглядом, и вышел к ожидающему его экипажу, словно это не он минутой ранее не мог попасть пуговицей в петлю, сетуя на собственную неуклюжесть. Прядь вновь скользнула из-за уха и упала на лоб, а рубашка на груди слегка выбилась из-под жилета. Всё же порядок и строгость казались чуждыми хаотичной душе поэта.       — Приветствую, мистер Мейер, — Чонгук, который также направлялся к закрытой карете, встретил своего подопечного и вежливым жестом пропустил его вперёд.       Юноша почтительно кивнул, точно забыл свой голос на столе подле огарка свечи. В образе мужчины ему померещились снисходительность и терпение, отчего перед глазами помутнело. Оказавшись в экипаже, Чимин опустился на скамью, обитую тканью, и потеснился к дальнему окну, пытаясь не заострять внимание на безосновательных догадках. Последний раз он удостаивался чести прокатиться в карете с матерью, после чего миссис Мейер без объяснений оставила сына в пансионе. Воспоминания, на удивление, не добавили горечи, а, наоборот, вызвали лёгкую улыбку, которую мистер Чон, вероятно, воспринял на свой счёт и поспешил ответить тем же.       — На станцию, — приказал мужчина кучеру и, как только карета тронулась, достал из ручной поклажи свои врачебные записи.       Как бы ни хотелось опровергать сей факт, но Чимин непроизвольно следил за каждым движением мистера Чона, а, когда ловил себя на этом, резко отворачивался и вглядывался в знакомый пейзаж. Повозка ускорялась, то и дело подпрыгивая на ухабах, и чудным образом успокаивала юношу, что прикрыл глаза, вслушиваясь в равномерный цокот копыт. Он живо вообразил их экипаж, запряжённый парой тёмных лошадей, узрел клубы пыли, что поднимались и тянулись за ними длинным хвостом, приметил озорной блеск в глазах животных и промелькнувший в воздухе хлыст. Зрелище было поистине завораживающим.       Слух обострился, и Чимин обернулся назад, глядя на поместье, которое провожало воспитанника руганью кухарок, стрекотом стрекоз, шумом листвы и блеянием козы Беллы. Показалось, лишь на мгновение, что все эти различные, не всегда приятные звуки слились в одну прекрасную мелодию, и Чимин слушал её, стоя на лугу по дороге к дубовой роще.       — Право, Чимин, ты необычайный человек, — возвратиться в карету Чимина заставил смеющийся голос мистера Чона.       Юноша открыл глаза и вздохнул, будто не в состоянии прийти в себя после глубокого сна. У него не нашлось достойного ответа, ибо он всё ещё ждал насмешки и столь явно помнил свой вчерашний порыв, когда переступил грань дозволенного.       Неформальное обращение использовалось крайне редко. И отнюдь не в каждой семье супруги позволяли себе обращаться друг к другу по имени, даже наедине во тьме спальни. Уж тем более, общество не приветствовало подобную грубость во время торжественных мероприятий. Такого рода вольность вполне могли позволить себе воспитательницы по отношению к мальчишкам, но никак не юнец в разговоре с джентльменом.       — Признаться, ты слегка залился румянцем, — Чонгук, который, очевидно, был иного мнения, отбросил официальность.       Чимин сощурился, разглядывая стык оконной рамы, и беспокойно вцепился пальцами в край ненавистного жилета, в котором было душно, некомфортно и тесно.       — Вы ведёте себя как малое дитя, мистер Чон, — его ступор мигом исчез, ибо сердиться на собственные щёки не имело смысла, а вот на мужчину… Почему бы и нет?       Чимин, на самом деле, ожидал от себя всего что угодно: застенчивости, печали или восхищения, но никак не мог предвидеть желания дерзить. Предмет возвышенного восторга странным образом действовал на мальчишку, который теперь не ведал, вздумается ли ему в следующую же секунду открыть дверцу и шагнуть из кареты без предупреждения.       Неведомая ранее атмосфера общения не ускользнула и от мистера Чона, который отложил документы в сторону. Это остудило пыл юноши, вспомнившего, в каком сложном и шатком положении он находился. Не иначе как чары пансиона теряли былую силу, едва каменное здание скрывалось из виду.       — Прошу извинить мне неподобающее поведение в нашу последнюю встречу, — Чимин был не в силах совладать с дрожью в голосе при воспоминании о своём проступке. Он не решался взглянуть на собеседника, поэтому рассматривал лишь книгу на коленях, чувствуя именно то, что должен был во время занятия, когда его поставили в угол, — вину, стыд и сожаление. Меньше всего ему хотелось потерять мгновения зыбкого понимания.       — О чём ты, Чимин? — недоумённо произнёс Чон, а затем, постигнув скрытый смысл, невольно разомкнул губы, протянув беззвучное «о». — Поистине, я был рад, когда ты обратился ко мне по имени, отвергнув условные приличия. На подобное смелости мне не хватило.       Настала очередь юноши удивляться. Он наконец взглянул на собеседника в надежде найти хоть несколько слов, которые смогли бы успокоить их двоих. Но, по правде, после бессонной ночи, проведённой в компании свечи и чернил, Чимин чувствовал себя не лучшим образом. Глаза резал яркий свет, голова раскалывалась и стонала от боли, а Чонгук и вовсе казался миражом. Тем не менее, мальчишка прекрасно держался в диалоге с тем, кто волнует и требует большого запаса сил.       — Что же, я неправильно понял тебя, Чонгук, — наконец-то он почувствовал, как их общение возвращается в привычное русло, и теперь мог действовать более свободно, — Если это не доставляет тебе трудностей, можем обращаться друг к другу по имени во время наших бесед без посторонних.       Чонгук откинулся на стенку кареты и заметно расслабился. Тем временем юноша смотрел на бумаги, которые мужчина отложил во время разговора. Они находились на грани падения на пол экипажа, и если бы он открыл окошко, то листы взмыли бы в воздух и позволили бы случайному ветру унести себя в дальние края.       — Так-то лучше. Я наконец-то чувствую, что мы — товарищи и равны друг перед другом. Ведь меня тревожила надоедливая мысль, будто бы ты не способен воспринимать меня не иначе как взрослого наставника. Я же считаю тебя своим хорошим другом.       Чонгук во всём был эталоном джентльмена и мужчины в расцвете сил. Фразы, поведение, мимика, превосходные качества, такие как тактичность и вежливость — всё имелось в человеке напротив. И это было столь сладостно и прекрасно, как и губительно.       Казалось, что от мистера Чона исходил дурманящий мускусный аромат, привораживающий куда лучше французских духов. Его тело, сокрытое под одеждой, совершенно точно выковали из стали в одной из королевских кузниц. Его голос порабощал и приковывал, а взгляд цеплял человека, как глупую рыбу, и беспощадно тянул за собой. В его лике не находилось ни капли тщеславия. Нет, сей мужчина не являлся вызывающим, дерзким и вульгарным. Наоборот, он был спокоен, мудр и верен себе, и потому его ментальная сила при любом действии или слове отзывалась в неопытном юноше мелкой дрожью.       Также Чимин посмел заметить, что в характере Чонгука имели место быть еле заметные юношеские искры озорства, что не успели угаснуть и указывали на ребячество и доброту души. После принятия особой привязанности к мистеру Чону Чимин ощутил, что все детали приобрели некую остроту: его линия челюсти, стук пальцев, складка меж бровей и довольная улыбка. Чимин осознал, как никогда ранее — он прямо сейчас ходит по лезвию бесконечного ножа, его ступни кровоточат, тело ломит и молит о пощаде, но шаг за шагом, рана за раной, он будет продолжать безмятежно улыбаться.       — Тебе не о чем волноваться, ты — мой друг, — заверил Чимин и отвернулся к окну, покуда его голос оставался ровным, а лицо — бледным. Деревья испуганно убегали прочь. Симфония окружающего мира превратилась в белый шум. Жилет сковывал грудную клетку.       Чонгук позволил беседе прерваться, оставив мальчишку предаваться размышлениям, и вернулся к важным записям.       Едва уловимый шёпот Чимина упал под колёса кареты и копыта лошадей, оставшись незамеченным, и исчез в пыли дороги:       — Единственный друг.       Вскоре экипаж остановился возле скромного здания из красного кирпича — железнодорожной станции. Чимин стоял пред железной дорогой в ожидании чуда, а именно поезда, и продолжал сжимать в руках книгу. Сколько раз он представлял, как мощная машина унесет его в дали, оставив позади миссис Ридли, мисс Дарси и остальных. Даже несмотря на то, что не пройдут и сутки, как юноша окажется в крохотной комнате и будет молиться на коленях перед кроватью, радость желанной компании и предвкушение путешествия не утихали.       Большой зверь прибыл с грохотом и шумом, тяжело вздыхая. Послышались крики рабочих, повалил чёрный дым, пасть раскрылась. Короткая остановка, чтобы перевести дух, и дальше, вперёд, через всю Англию к столице. Чимин, ошеломлённый сим явлением не в первый раз, не заметил, как оказался во чреве чудища. Однако, он очнулся, уже когда сидел в небольшом купе, слушая рёв машины и представляя, как все её детали действуют синхронно и едино. Поезд тронулся, и мальчишке показалось, будто он мог в любую секунду упасть под землю, но скорость росла, а он оставался сидеть на месте. В ушах гудело от сквозняков, пробивавшихся в щели, от шума колёс, а тело прикипело к сиденью, инстинктивно страшась, что зверь из-за тряски уронит его и растопчет на своих путях.       Впрочем, мистер Чон был рядом, спокоен и участлив. Он что-то без умолку рассказывал, указывая в окно на круговорот природы. Но Чимин видел иное: он пристально всматривался в Чонгука, подмечая, что у него получалось овладевать самим собою, покуда стихи жили в нём.       Топот и фырканье усталых лошадей,       Всё смешалось в утренней заре.       Туман и дым угольных печей…       Смотрю на тебя — тянет шепнуть: «Замри».       Нарисовать бы твой профиль на титульной странице,       Чтоб потом целовать его глубокой ночью в столице…       Но всё, что могу, — подчиниться, шагнуть на пустой перрон       И лишь смотреть вдаль, надеясь увидеть дивный сон.       В нём ты будешь читать мне сказку,       Петь, смеяться, говорить о важном,       Ты непременно будешь щедр на ласку,       И, как в жизни, честным и отважным.       Ибо сон о тебе — моя явь, что не знает иных имён.       Да, я глуп, наивен, а ещё, представь,       Так глубоко в тебя влюблён…       Потребность тотчас записать строки пробудила юношу. Чимин вспомнил о книге и открыл её на случайной странице, не в состоянии прочесть чужие одухотворённые и летящие рифмы. Ибо ныне он знал наверняка — скрыть полностью свою привязанность и склонность к мистеру Чону будет весьма сложно. Покуда ему было разрешено, он будет самым преданным и верным товарищем, готовым жизнь отдать за Чонгука. На большее, увы, Чимин не имел ни права, ни смелости, ни чести.       Лондонский вокзал встретил путников недовольной толпой и шумом, от которого хотелось спрятаться.       Из-за плотного запаха машинного масла и угля Чимину стало трудно дышать; он слышал визг паровозных свистков, десятки различных голосов, негодующих, напыщенных и скромных, что сливались с грохотом составов, прибывавших и отправлявшихся в разные уголки Англии. Юноша потерялся в ощущениях, как в открытом море, и в мгновение им овладел подлинный ужас. Ох, как же он ошибался, когда думал, что самый страшный зверь — это поезд… Его логово оказалось куда более зловещим.       Люди, подобно насекомым, создавали единый организм, который делал это место живым и пугающим. Носильщики в униформах сновали по перрону, господа в цилиндрах и дамы в кринолинах неспешно шагали вдоль отдыхающих составов, будто бы прогуливаясь по ярмарке, а газетчики выкрикивали яркие заголовки, предлагая свежий экземпляр The Times за семь пенсов.       В этой суете мистер Чон схватил подопечного за руку, второй взял их скромный багаж и уверенно направился в неведомом для юноши направлении. Во всём этом хаосе Чонгук был светом, рассеивающим тень, пред которым люди расходились — именно такое впечатление произвёл на Чимина непоколебимый и решительный мужчина, готовый преодолеть все ловушки и освободить юношу из плена чудовища.       Послышался топот копыт, и мальчишка не успел и глазом моргнуть, как перед ним словно из-под земли вырос кэб. Весь ужас остался позади, когда Чимин скрылся внутри экипажа. Лишь тогда он осознал, что из-за пережитого страха чрезвычайно вспотел и не мог сосредоточиться на чём-то одном. Его рука продолжала крепко сжимать чужую крепкую и шероховатую, ни на миг не отпуская.       — Как я понимаю, впечатлений в избытке, — мягко произнёс мистер Чон, дабы привести юношу в чувства.       — Более чем, — Чимин вздрогнул, отнял руку и выглянул в боковое окошко, желая увидеть больше.       Невзирая на явное эмоциональное перенасыщение, он не мог унять природное любопытство и жадно ловил глазами примечательные детали большого города.       Лондон стал куда более уставшим, тяжело дышащим и серым с момента их последней встречи. Густой смог от угольных печей смешался с утренней сыростью, создавая мрачную картину. По булыжной мостовой задорно стучали копыта, под которыми расплёскивались лужи. Кучера подгоняли лошадей, не зная пощады.       Воспоминания о столице были красочными, яркими и жизнерадостными, но была ли она такой на самом деле или это все проделки юного разума, который подмечал лишь угодное ему? Быть может, свет распространялся лишь на небольшой клочок столицы, коей был виден из окна родительской квартиры.       Казалось, за время отсутствия мальчишки город успел состариться в погоне за технологическими новшествами. И вместе с тем, он дышал богатством: лавки ломились от яств, нарядные дамы и господа неспешно прохаживались под руку, мимо проезжали шумные омнибусы, а над улицами, точно паутина, тянулись телеграфные провода. Город дышал шумным, дымным и многолюдным прогрессом.       — У меня ощущение, что мы приехали из прошлого, — поделился Чимин, не отрывая взора от узкого окошка и надеясь найти тишину хотя бы в гостинице.       — И правда, жизнь в столице течёт куда быстрее. Кажется, мы перешагнули в новый век.       Дорога вымотала обоих путников. Мистер Чон пытался отвлечь юношу от тряски планами на ближайшее будущее, в котором они вместе прогуливаются верхом по окрестностям Лондона, подальше от заводов и прочих источников шума. Он уверял, что это не последняя их поездка, и пообещал устроить экскурсию по своим излюбленным местам. Пусть на краткий миг, но впечатлительное сердце мальчишки позволило себе обмануться и тут же залилось теплом.       Небольшая гостиница располагалась недалеко от вокзала и широко открыла двери перед двумя мужчинами. Чонгук, который бывал здесь ранее во время поездок к постоянным пациентам, уверенно направился к длинному конторскому столу, за которым сидел портье. Юноша решил не мешаться под ногами и, присев на мягкой софе, принялся наблюдать за проходящими мимо людьми. Часы показывали около полудня, а вестибюль был полон гостей.       Постояльцы гостиницы прогуливались по залу, видимо, отобедав в столовой, без стыда разглядывали новых посетителей и не теряли повода посплетничать. Маленькая девочка в красном платье с оборками на рукавах, забыв о приличии, повисла на руке гувернантки, которая вела ребёнка к лестнице. Воспитательница выглядела раздражённой и что-то угрожающе бормотала то ли себе, то ли малышке. Наверняка, пыталась воззвать к Господу или к совести. В итоге девочка вся сжалась в нервный комок и, казалось, находилась на грани слёз и отчаянной обиды. Две дамы, спускавшиеся по лестнице, одарили ребёнка и гувернантку осуждающими взглядами, а после, сжав губы, демонстративно отвернулись.       Чимин невольно зажмурился, отсекая желание встать и заступиться за незнакомого ребёнка, что было бы более чем неуместно. Тем паче, по вестибюлю волной покатился радостный детский смех. Девочка, забыв о вредности, сжимала в руках большое красное яблоко. Как же переменчиво бывает настроение и как легко стирается дурное в столь юном возрасте!       Дамы, приметив статного джентльмена, желающего поселиться в отеле, остановились возле окна и начали поправлять свои шёлковые наряды и элегантные причёски. Их взгляды то и дело устремлялись на мистера Чона, который стоял несколько в стороне, их улыбки источали ангельскую чистоту, а звонкий смех обращал к девицам всеобщее внимание.       Столь явный флирт казался Чимину вульгарным и неестественным, но всё же отрицать его силу было невозможно. Чонгук повернулся ко входу и, приметив заинтересованных дам, еле заметно кивнул им, вызвав новую волну кокетства. Могло показаться, что женские чары овладели им и цель была готова стремительно упасть к ногам красавиц. Но сей мужчина оказался не так уж прост.       И пусть Чимин знал его, как никто из присутствующих, а на лице Чонгука отчётливо читались лишь вежливость и усталость после тяжёлой дороги, ни капли заинтересованности, внутри юноши всё равно заныла тоска. Вот бы ему был подарен ещё один взор, кивок иль улыбка — всё, о чём мог мечтать юноша. Но глубоко внутри ревностно желалось, чтобы все без остатка взгляды, слова и действия были адресованы ему одному.       Вслед за тем зеркальные двери, похожие на карусель, приковали внимание мальчишки. На людей, кружившихся в них, он мог бы смотреть часами. Чимин бы достал перьевую ручку и записную книжку и, закинув ногу на ногу, наблюдал за происходящим вокруг с интересом художника, отделяя себя от общей картины и перенося эмоции в слова.       Он написал бы о детских годах, где смех и одно спелое яблоко мгновенно стирают слёзы, заострил бы внимание на иной стороне — на порочности образов, что со временем создают наши умы. Его строки преградил бы флирт, не плоский и пошлый, как у тех нарядных дамочек, а искусный, завораживающий и таинственный. И при чтении стихов от них веяло бы томным мускусом, как от самого мистера Чона…       — Чимин, я снял нам один номер. Мы не собираемся ночевать здесь, но на всякий случай там есть две раздельные кровати. Если ты против, могу поменять на две отдельные комнаты.       Чонгук возник пред мальчишкой, словно вышел из плотного тумана. Невольно подумалось — жизнь может вмиг из наскучившей прозы стать завораживающим рассказом. И порой тому служит незначительная перемена — шёлковый баритон или прямой желанный взгляд.       — Всё в порядке, мистер Чон, — Чимин, решив соблюдать правила приличия при посторонних, поднялся и без промедления последовал за мужчиной, который направился к лестнице.       Возвращение в пансион не вызывало былой тоски и навевало мысли, что, быть может, дело было в людях, обитавших там? Чимин обожал луг, цветущий сад, даже само старинное поместье, стены которого из грубого камня приятно отзывались под его ладонью. Но думать об этом в тот миг он не пожелал.       Их номер оказался в конце коридора. Довольно приличная комната с небольшой уборной и двумя кроватями не имела ничего лишнего в интерьере — лишь то, что нужно постояльцу для отдыха. Внимание Чимина заострилось на одиноком столе с двумя соратниками-креслами, которые потрёпанной обивкой напоминали двух уставших стариков, вазе на комоде у входа со свежими цветами и тёмно-зелёных стенах с поблёкшими жёлтыми узорами, которые ранее, лет десять тому назад, наверняка блестели золотом.       Путников приняли весьма гостеприимно, и растерянность окончательно покинула юношу, который после прибытия в Лондон чувствовал себя подавленно. По-видимому, большую роль сыграли вечерние молитвы, въевшиеся под кожу наставления мисс Дарси и привычки, оставшиеся в поместье.       В столице он не мог послушать музыку кузнечиков в темноте ночи, выскользнуть на улицу и скрыться меж тёмных силуэтов деревьев, лишь чтобы намочить ноги в реке и смотреть на яркие звёзды. Не мог проведать миледи Мистель — ту самую серую в яблоках, которой он дал имя, невзирая на здравый рассудок.       Тем не менее новая обстановка открывала бесчисленное количество возможностей, от мысли о которых у Чимина сердце подпрыгивало к горлу. Подойдя к окну, мальчишка раскрыл плотные шторы и взглянул на дома, которым было мало места на улицах, на оживлённую дорогу, а после на клочок заволокшего туманом неба. Сей вид напоминал о прошлой жизни в столице, но и вместе с этим был иным, причудливым и манящим. Казалось, мир стал неизведанным, и его так хотелось понять.       Выбраться из пансиона навстречу приключениям — всегда было большой мечтой, но теперь казалось, что Чимин не был готов к городу или же город не был готов к нему. А, быть может, они оба изменились, и им требовалось время, чтобы привыкнуть друг к другу.       Чонгук поставил чемодан возле кровати, после подошёл к юноше, отчего тот сделал шаг назад. Но мужчина лишь посмотрел в окно, замерев пред светом, обволакивающим его. И он явился Чимину святым, сошедшим со страниц Священного Писания. Дыхание перехватило, юноша вновь отошёл, не отводя глаз, и картина заиграла новыми красками. Взлохмаченные из-за утомительного пути волосы старшего чертили по свету небрежные линии, создавая тонкую клетку, точно ловушку для солнца. Одежда мужчины стала легче облаков и, казалось, сейчас растворится в воздухе, открывая взору и без того не особо скрываемую фигуру.       Мистер Чон повернулся к юноше, всё ещё пребывающему в тех тонких сетях, предназначенных для света, и кратко обрисовал планы на оставшийся день. Так как они прибыли аккурат к обеду, надлежало сперва подкрепиться, а после Чонгуку предстояло исполнить свой долг и навестить пациентов. Впрочем, Чимин не имел ни малейшего представления, чем ему заняться, и не понимал, зачем опытному врачу его общество. Однако тревожить задумчивого спутника расспросами он не стал. Его мысли были об ином.       Ты — позволь… Святой, Грааль священный,       Что неприкаянные души ищут сквозь столетья.       А я — лишь смертный, безмятежно пленный,       Изнывающий во власти вечного томленья.       И что же? Испить из тебя,       Чтоб утолить тоску, не знающую конца…       Но не дозволишь, знаю, — грешен,       Ты благороден, а я бесчестен!       Стихотворения всегда были с Чимином намного честнее и откровеннее, чем он сам с собой. Они били под дых, сбивали с ног, обезоруживали и подставляли нож к горлу.

«Либо прими нас, либо испытай страдания!»

      Им надлежало лишь сдаться, а после покорно слушать громогласный приговор.       Чон вышел из комнаты, чтобы решить некоторые вопросы, и предоставил мальчишке несколько минут покоя. Плотный жилет и мокрая от пота рубашка тут же нарисовали дугу в воздухе и упали на одно из кресел. Чимин позволил себе вольность — постоять мгновение, подставив тело тёплому еле заметному ветерку, скользнувшему в помещение из приоткрытого окна.       В уборной он нашёл таз с прохладной водой, в который сразу окунул руки и лицо. Если бы можно было, он бы нырнул глубоко на дно, пока внутренний пыл не утихнет. Но пришлось обходиться тем, что было. Разумеется, всему виной была невыносимая летняя жара. О, как же он надеялся, что глаза его не слишком горели, что в порыве безумия, шепча строки, он не выдал своей тайной привязанности.       Чимин надел чистую рубашку и поспешил покинуть комнату, ибо тревога в груди постепенно нарастала. Так некстати вспомнились взоры тех дам, любезный кивок мистера Чона и стихи, которые никто никогда не услышит.       Да, зависимыми становятся без согласия и разумения.       Как только юноша подошёл к лестнице, ведущей на первый этаж, чтобы устроиться в одном из кресел и наблюдать за всем, впитывая образы прохожих, навстречу ему по ступенькам поднялся Чонгук с кипой аккуратно сложенного постельного белья.       — Подожди меня внизу, пожалуйста, — взволнованно проговорил мужчина и скрылся за дверью.       Вероятно, они уже опаздывали к первому пациенту.       Минут через десять Чонгук спустился в холл — посвежевший, в парадном коричневом костюме: жилет, сюртук и брюки в одном тоне, при безупречно белой сорочке. Юноша немного смутился от простоты своего наряда, но быстро забылся, любуясь искрами живых эмоций, пляшущими на чужом лице. Мимо ушей был пропущен перечень мест, где подавали вкусный обед. Мальчишка наивно наслаждался всполохами чувств, которые вызывал в нём Чон лишь своим присутствием. Посему согласился на первый же вариант.       Говорят, будто мечтающий слишком высоко витает в облаках. Однако Чимин знал: стоило ему лишь взглянуть на Чонгука — он парил выше облаков. В высях, что недоступны остальным.       И вот они уже перешли дорогу, чтобы не попасть под колёса экипажей, спустились по улице, бесстрашно нырнув в толпу, будто затеряться в Лондоне им вовсе не суждено. И правда, следуя за мистером Чоном и глядя на его широкую спину, Чимин не боялся заплутать. Ему не были страшны кричащие торговцы, скачущие лошади, телеги с дровами или углем. Он, как никогда прежде, чувствовал тонкую, но прочную нить, связывающую его с молодым врачом, и это его радовало. Всё остальное не имело смысла.       Чонгук привёл юношу в узкое здание, тесно зажатое соседними домами, и вскоре они очутились за столиком в дальнем углу, ожидая подачу говядины и холодного чая.       — Какие твои первые впечатления? Всё же ты, должно быть, отвык от жизни в городе, — мистер Чон говорил со звонким любопытством тише обычного, чтобы его неформальное обращение мог услышать лишь Чимин. Не потому, что стыдился или боялся — он беспокоился о юноше.       — Не могу сказать, положительные они или же отрицательные, — юноша поднял голову и стал внимательно рассматривать расписанный неизвестным художником потолок. В некоторых местах краска трескалась и грозилась упасть прямо на тарелки посетителям, но в это была особая прелесть подобных заведений — малоизвестных, спрятанных в переулках, но настоящих.       Чимин довольно осторожно, боясь быть пойманным, огладил взором линию мужественного профиля. Он давно подметил и величественный нос, и ямочки на щеках, и гордый подбородок, но это не убавило удовольствия подмечать сии мелочи раз за разом.       Мистер Чон, осознав, что молчание непоправимо затянулось, взглянул на подопечного, и только после этого Чимин заговорил на полутон ниже, точно делясь сокровенной тайной:       — Находясь здесь, я ощущаю силу жизни всю разом и по отдельности от каждого незнакомца. Она проходит сквозь меня, обогащает чувствами, но также изнуряет. Я испытал подлинный восторг, трепет, испуг, скорбь по детскому счастью, беспомощность. Столько всего! Ибо в городе всё живёт по-иному… Словно скачет наперегонки со временем. И, думаю, если бы я продолжал здесь жить, привык бы настолько, что стал бы частью стремительного ритма, не замечая, как сквозь пальцы просачивается нечто более важное.       Мистер Чон невольно наклонился ближе к юноше, будто желал поймать каждое слово и сберечь в памяти. У него перехватило дыхание, а глаза не смели моргнуть — их взор с нездоровым сияющим блеском способен был оживить покойника.       — И что же это?       Они застыли. С улицы послышался возглас, мимо окна стрелой пробежал рассыльный мальчик со стопкой писем, словно олицетворяя философию города. Юноша не мог ответить или даже кивнуть, ибо напротив он видел понимание и желание лично произнести вслух. Он не мог отказать.       Нам неизвестно, что же Чонгук увидел в тот миг в лике своенравного воспитанника пансиона, но он оказался столь увлечён, что не заметил подошедшего официанта с их заказом. Завеса пала вместе с чарами. Чимин отвернулся, стараясь отвлечься и не видеть в мужчине несбыточной надежды — её попросту не могло существовать. Где начиналось воображение, а где оставалась действительность, различить становилось всё труднее. Чонгук же спокойно разложил салфетку на коленях и взялся за столовые приборы.       Обед пролетел незаметно, и, казалось бы, разговор следовало считать завершённым. Но вот они уже расплатились, вышли на улицу, поймали первый попавшийся кэб и сели друг напротив друга, а голос Чона вновь начал разрывать душу Чимина на мелкие части.       — Они упускают жизнь, я прав?       — Да, Чонгук. Именно так.       Речи о том, чтобы Чимин остался в гостинице, не могло и быть. Они ездили по Лондону, посещали слабых и пожилых больных, которых Чону необходимо было осмотреть, выслушать, описать всё сказанное в журнале и в конце дать рекомендации вместе с необходимыми рецептами. Все пациенты встречали своего врача гостеприимно, с улыбкой и благоговением на лице. Они с почтительностью кланялись Чону, приглашали в дом, предлагали чай с угощениями, желая задержать его, точно при присутствии доктора хворь не посмеет тронуть их.       Возле последнего дома с разросшейся лозой на стенах и старыми решётками на окнах посетителей ждала горничная. Женщина с сединой в волосах сдержанно поприветствовала мистера Чона, удостоила Чимина мимолётным взглядом и, после того как молодые люди зашли в прихожую, направилась на второй этаж.       Юноша беспрекословно следовал за Чонгуком, зная, что их приведут к очередному изнурённому, но улыбчивому больному, но к увиденному он не был готов. В погрязшей в полумраке комнате на высокой кровати с балдахином в окружении мягких подушек и перин расположилась худая особь женского пола. Бледность и немощь поработили слабое тело, и казалось — миледи в мгновение ока могла раствориться в солнечных лучах, пробивающихся сквозь плотные изумрудные занавески.       Маленькая женщина тонула в пледе, её лик напоминал умирающую бабочку, потерявшую крылья. Не иначе, жизнь убегала сквозь пальцы, а каждый вздох мог стать последним. Но нежданно свершилось чудо: скучающий блёклый взор мисс упал на вошедшего Чонгука, и она тут же расцвела, подобно одной из сиренево-лиловых роз в хрустальной вазе на трюмо. Глаза её замерцали озорным блеском, притом скрывая болезнь, слабая улыбка стёрла точку в истории её обладательницы и поставила две запятые в виде ямочек.       Внутри юноши, стоявшего всё это время в дверном проёме в нерешительности войти, вспыхнула необузданная ярость, а следом — печальная тревога. Чимин в очередной раз вспыхнул краской на лице от буянивших эмоций, сжал кулаки, пряча их за спиной, и сдержал порыв выйти прочь, лишь бы не слышать и не видеть обмена любезностями. Утихомирить вздорные чувства никак не удавалось, и стыд сковал мальчишку. Ибо ревновать мистера Чона к его пациентке — немыслимая глупость.       — Я ждала вас, доктор, — по слабому дрожащему голосу больной стало совершенно ясно, насколько сильно её утомила болезнь. И щемящее сострадание, кое неосознанно искала мисс в окружающих, пустило ростки в душе Чимина.       — Мы с вами давно не виделись, Розалин. Каково ваше самочувствие? — довольно ласково, почти как с малым дитём, говорил Чонгук, подходя к ложу женщины.       Он опустился на стул рядом с постелью, поставил саквояж на тумбочку и, привычным движением, открыл его, принимаясь доставать необходимые инструменты, как уже делал это десятки раз.       На первый взгляд ничего особенного не происходило: приём ничем не отличался от прочих. Однако Чимин заметил, как дрогнула рука мисс Розалин, упрямо подвигаясь ближе к краю, будто желая быть пойманной. И впрямь, Чон не смог проигнорировать этот порыв: он положил ладонь поверх её бледной кисти, мягко сжал пальцы, поддерживая женщину, которая слегка порозовела и ответила тихой улыбкой на краткий миг близости.       — Ничуть не лучше. Кашель, неугомонный, совсем меня выматывает…       Чонгук внимательно слушал рассказ пациентки, уточнял некоторые моменты и вместе с этим осматривал её, начав с глазных яблок и слизистых оболочек ротовой полости, постепенно спускаясь вниз. Он со знанием дела ощупывал определённые участки тела, нажимал на них, задавал вопросы с донельзя серьёзным выражением лица. Чимин не смел и шелохнуться, позабыв о двояких мыслях.       Процедура была хорошо знакома обоим участникам действа, и, когда руки Чонгука замерли над ночной рубашкой, женщина устало вздохнула и повернула голову в сторону мальчишки, о котором, казалось, все позабыли.       — Это ваш друг? — мисс Розалин было немного обеспокоена, даже смущена присутствием постороннего человека в столь интимную минуту. Некто посмел нарушить минуты единения с дорогим сердцу доктором — нагло отобрать у неё чуть ли не единственную радость.       — Это мой преемник — мистер Мейер Чимин. Вам нечего бояться, дорогая, — Чон взял в руки продолговатую трубку.       Когда Чимин впервые увидел неизвестный предмет, мужчина назвал его стетоскопом и объяснил, что этот инструмент помогает намного лучше слышать дыхание, хрипы и сердце и легче определять локализацию очага заболевания.       — Здравствуйте, миледи, — проглотить вспыхнувшую ревность и жалость и обратиться к даме, что, невзирая на своё печальное положение, имела куда больше шансов обольстить мистера Чона, было поистине трудно. Посему юноша, скользя взглядом по комнате, остановился на знакомых цветах, что навсегда для него были связаны с пансионом и стали тем хорошим, что скрашивало свободные минуты. — Вам нравятся розы?       — Отчего вы так решили? — женщина не казалась враждебно настроенной. Её смущение скрылось за любопытством и нуждой в обычной светской беседе, которые были так милы её сердцу в былые дни. И теперь Чимин стал для неё таинственным незнакомцем, пришедшим из внешнего мира.       — Они живут на вашем столе, покрывале и в вашем имени, — Чимин более не мог испытывать тяжёлых чувств к этому слабому созданию, что потянулось к нему при первой же возможности.       Женщина прикрыла пергаментные веки и, позволив себе вольность, тихо засмеялась. В тот миг она будто ожила, в звуке её голоса промелькнул вздорный и озорной характер, коем она обладала, свет будто излучался из её лика. Но это, увы, длилось лишь миг. Надрывный утробный кашель нахлынул приступом на мисс Розалин и не спешил отпускать. Призрачная бледность вновь накрыла шалью тело, отдавшееся болезни, жизнерадостность исчезла, огонь погас…       — Совершенно верно. Они очаровательны, правда? — как только кашель отпустил, мисс поспешила продолжить разговор, не давая доктору и шанса прервать столь милую беседу.       Чимин же услышал в голосе нежность и привязанность к цветам, которыми окружила себя женщина, и не смог не сказать близкие ему строки:       — Прекрасное прекрасней во сто крат,       Увенчанное правдой драгоценной.       Мы в нежных розах ценим аромат,       В их пурпуре живущий сокровенно.       Взгляд мисс Розалин стал более цепким, внимательным к деталям, пронизывающим насквозь, а губы дрогнули, позволяя еле заметной улыбке упасть на них. В ней было нечто неоднозначное: ласковое, одобряющее, понимающее, но и печальное, неизбежное…       — Цветёт одиноко последняя роза,       Подруги погибли под гнётом мороза,       А свежих бутонов вокруг не видать,       Чтоб ими гордиться и с ними вздыхать.       Женский голос шелестел на грани с тишиной, но казался двум мужчинам донельзя громким. Чимин онемел, физически ощущая, как тяжёлая глыба невысказанных страданий упала на его плечи. Казалось, он продрог и готов был пасть замертво на этом же месте, но нет… Его испугало страшное видение, навеянное чужими эмоциями, будто бы это он лежит в той роскошной постели, и ему не суждено с неё подняться.       — Полно вам. Продолжим осмотр, — Чонгук также почувствовал резкую перемену настроения и не сумел скрыть тревоги в голосе.       Точно через густую мглу оглушённый Чимин наблюдал за тем, как мужчина начал помогать Розалин снять сорочку. Его не удивила весьма деликатная сцена, ибо взаимодействия меж врачом и пациентом — это о доверии и откровении.       Юноша не мог унять волну сострадания, которая топила его, вызывая слёзы от переизбытка эмоций, но кое-что вонзилось ему в память, как острый нож. Взор молодой женщины, которая, несомненно, являлась весьма умным человеком тонкой душевной организации, не был ни страдающим, ни бездонным, иль обречённым. О нет. Он был пленительно властным, собственническим, самоутверждающимся и направленным именно на безвольного юношу, обомлевшего и безоружного. Мистер Чон в сию минуту принадлежал только одной мисс Розалин, и женщина упивалась этим, ловя крупицы счастья дрожащими ресницами.       Чимин не должен был присутствовать во время интимного ритуала, что имел особое значение для пациентки, чьё худое тело без тонкой одежды напоминало стебель засохшей розы, колючий и хрупкий. Женщина исчезла в перинах, которые выглядели нелепо в летний жаркий день. Чон пододвинулся к ней и начал осматривать грудную клетку, простукивая и прощупывая её. Розалин совсем оробела, но прикрыть наготу не намеревалась, лишь зачарованно смотрела на сосредоточенного врача, позабыв о присутствии его преемника.       В какой-то миг сам Чимин оказался околдован процессом. Его не волновала обнажённая женская грудь, которая трепетно сжалась и покрылась мурашками от прохлады или мимолётных прикосновений мужчины, не трогала гладкая чувствительная кожа, особенно нежная и светлая, не завораживали утончённые ключицы и впалый живот. Чимин пристально наблюдал, не смея моргнуть, за мужскими умелыми руками, что точно были вытесаны из камня, и за задумчивым выражением лица мистера Чона — напряжённого и строгого. За тем, как он профессионально и быстро выполнял свою работу, вместе с этим не забывая подбадривать пациентку.       Мужчина поднялся со стетоскопом в руках и наклонился к груди больной, подводя один конец инструмента к собственному уху, а другой к её грудной клетке. Со словами «дышите… не дышите» Чон неторопливо передвигал холодный металл, вслушиваясь в звучание лёгких.       Юноша, будто сам оказавшийся под врачебным надзором, подчинялся этим приказам: то втягивал в себя воздух, то задерживал дыхание. Его взгляд скользил по тонким кистям и крепким предплечьям Чонгука, по вздувшимся жилам, по напряжённым мышцам шеи, по чёткому изгибу скул.       И вот, во время очередного «не дышите», врач поднял глаза и посмотрел на юношу. Во взгляде Чонгука таились и понимание, и неразгаданная тайна, и близость, от чего голова мальчишки закружилась в хороводе эмоций. Пауза, казалось, длилась вечность.       Чимин вдруг осознал, что сам перестал дышать, и, спохватившись, шумно вдохнул, после чего почти бегом обернулся, стремясь вырваться из комнаты, где воздух был слишком насыщен неизвестностью и запретным влечением. Дожидался он врача уже в экипаже.       Чонгук возвратился спустя минут двадцать, устало опустился напротив молчаливого Чимина и приказал кучеру ехать. Вид его был изрядно измотанный и безрадостный, ибо лишь наедине с юношей мистер Чон мог позволить себе быть честным в выражении эмоций. Унылая меланхолия, кою приходилось виртуозно скрывать под маской спокойного и уверенного врача, наконец выбралась наружу.       — Мисс Розалин спрашивала о тебе. А ещё передала вот это, — хрипло и низко молвил мужчина, а после достал спрятанную в полах сюртука розу — одну из тех, что ещё недавно стояли в вазе, наполняя комнату терпким ароматом. Темнотой своего цвета она поведала юноше о скорби, тоске и прощании.       — Правда? Мне показалось, что она очарована вами, — Чимин, не веря собственным глазам, принял цветок.       Бессилие и чувство поражения овладели им. Не понимая, в чём причина слабости, юноша глядел на розу и не мог выбросить из головы тот уверенный взор женщины. Точно они разделяли на двоих тайну, известную только им. Вместе с этим, давило осознание собственной уязвимости подле сего мужчины. Сила некоего саморазрушения существовала во всех помыслах и действиях, ведь ещё задолго до зарождения желания его были обречены.       — Да. И так даже лучше, ибо я могу хоть чем-то облегчить её страдания, — горько произнёс Чон, потирая пальцами закрытые тяжёлые веки, — это невыносимо — осознавать, что не в моих силах помочь утопающему. Я лишь держу его на плаву некоторое время, точно насмехаясь…       Длинные шипы цветка укололи рассеянного Чимина, будто передавая послание той, что подолгу смотрела на растение. Юноша встрепенулся от желания выбросить розу под колёса экипажей, но отчего-то лишь сильнее сжал молодой стебель. Кем был мальчишка в тот миг? Эгоистичным самозванцем, решившим, что у него есть право отобрать у несчастной женщины единственный луч света…       — Она умрёт? — невыносимо сильно захотелось утешить поникшего мужчину, поэтому Чимин пересел к нему ближе и положил руку на плечо. Сей невинный дружеский жест колебался на грани меж дозволенным и лишним, но думать об этом и волновать себя мальчишка не позволил.       — Определённо, и довольно скоро, — удручённо ответил мистер Чон, не скрывая злость на судьбу и разочарование в себе. Он пристально посмотрел на собеседника, на чьём лице отразилось то уныние и сокрушение, что терзали его, и мигом пожалел о сказанном.       — Тебе не стоило приводить меня к этой мисс, — Чимин и не заметил, как по его пальцам потекла струйка крови, окропляя цветок и брюки.       — Ты её позабавил, что очень ценно в её положении, — Чонгук, спохватившись, достал белый носовой платок и, бережно взяв изящную руку в свою, прижал ткань к порезу.       Удивительным образом его большой палец вновь оказался на родимом пятне, напоминающем угрюмое детство и брезгливое выражение лица матери. Еле ощутимые поглаживания вмиг растопили всю печаль.       — И что же она говорила обо мне? — уже спокойнее произнёс Чимин, слушая равномерный стук копыт и глубоко вдыхая запах человека рядом. Он пьянел лишь от осознания близости их тел.       — Обязательно поведаю тебе, но позже.       Фразы тонули в уличном шуме, долетали из уст к слуху и угасали, чахли без права на продолжение. Чонгук держал юношу за руку и больше не говорил. Даже за ужином, проведённым в скромной столовой отеля. Чимин, молча наблюдая за тем, как мужчина методично разрезал мясо, ясно видел: он носил в себе тяжесть страданий больных и был подавлен, как никогда. И, случись возможность, мальчишка был уверен, мистер Чон охотно принял бы муки тех людей на собственные плечи. А тем временем чувства в юном сердце зрели, ширились, окрашивая действительность в новые тона. Казалось, даже рёбра стонали, не в силах вынести напора.       В конечном итоге Чимин не выдержал тяжести переживаний и напряжения, витавшего в воздухе, и, едва коснувшись головой подушки, провалился в сон, намереваясь лишь на часок отдохнуть перед обратной дорогой в пансион.