Спаси и Сохрани

      Чимин лишал себя сна несколько ночей подряд, упоённо читая книгу. За это время с мистером Чоном он обменялся несколькими фразами, не более. После длительных раздумий и разговора с наставницей юноша не давал мужчине поводов для встреч, а тот и не настаивал. Всё же, испытывать терпение воспитательниц не стоило.       Книга притупила гложущее чувство одиночества, приютила в усадьбе Пемберли, разрешив потеряться средь деревьев и подслушать беседы молодых людей. При свете свечи юноша аккуратно перелистывал страницы, вдыхал полной грудью их запах и ощущал тонкий аромат гордой влюблённости мисс Беннет. Он подолгу рассматривал потускневшую розу, что служила ему и закладкой, и напоминанием о приятном вечере. Чтение донельзя увлекло его, поэтому последнюю неделю мальчишка выглядел весьма сонным, но необычайно счастливым.       Оставить под дверью доктора вторую записку Чимин решился, лишь когда дочитал книгу. После он сидел в ожидании мистера Чона под тенью винограда с чётким ощущением, что кое-что упустил. Нечто важное оставалось сокрытым от него. Сии размышления никак не были связаны с прочитанным романом, пансионом или джентльменом, который шёл по аллее к мальчишке. Осознание, горькое и ясное, посетило Чимина, когда мужчина протянул ему руку, чтобы поприветствовать: ему не суждено понять упущенное, пока не станет слишком поздно.       Смутные чувства, обуявшие его, вмиг оказались забыты. Чёрные глаза Чонгука улыбнулись ласково и мягко, и Чимин вновь ощутил привкус недостающей ему свободы. Слова порхали, словно стая бабочек, а юноша продолжал делиться впечатлениями, воображая, что это облако насекомых позволит ему увидеть поместье с высоты. Мистер Чон решил разыграть партию в шахматы, которая являлась лишь декорацией для увлечённой беседы.       Мальчишка красочно обрисовал воображаемые пейзажи, поведал о впечатлениях, охвативших его, и с особой восторженной интонацией поделился:       — Элизабет… она ведь не подчиняется, не прогибается ни перед кем. Мне это так нравится!       — Вы восхваляете гордыню? — мужчина не сумел сдержать довольной улыбки, шире расправив плечи — внутреннему сиянию стало недостаточно места в бренном теле. И оттого мужчина весь излучал яркий свет.       — Честность, а ещё ум. Элизабет не остаётся в стороне от общества, но умело отстаивает свои границы. Она совершенно точно отличается от остальных дам, но, благодаря необыкновенному уму и проницательности, способна выжить в любой среде.       — Соглашусь. А что вы думаете о её сестре Джейн? — Чонгук, вовремя вспомнив о шахматах, переместил коня и забрал белоснежную пешку юноши.       — Пример воспитанной леди, мягкой и доброй. Она столь неопытна и доверчива, что в каждом видит благодетеля. Это и слабость, и сила одновременно. Её история с мистером Бингли донельзя наивна, как и они: посторонние люди легко вмешивались и меняли их мнения друг о друге. Хоть мистер Бингли и был во власти чувств, но всё же послушал мистера Дарси и сестру, а не себя. А Джейн! Она как послушное дитя, которое выполняло наставления матери. Я не могу корить столь чистое создание… и всё же, их союз был обречён на успех! Эти два кротких существа никогда бы намеренно не обидели друг друга.       — Как тонко вы всё понимаете. Брак, вершина и цель всего романа, в конце концов был представлен во всех своих обличиях. Союз Лидии и мистера Уикхема словно противопоставлен счастливой женитьбе Джейн и мистера Бингли. Но, если эти две пары — два полюса, где же тогда Элизабет и мистер Дарси?       — Вы правы, эти двое далеко не идеальны, но всё же… — Чимин нахмурился. Он пытался было сосредоточиться на игре в шахматы, но быстро потерял интерес и бездумно сделал ход, решив, что спасать своё печальное положение на доске уже поздно. Разговор был куда увлекательнее:       — Вы смеете предположить, что они испытают хоть каплю горечи совместной жизни?       — А кто её не испытает? Гордыня осталась с ними. Не самый лучший попутчик, — у мужчины отменно получалось одновременно вести беседу и следить за партией, одинаково преуспевая как в первом, так и во втором.       — Ох, мистер Чон. Безусловно, они оба ошиблись в своих выводах, оба осудили без права на оправдание, оба ранили… но только потому, что оба хотели быть понятыми, — последнюю фразу юноша прошептал на выдохе, прикрыв глаза. Столь искреннее человеческое желание оказалось ему более чем близко.       — Вот именно, они своенравные натуры. Не это ли доказывает, что раздор повторится в будущем? — Чонгук откинулся на резные перила беседки, зная, что его шансы проиграть эту партию приближались к нулю. Через два хода он поставит Чимину шах.       — Мне кажется, эта история о том, как два упрямых сердца учатся мягкости. Ради друг друга. И разве не понимание, а не брак, может быть её счастливым исходом?       — Могу поспорить. В нашем обществе лишь брак даёт пониманию форму. Отсутствие брака — бесчестие, унижение. К слову, та же Лидия. Её репутация была спасена лишь благодаря замужеству.       — Но жизнь её в тот самый миг оказалась безвозвратно утрачена! Лучше бы она обрела хоть каплю ума и сбежала от Уикхема! — парировал Чимин и, не глядя, сдвинул первую попавшуюся под руку фигуру.       — Но спасла бы ли она свою жизнь в этом случае? Что с ней стало бы? Падение в глазах общества… Она лишилась бы всего, поэтому выбрала меньшее из зол. Брак даёт дом, где семья может укорениться и обрести доверие и понимание. А мимолётная близость — это красиво, поэтично, но ненадёжно, — Чонгук быстро сделал свой ход как в беседе, так и на доске, следуя выверенной стратегии и чётким принципам.       — Если двух людей соединяет лишь клятва, тогда как их души и разумы далеки друг от друга, можно ли именовать это счастьем? Увы, нет. Лишь тщетная трата времени и сил, — Чимин игнорировал доску, пронзительно и даже немного сердито глядя на мужчину. Отчего-то его сердце охватила боль, точно от пулевого ранения в дуэли, где проигравшим стал именно он.       — Я о браке, как об осознанном выборе. Когда ты берёшь ответственность за человека, а не только разделяешь его взгляды, — спокойно и нарочито медленно произнёс мистер Чон. Его позиция была ясна, понятна и принята обществом — истинный джентльмен, готовый поручиться за свои поступки. Но ведь Чимин говорил не об этом…       — А если понимание не появится? Не прорастёт даже на самой благодатной почве? — сухо спросил юноша, оторвав тонкий листочек и с притупленной злостью начав его рвать.       — Стоит приложить больше усилий, — кажется, Чонгук не видел проблемы и не подметил перемену в настроении собеседника, увлёкшись шахматной игрой.       Чимин замолчал. На секунду он усомнился в своих доводах и видении истории, ведь нашёл зерно правды в словах мужчины. Да и по своей натуре мальчишке было свойственно сомневаться, не прекращая поиски истины. Но в конечном итоге с какой стороны ни посмотри, юноша не мог смириться со сказанным.       — Вы, без сомнения, весьма примечательная особа, мистер Чон. Однако я останусь при своём убеждении: уж лучше провести жизнь в изгнании, нежели связать себя узами брака с человеком, чья душа чужда моей.       — Понимание проявляется не только в разговорах, к слову. Но, если с женой вам будет не о чем поговорить, вашу тоску всегда могут унять друзья. Мне нравится с вами дискутировать, поэтому в будущем, быть может, стану вашим частым гостем. Будем раскуривать сигары и обсуждать новости из свежих газет, пока наши супруги будут прогуливаться вдоль имения и сплетничать о соседях.       Чимин окинул внимательным взором мужскую фигуру: белая рубашка с выглаженным воротником, кремовый жилет без единого пятнышка, прямая осанка, которую не способна сломать никакая буря, безукоризненная причёска, привычная благородная улыбка, мягкость и вежливость, но вместе с тем сила в каждом движении и слове. Всё это вмиг ударило наотмашь. Ведь мистер Чон обладал красотой, умом и порядочностью. Если Джейн являлась примером потрясающей леди, то Чонгук — элегантного джентльмена. Ему, вне всякого сомнения, не было суждено долго оставаться в числе холостяков.       Успев очароваться и испугаться подобных мыслей, юноша поднялся и, мимолётно взглянув на шахматную доску, безучастно произнёс:       — Думаю, эту партию я оставлю за вами. Доброй ночи, мистер Чон.       — Я чем-то задел вас? — мужчина поспешно поднялся, забыв о шахматах, и попытался вспомнить дословно весь разговор. В его взлетевших густых бровях, широко распахнутых глазах и напряжённых бледных губах читались неоспоримая тревога и волнение.       Всё хладнокровие Чимина как рукой сняло. Он не мог обличить в слова свои волнения, понять, что именно задело его сердце и в чём кроется причина, ведь убеждения Чонгука его никоим образом не касались. Юноша тряхнул головой, пытаясь вышвырнуть оттуда всё лишнее, и выдавил из себя натянутую улыбку — у него не было поводов для гнева иль обиды.       — Что вы? Ваши рассуждения логичны.       Плечи мистера Чона тут же расслабились, мужчина выдохнул и подарил искреннюю широкую улыбку, а не заурядно вежливую.       — Смею надеяться, что это не последний наш литературный спор! — повысив голос, мужчина принялся складывать шахматы, чтобы догнать поспешившего скрыться между кустами роз мальчишку.       Чимин его не ждал. Он убегал с поля боя, чтобы в тишине и покое выяснить, что же с ним происходит. Неужто демон поселился внутри, вытеснив душу? Юноша неосознанно схватился руками за старый деревянный нательный крестик, как за последнюю соломинку, способную удержать его рассудок. Но тот уже был потерян. Чимин, не останавливаясь, повернулся к мужчине, что провожал его взглядом, и, идя вразрез со своими убеждениями, выкрикнул:       — Тогда принесите мне ещё книг!       — С удовольствием!       Полыхающее на губах обещание, данное так легко и радостно, звоном отозвалось в Чимине и заставило его мягко улыбнуться, вопреки завывающей в груди тоске.       Чтобы брак ваш был удачен,       Блюдите правила вы эти:       И долг, и рента в срок уплачены,       Вы главный в супружеском дуэте.       Всегда сыты, довольны и одеты,       Живёте праздно, без дурных запретов,       Чего ещё желать? Вам безразличны       Беседы личные и нарушение обетов.       Ведь главное — приданое давно при деле,       И близок финиш — вы у долгожданной цели;       И вот тогда, скорей всего,       Счастливым стать вам суждено.       А страсть, влеченье, в сердце смута       Душевного не создают уюта.       И потому желает слышать каждый джентльмен:       Долг уплачен — дама рада — не равноценен ли обмен?

***

      Следующая встреча не заставила себя ждать и оказалась столь спонтанной и чистой, словно именно по велению судьбы два человека встретились в широких объятиях природы. Чимина преследовала смута, колебавшая его и без того шаткий мир. Посему он всё время бежал от волнующего его, даже чаще чем прежде. Восторг и радость бесед с умным человеком отчего-то омрачился и вызвал ураган, который рушил юную душу, оставляя её беззащитной и нагой. Ни розги, ни замечания, ни наказания в виде избавления от ужина или же огарка свечи не действовали на мальчишку, сбежавшего и теперь.       День выдался ветреным. Как только объявили о начале дневного сна, Чимин выбрался через окно на первом этаже в сад, а после без затруднений скрылся в знакомых зарослях. Он миновал приветливый подлесок, тянувшийся к нему разнообразием душистых трав, и дубовую рощу, настолько умиротворённую и уединённую, что так и хотелось забраться на одну из надёжных ветвей и прошептать ей все тайны. Быть может, лес знал ответы. Но юноша стремился дальше, дальше… И вот он сидел под тенью деревьев, а перед ним простиралась бескрайняя степь — море колосьев, шепчущих и так же, как и человек, ждущих совета.       Беседа с природой — это то, что залечивало раны мальчишки ещё в Лондоне, хоть природа там ограничивалась старой яблоней и подстриженными кустами. Юноша прикрыл глаза, вслушиваясь в шум волн золотисто-салатовых, нежно-фиолетовых и песочных оттенков. Травы недолго зеленели, солнце не позволило им этого и лишило ярких красок, наполняя близкими ему цветами обнадёживающего рассвета и насыщенного заката. Чимин с ранней весны наблюдал, как всё новые оттенки окрашивают его излюбленные места, и находил в этом одну из тех вещей, ради которых стоит проживать сезон за сезоном. Вечное искусство жило под кистью невидимого художника.       Мальчишка осмелел и шептал откровения, а после прислушивался к полю, чётко слыша его переживания. Сегодня ветер был на его стороне, мощными порывами налетая на соцветия растений и пряди человека.       Но вдруг магия прекратилась, сухая ветвь позади хрустнула под тяжестью внезапного гостя. Чимин, содрогнувшись, с тревогой в глазах обернулся. Нет, он не боялся воспитательниц или же кухарок. Его больше страшила возможная встреча с диким кабаном, которого ему доводилось видеть в этих краях. Свирепый зверь был очень некстати.       Его встретил внимательный и удивлённый взор не животного и не наставницы, а мистера Чона… И в тот миг дикий кабан показался не самым худшим вариантом.       — Как вы меня нашли? — поступаться уютным местом Чимин был не намерен, поэтому не поднялся и не поспешил уйти. Он даже не поздоровался с Чонгуком, вступив в невидимую битву за сию степь. Стеснение, показывающееся при появлении этого мужчины, уже не смело проступать столь явно. А лёгкий румянец юноша списывал на то, что его покой безвозвратно и бесцеремонно нарушили.       — У меня встречный вопрос: что вы здесь делаете в этот час? — мистер Чон сел рядом прямо в траву, совершенно не заботясь о своём идеальном костюме, и бережно отложил в сторону небольшой свёрток, который принёс в руках.       — Так вы не искали меня? — мальчишка провёл рукой по травинкам подле него, что постепенно превращались в сухую солому. По его интонации невозможно было понять: испытал он досаду или же облегчение.       — И в мыслях не было, — Чонгук устремил взор вдаль, будто пытаясь увидеть конец пшеничного океана.       — И что же привело вас в такую глушь? — Чимин и сам не сознавал, почему продолжал разговор. Ему и теперь хотелось сбежать, вот только некуда, да и гордость не позволяла. О его последнем пристанище стало известно. Почему-то мистер Чон без труда узнавал важные мысли, места и тайны воспитанника, будто тот был для него открытой книгой.       — Я собирался… Впрочем, неважно, — мужчина откинул уголок батистового платка, но остановился, передумав. Чимин из любопытства сразу отметил содержимое — потрёпанный тёмный блокнот, перо и небольшую чернильницу — и тотчас показательно отвернулся. Если с ним не хотели делиться, то и он не желал знать.       Их молчание было звонким и отрезвляющим, а голос поля — успокаивающим и шелестящим. Прислушиваясь, юноша ощущал мурашки, ползающие под тонкой рубашкой, то ли из-за касания ветра, то ли из-за шёпота угодий, что пытались усмирить бурный нрав.       — Не хочу жениться. Можете меня осуждать, — не сдержав порыв, ворчливо оповестил мальчишка, не глядя в сторону мистера Чона, но ощущая его тёплую добродетельную улыбку.       — Это вполне нормальное желание, — мужчина говорил тихо, но твёрдо, отчего Чимин взглянул на него, не веря собственным ушам. — Признаться, если бы мог, я бы никогда не вступал в брак.       Хватило одного мгновения, чтобы разглядеть за вежливостью прямоту мысли. Чимин и ранее чувствовал при долгих беседах, как меняется манера речи Чонгука, как он смелеет в высказываниях, отходя от вычурности. Его нельзя было уличить во лжи, просто-напросто сей человек не позволял увидеть больше положенного. Мистер Чон был зрелым, цельным и уважаемым человеком, который скрупулёзно выбирал круг близкого общения. И то, что юношу допустили в него, не могло ему не польстить.       — Кажется, что здесь даже дышится легче, — покорно и мягко молвил Чимин, наполняя лёгкие насыщенными ароматами полевых трав.       — Да, несомненно. Больше пространства для мыслей, идей и вдохновения, — Чонгук благодарно улыбнулся ему и откинулся на старое деревце, не замечая шероховатости его коры.       «Чем дальше от пансиона, тем ближе кажется свобода», — думалось мальчишке, что наблюдал за расслабленной мужской фигурой, излучающей честь. Но продолжение «…и вы» он признавать не собирался, ибо дурные, порочные мысли не являлись частью его рассудка. Чимин вновь устремил взгляд к золотистой глади поля, лишь бы не замечать силы крепких рук, полоски обнажённой кожи на груди, мелькающей между расстёгнутыми верхними пуговицами, и чёрных, словно воронье крыло, прядей, обрамляющих лицо — гордое, исполненное достоинства. Ах, увы, он уже подметил.       Мистер Чон являл собой саму волю, независимость и доблесть в человеческом облике. И мальчишка не мог устоять, вдохновляясь сим и распахивая настежь душу.       — Вам порой не кажется, что люди — крохотные и незначительные существа? — рядом с Чоном все тягости забывались. Юноше хотелось лишь мечтать, озвучивать свои глупые мысли и делиться воображаемым.       — Несомненно. И далеко не самые полезные, но донельзя алчные, — мистер Чон даже не пытался сдержать ироничный смешок, что в одночасье отразился на устах мальчишки.              Они оба глядели куда-то за горизонт, точно ища его край, с которого можно было бы спрыгнуть в надежде обрести ответы или же будущее. А быть может, им всего-навсего нравилось коротать редкие свободные минуты в приятной обстановке и в компании друг друга.       Степь переливалась по велению дыхания ветра, словно лоснящаяся шерсть: её цвета мягко переходили от бледного изумрудного к насыщенному персиковому, от песочного к приглушённо-фиалковому. Чимин, зачарованный этим дивным зрелищем, невольно встрепенулся, точно от прикосновения к сокровенному.       — А вдруг мы с вами сейчас восседаем на спине большого лохматого зверя, что зарыл голову в землю и сладко спит! — его голос был наполнен благоговением и невинной любовью — той, которую испытывают к младенцу, пока он не разразится высоким криком, или домашней кошке, предпочитающей засыпать под тёплым боком хозяина. От мысли, что любовь к ребёнку похожа на чувства, испытываемые к питомцу, Чимин заулыбался ещё ярче. Но как же быть? Он любит эту степь — это большое мохнатое существо — так же трепетно и безвозмездно, как человек способен любить невинное создание.       — Не понимаю, о чём вы, но звучит многообещающе, — Чонгук уловил смену настроения юноши, который весь светился, подобно свече, рассеивающей ночную мглу.       Чимин поднялся и одухотворённо сделал несколько шагов вперёд, проводя руками по высокой траве, что доставала до пояса. Мужчина последовал за ним.       Время остановилось, уснув вместо воспитанника в пансионе и оставив за главную безмятежность, которая имела близкую дружбу с ветром. И мистера Чона ничего не пугало: ни то, что секунды превратились в вечность, ни то, что многоголосый шёпот природы заставил заглянуть глубже, ни то, что необычайный мальчишка продолжал гладить колосья и щуриться от яркого солнца.       А Чимин… Он был собой. Именно здесь — подальше от общества, шумного города и острых взглядов. Отчего-то присутствие Чонгука его не смущало, а точно придавало больше сил и смелости, чтобы позволить воображению пылать всё ярче и ярче.        — Нужно только приглядеться внимательно, — юноша и мистер Чон застыли, продолжая утопать глазами в медовом море. Один видел больше, чем было дано человеку, а второй безумно желал узреть невидимое и открыть тайну, что доступна не каждому.       И вот лёгкий, но настойчивый ветерок погладил колосья, как бы поощряя их и прощаясь, а те синхронно зашевелились, замерцали и зашептали. Точно они являлись частью одного единого организма. Чимин приоткрыл рот от восторга и удивления — на его глазах сие животное облегчённо вздохнуло, скорее всего, от тревожного видения, легло удобнее и дальше упало в томную дрёму. Чонгук же видел поле, завораживающее, золотистое и утешающее.       — Смотрите, как шерсть синхронно и величаво переливается, как сверкает, словно некто проводит по ней рукой и гладит спину зверя, — подметив, что произошедшее осталось незамеченным его собеседником, юноша мягко продолжил ведать о чарах с безмятежным выражением лица. — Одно нечаянное движение ветра, и животное пробудится, поднимется, а мы упадём глубоко в его логово.       Мистер Чон внимательно слушал и не смел даже моргнуть, чтобы не пропустить ни одной детали (уж слишком ему хотелось понять этого мальчишку, взглянуть на мир его глазами). И вмиг он осознал услышанное, а после разразился громким раскатистым смехом. Это был богатый и глубокий смех человека, которого сумели тронуть до глубины души.       Чимин тотчас повернулся к мужчине, чтобы уловить те едва заметные, но значимые мазки красок на чужом лице: длинные лучики морщинок вокруг прищуренных глаз, очаровательную ямочку на щеке, широкую грудную клетку, часто сокращающуюся от смеха, и светлую, как солнце, живую улыбку. Юноша не понял, когда же им овладел сей заразительный смех, но услышал собственный голос, вторящий глубокому баритону.       Чонгук всё глядел вдаль и вдруг провёл по колосьям возле себя, словно гладя животное.       — Знаете, теперь я вижу, — с хрипотцой произнёс он, не скрывая усталости, слабости и благодарности. — Спасибо.       Мальчишка забыл обо всём, глядя на мягкое лицо мистера Чона. Исчезли положение в обществе, обстоятельства, прошлое и настоящее, разница в возрасте, правила приличия и даже пол исчез. Никаких мужчин, женщин, дам, джентльменов.       Одиноко посреди золотистой степи стояло двое.       Кто были они? Не столь важно. А зачем? Ну что вы!       Глядя в глаза судьбы отважно, они мечтали о покое.       Просили молча общества рабы: Мечты ты наши благослови!       Благослови!.. Благослови!..       Строки метались в голове, вызывая лёгкое головокружение. Чимин так хотел записать их, ибо знал: как только рифмы проявятся чернилами на бумаге, ему станет легче. Но увы, на это смелости не хватило. Юноша вернулся под тень деревьев, сев с колоском в руках, который нитью держал его в реальности, не давая остаться в мире фантазий, и наблюдал за мужчиной, что теперь иначе всматривался в полевые травы.       Больше говорить Чимин не собирался. Да и в принципе, он готов был возвращаться в пансион, боясь своей непредсказуемости, но и нарушать покой ему не хотелось. Чонгук не спешил садиться возле него, он ходил кругами и гладил поле в глубоком раздумье. Внезапно нечто привлекло его внимание, и мужчина наклонился к земле, запустив руки в гущу травы. Аккуратно, держа ладони лодочкой, мистер Чон направился к мальчишке с некой печатью печали и сожаления на лице.       — Всегда любил этих созданий, — пробормотал Чонгук, разрешая увидеть собеседнику свою находку. На светлых простынях кожи лежал шмель с пушистым тельцем в чёрно-жёлтую полоску и прозрачными перепончатыми крыльями, которыми мелко трепетал в попытке взлететь.       Узрев беспомощного шмеля во время его прощания с красочным миром, Чимин не смог сдержать вскрика, а после — дрожи. Юноша наблюдал за тем, как подрагивает передняя лапка насекомого и как тот не оставляет попыток взлететь, и чувствовал внутренний надлом. Он подставил руки к рукам мужчины, касаясь его, но не замечая сего факта, и надеялся, что ложе из его ладоней будет столь же удобным. Всё внимание целиком принадлежало шмелю, находившемуся на пороге пред иным — царством госпожи Смерть.       — Ох, какое несчастье, — непроизвольно прошептал юноша. В голове не нашлось ни одной строки, лишь почтительное молчание. — Нам следует оказать этому существу честь.       — Что? — не понимая о чём шла речь, мистер Чон передал насекомое и с тяжёлым вздохом почесал затылок. — Вы меня поражаете…       Но Чимин более не слышал, он знал, почему природа затихла, чего ждали ветер и степь, и пошёл навстречу, разрешая повелевать собой неведомой силе. Его ноги бесшумно ступали меж колосьев, словно поле расступалось перед мальчишкой, как море перед Моисеем. Трава мягко гладила юношу, спрятав шипы и колючки, а юношеский голос был подобен трепету крыльев, шороху листвы и чтению молитвы:       — Он не смог завершить свой последний полёт, не успел насладиться им, блаженно взмыть к солнцу, а после опуститься на яркий цветок, выбрав его опочивальней для хрупкого тела.       Чонгук не смел двинуться, глядя на изящную фигуру, окружённую растениями и светом. Это был ангел, не иначе. Ангел, что нёс невинное существо в своих ладонях, говоря о чём-то далёком, непостижимом, но завораживающем. Мужчина отчётливо слышал слабый хриплый голос, и ему бы опуститься на колени, но любое движение иль звук нарушили бы церемонию.       Отойдя дальше в поле, Чимин остановился и, глядя на застывшего шмеля, с нежной грустью произнёс:       — Его крылья отяжелели, но пришёл час улететь душе. Так позволим же ему взлететь в последний раз.        Мистер Чон забыл, что умеет дышать, закрыв рот ладонью. Отчего-то его сердце обуяла такая нестерпимая тоска! С чего бы? Это всего лишь насекомое… о нет… Мужчина уловил суть, ощутил единение и прикосновение к истине мироздания, и замер душою и телом пред мальчишкой, открывшим ему огромные врата.       Юноша медлил. Он глядел вдаль, что-то неясно нашёптывая, а после гладил пальцем мягкое брюшко шмеля. Неспешный ветер принялся осторожно ласкать поле и голову человека, которого он понимал с полуслова. Тёмные отросшие пряди развевались атласными лентами, закрывая от посторонних зрителей точёный профиль и одухотворённое выражение лица.       Чонгук был уверен, что видел отблеск одинокой слезы на щеке впечатлившегося юноши, а Чимин и не вспомнил бы, позволил ли он себе оплакивать насекомое. Он прошептал нечто в сложенные лодочкой ладони, затем медленно поднял их над главой и вытянул вперёд, словно даруя душе лёгкий путь к небесам.       Природа услышала просьбу, а мистер Чон сделал шаг вперёд, не ведая о том, что собирается предпринять. Ветер оказался быстрее мужчины: он будто ждал, когда же настанет его час, и вот теперь мощным порывом бережно поднял невесомое тельце, унося в неведомые дали. Чимин долго глядел в небо, сложив руки в молитвенном жесте, а после, озарённый лёгкостью и поднебесным светом, повернулся к Чонгуку, стоявшему в стороне.       — Вы невероятный человек, мистер Мейер, — с придыханием молвил мужчина, не открывая взора от юноши, который в тот миг казался воплощением Божьего милосердия.       Прощания всегда с трудом давились мальчишке, будь то с лошадкой Полли или же с госпожой Мейер, матерью отца. Чимин пропускал через себя последние мгновения создания и считал своим долгом провести его в последний путь. Он не ведал, откуда в нём те сила и свет, и не сознавал, что они — часть его натуры.       Чимин, смутившись, опустил глаза, подошёл к мистеру Чону и с неким робким возмущением ответил:       — Каждый из нас невероятен. Смею заметить, что никогда себя таковым не ощущал, как и мистером Мейером, понимаете?       Юноше вспомнилась родословная семьи, а особенно родственники отца — истинные дамы и джентльмены. Они с упрёком смотрели, как и на отца Чимина, который позволил незнакомцу войти в семью, так и на сына, у которого с англичанами общими были лишь любовь к чаю и верховой езде.       — Возможно, это не ваше упущение, а близкого окружения? — мистер Чон попал прямо в яблочко, пусть и действовал весьма вежливо и тактично.       Чимин лишь пожал плечами, ибо думать об этом совершенно не хотелось, и пошёл по знакомой тропинке обратно к пансиону. Скоро должен был наступить час звонкого колокольчика миссис Ридли, и уж лучше юному воспитаннику оказаться в постели. Ещё одного наказания его пальцы не пережили бы.       Они шли некоторое время, погрузившись в свои размышления. Чонгук будто не решался подойти ближе и следовал за Чимином, который совершенно не торопился. Наконец-то ноги вывели их из уютной чащи к пыльной усталой дороге. Юноше осталось миновать луг, затеряться в саду, пробраться в гостиную через приоткрытое окно и нырнуть под простыни на твёрдой кровати. А вот мистер Чон мог прогуляться ко флигелю или же отдохнуть на скамье в саду. Они оба медлили, зная, что настала пора проститься.       — А какая фамилия вам была дана при рождении? — вдруг спросил мужчина, сильнее сжимая завёрнутую в платок записную книгу.       — Пак, — вспомнив клочок бумаги с наспех написанным именем, без долгих раздумий ответил Чимин, изучая лицо собеседника. Мистер Чон не скрывал любопытства, лёгкое волнение отражалось еле заметным колебанием ресниц, но в остальном он оставался спокоен и собран. Что же тревожило джентльмена? Строить предположения не пришлось.       — Так может вы — мистер Пак? — осторожно, боясь задеть тонкие душевные струны, спросил Чонгук.       Юноша замер, поглядывая на кроны деревьев с весьма задумчивым видом. Он прислушивался к внутренним ощущениям от звучания сей фамилии, слетевшей с чужих уст. Не возникало скрипучей вины, разъедающего осадка или же преследующей его неотвязной чуждости. На его губах заиграла светлая улыбка, как и в зеркально-чистых глазах.       — Знаете, быть может, — Чимин подарил мужчине глубокий, полный благодарности взор. Казалось, с его плеч сбросили груз, ибо фамилия, данная миссис Мейер, весила тонну, а вот под именем, данным с рождения, он и не жил вовсе.       Чонгук, заметив, что его предложение было принято с нескрываемой радостью, выпрямился, а в чертах его скользнуло молчаливое торжество. Юноша, отметив тихое ликование в лике мужчины, опасливо окинул взглядом пансион, окружённый садовыми аллеями и скучными пристройками. Признаться, он боялся, что кто-то из жильцов мог увидеть его рядом с доктором в столь неблагоприятный час. Разговоры в беседке или прогулки в дозволенное время можно было легко толковать, как часть учёбы воспитанника, но тайную встречу во время тихого часа объяснить не представлялось возможным.       Мистер Чон также решил осмотреться и, не заметив ни единого постороннего наблюдателя, протянул руку мальчишке, который оторопело посмотрел на неё, часто моргая. Пожать руку в летних послегрозовых сумерках — это одно, но решиться на это при дневном свете — совершенно другое. Вкрадчивый, вежливый и мягкий баритон вывел юношу из раздумий:       — Тогда приятно познакомиться, Пак Чимин. Меня зовут Чон Чонгук.              — Взаимно.       Воспитанник не вспомнил о родимом пятне, напоминающем чернильное — нежелательном и небрежном — и пожал протянутую руку, разрешив сжать свою немного сильнее. Мистер Чон опустил глаза и взглянул прямо на родинку, приоткрыл рот, чтобы что-то спросить или же отметить, но мальчишка тут же разорвал рукопожатие и без прощаний поспешно удалился. Его щёки зарделись румянцем, посему их тоже стоило спрятать, как и отметину судьбы за длинным испачканным рукавом рубашки.

***

      В просторной комнате, отведённой доктору, и правда находилось немало книг. Они занимали все горизонтальные поверхности: ветхие полки, широкий дубовый стол, подоконник, на котором оставили укромное место лишь для свечи. Мистер Чон сложил их ровными стопками возле кровати, на шатком табурете, уж слишком понадеявшись на него, и в тёмных углах помещения, будто пытаясь создать произведения искусства или же закрыть врата в потусторонний мир, ведь именно в углах всегда клубилась самая плотная тьма.       Но особенное место среди всего этого вороха произведений занимала Библия. Она восседала на антикварном комоде с ажурными старинными ручками и не терпела подле себя иных книг. Проводя время во флигеле, Чимин не единожды видел, как мужчина бережно клал Священное Писание себе на колени и пролистывал его, словно вдыхая и наполняясь его содержимым. Стоило отметить, что юноша смотрел отнюдь не на потёртую и уставшую от жизни книгу, а на чужие пальцы — длинные, сильные и дивные. Иногда он сомневался, неужто Чонгук столь благочестив и чист помыслами или эта вещь имеет особое, не связанное с религией, значение?       Сегодня же мужчина лишь провёл кончиками пальцев по тёмному корешку Библии, а после нырнул с головой в медицинскую литературу. Юноша смотрел прямым взором на Чонгука, столь опалённого любовью к чтению, пытаясь запомнить каждый жест и каждую эмоцию на его лице.       К мистеру Чону в этот вечер более пациентов не ожидалось. Он часто проводил приёмы под пристальным взглядом мальчишки, который приходил в свободную минуту и бесшумно сидел в тени на стуле под предлогом обучения полезным навыкам в медицинской практике. Поначалу с ним приходила одна из воспитательниц, что внимательно следила за происходящим и задавала уйму вопросов, точно решив выучиться на медсестру. Но, когда подобное занятие наскучило всем наставницам, Чимина более никто не сопровождал.       Признаться, это изначально была инициатива юноши. Скромных коротких бесед и случайных столкновений в пансионе ему очень скоро стало не хватать. Он тянулся к мистеру Чону, подобно хрупкому растению, пробивающемуся через сухую почву к солнцу. Ему чрезвычайно нравилась атмосфера помещения: огарки свеч, забытые то тут, то там; открытое окно, через которое весь день плотный луч солнца разрезал комнату на две части; ворох простыней и одеял на постели, которая скрывалась под пологом, колышущимся на сквозняке; таинственные старые произведения, источающие терпкий аромат, что смешивался с запахами лекарственных трав и спиртовых настоев. Всё это вмиг стало близко натуре мальчишки, который нашёл покой и безопасность в помещении, служившем и гостиной, и кабинетом, и спальней доктора. Здесь чувствовалось то уединение, которое казалось непостижимым в открытом саду под скользящими мнимыми взорами воспитательниц.       Лениво подходил к завершению небрежный июль, не желающий ослаблять поводья томной жары. Бесследно миновала неделя — мистер Чон выполнил данное обещание и привёз мальчишке гору интересных книг.       Чимин не решился отнести все творения к себе, поэтому брал верхнюю на стопке книгу и прятал её сперва под нательной сорочкой, а после — глубоко под кроватью. Когда чтение подходило к концу, он возвращал творение во флигель и проделывал всё то же со следующим. В руках оказался сборник Байрона, но теперь юноша не обращал на него внимания, невзирая на всё своё огромное пристрастие к стихам. Уже не в первый раз за последний час он подметил, как Чон хмурил лоб, сдвигал брови к переносице, пуская по лицу тревожные волны, перебирал пальцы и внимательно рассматривал, будто ища в них ответ. Волнение отозвалось в груди мальчишки мелкой рябью.       По правде говоря, Чимин не мог поверить, что когда-то жил в этом одиноком и тоскливом месте без этого человека. Даже не жил вовсе, а существовал, как бы прозаично ни звучало. Разговоры с Чонгуком стали казаться значимее занятий, обедов, прогулок верхом на лошади или молитв… Рядом с мистером Чоном юноша впервые по-настоящему постигал, что означают «интеллигентность», «мужество», «благородство» и «поддержка». Для него мужчина стал опорой, прочной и ощутимой. Чон никогда не искал утешения, не вскрывал душевные раны и ничего не просил взамен общения, которое наполняло жизнь мальчишки удивительными красками. И вот когда Чонгука нечто беспрерывно стало тревожить и терзать сердце, Чимин посчитал своим долгом, как близкого товарища, разумеется, разузнать истину подобного настроения и, если понадобится, попытаться утешить.       — Чем вы охвачены? — неуверенно спросил Чимин, перелистывая увлекательные рукописи и рассматривая ужасные и поразительные одновременно рисунки внутренних органов. Поначалу юноша тратил по три часа кряду на изучение одного разворота, полного небылиц, но теперь научные рассуждения казались ему более понятными и интересными.       Чонгук в ответ лишь покачал головой, не найдя в себе достаточно смелости для откровения. Возле его руки стояла свеча, что так и желала обласкать пламенем кожу. Мужчина не стал зажигать масляную лампу, отдавая предпочтение непостоянному свету. Его длинные пальцы потянулись к мягкому, но горячему воску, и мужчина не издал ни звука, наблюдая за тем, как сей чудесный материал застыл на его коже.       — Не делайте вид, что ведёте себя, как прежде, — Чимин, громко захлопнув книгу, отложил её и пододвинул стул к Чонгуку, не успев даже подумать о близости их тел. В одно мгновение ему невыносимо сильно захотелось утешить мужчину, взяв его руку в свою, пообещать, что всё непременно наладится, и заверить — ему можно довериться. Но Чимин вовремя одёрнул себя, похоронив поглубже эти низкие желания. Подобные контакты даже между близкими приятелями считались неприемлемыми.       — Хорошо. Я должен вам кое в чём признаться, — покорно согласился Чон, поднимая взгляд глубоких полуночных очей на беззащитного мальчишку, — но для начала хотел бы поговорить о другом.       Чимин, скользя взглядом по комнате, заметил за окном ту же черноту преследующих его глаз. На улице стемнело. Ему следовало торопиться, чтобы не нарушить комендантский час и не попасть под горячую руку миссис Ридли. Ибо, если его длительное отсутствие заметят, то даже мистеру Чону не спасти мальчишку от гнева воспитательницы. Но Чимин не смел обрывать откровенную беседу — он кожей ощущал важность происходящего и готов был остаться до утра, если потребуется. Осознание готовности пойти на всё ради товарища испугало его куда больше, нежели строгость наставницы.       — О чём же, друг мой? — Чимин сглотнул, ему нравилось использовать сие обращение по отношению к мистеру Чону, но каждый раз дрожь покрывала его с головы до пят. Это всего лишь уважение и восхищение сильной личностью, коей стремился в будущем стать Чимин, обуревали юношу — он был уверен.       — Мы с вами достаточно близко знакомы, — Чонгук глубоко вздохнул, потирая закрытые веки, и признался: — Я осведомлён о вашей судьбе из записей врачей и учителей, которые предоставили мне все заметки о воспитанниках. И теперь испытываю мерзкое чувство обмана, потому что узнал о вашем прошлом от посторонних людей, а не от вас. И как знать, ваше ли это прошлое?       Размеренный успокаивающий голос заставил Чимина глубоко задуматься и на долю секунды испытать нечто сродни оцепенению. Чонгук сознался в том, что ему важно слушать и слышать именно его. С одной стороны, легковоспламеняемая радость поглотила мальчишку, который пытался не терять голову. Но чем дальше, тем сложнее ему это удавалось. Как он мог противиться мистеру Чону?.. С другой стороны, нежелание погружаться в неистовую пучину воспоминаний методично зашивало уста. Но Чимин понимал — иного исхода не могло и быть. Рано или поздно прошлое бы нагнало его.       — И что же? — вымолвил юноша, пока щёки пылали ярко-красным. Пусть совесть его оставалась похожей на кристально чистое зеркало, а ум напоминал твёрдый камень, он ничего постыдного не совершил, но щёки… О, эти красные щёки его предали в очередной раз, ибо робкие помыслы были далеко не праведными. — Какие выводы вы сделали, кроме того, что я исчадье ада?       Ироничная ухмылка в сочетании с насыщенным румянцем обезоружила бы даже бывалого офицера. У мистера Чона не было ни единого шанса. Юная непосредственность отобрала у него дар речи, и мужчина откинулся на спинку стула с лёгкой, как летний ветерок, улыбкой.       — Никаких. Не привык делать выводы на основании чужих умозаключений, — непринуждённое спокойствие возвратилось к Чонгуку, забывшему о переживаниях. — Буду ли я глупцом в ваших глазах, если попрошу вас поведать о себе, своих тёплых воспоминаниях, невзгодах и радостях?       — Отнюдь. Но откуда столь неожиданное стремление? — с любопытством спросил Чимин, готовый рассказать мистеру Чону обо всём и сразу, как бы досадно и горько ни было.       — Я хотел бы узнать мистера Пака, а не мистера Мейера. Услышать вашу истину, а не тех, кто излагал её на бумаге, — лукаво-добродушная улыбка была тотчас подарена мальчишке. Чонгук наклонил голову набок, стуча пальцами по столу, а после добавил: — А в ответ я поведаю вам о себе.       Смотрел он внимательно, точно видя собеседника насквозь и давно зная о его потаённых страхах. Чимин отвернулся и сосредоточился на мужских пальцах, отбивающих неторопливый ритм. Ему не пристало быть настолько предсказуемым, но он становился открытой книгой пред мистером Чонгуком, разрешая прочесть себя от корки до корки.       — Я и думать о таком не мог, — сорвалось с его губ, прежде чем юноша совладал с собой. Его охватил глубинный трепет неизвестного происхождения.       Мужчина вновь сосредоточился на свече, стараясь не стеснять гостя, а его улыбка, будто своровав часть огня, стала ещё теплее и мягче, как поздний закат.       — Что же, лестно это слышать, ибо время от времени смутные сомнения терзают меня, — кое-что манящее и таинственное в шёпоте мужчины застало Чимина врасплох. Он невольно пододвинулся ближе в ожидании неизведанного.       В тусклом, подрагивающем от человеческого дыхания свете мистер Чон казался юноше не поддающимся законам мироздания существом, которое однажды бессовестно украли у луны, солнца и звёзд. Он явился восторженному романтику некой причудливой невозможной идеей, переданной из губ в губы. Таких людей не могло существовать. Но вот он сидел напротив мальчишки на расстоянии вытянутой руки. Не нарисованный, не написанный, не придуманный воображением — настоящий. И Чимину пришлось согласиться, что всё же необъяснимые люди бывают, но лишь единицы на тысячи веков.       Юноша не спешил что-либо говорить, а доктор не торопился продолжать мысль. Они, движимые любопытством, не более, ловили мимолётные взгляды друг друга, пытались незаметно проникнуть в чужие души и с любопытством рассматривали давно знакомую комнату.       Чимин опустил голову и прикусил нижнюю губу, не решаясь начать рассказ о себе. Он, смущённый, напуганный и взволнованный, слишком поддался фантазии и не мог вырваться из её лап. С чего начать повесть об одиноком человеке? С первого воспоминания, когда падать оказалось слишком больно, или же, как он очутился в закрытом пансионе? Быть может, ограничиться лишь тем, что и привлекло внимание мистера Чона?       Чимин вздрогнул и резко поднял взор — его плечо ободряюще сжали, но в тот же миг тело охватила томительная истома. Ох, сколько же эмоций возникло в голове, сколько неуловимых строк пронеслось! «Оставьте и останьтесь! Притяните ближе или оттолкните!» — хотелось крикнуть им вдогонку. Или же совершенно не им… Абсурд и несуразица — громогласно читать стихи, чтобы все жители поместья проснулись и увидели, что величественные и неподвластные их разумению чувства переполнили мальчишку.       — Будет честнее, если вы начнёте первым. Всё же некие знания обо мне у вас имеются, но я о вас ничего не слышал от воспитательниц, — как бы ни старался Чимин звучать ровно, у него не получилось. Его уверенность превратилась в прах пред мистером Чоном так же, как и ухмылки, колкие фразы и воля. Противостоять сему безмятежному и сильному мужчине не представлялось возможным. И Чимин не мог вспомнить ничего из своего прошлого, он позабыл обо всём, даже о том, где находился. Все его мысли летали вокруг Чонгука, точно полоумные. Что же происходило?       — Пожалуй, вы правы, — мистер Чон без особого желания согласился. Его поза стала более напряжённой, и он хотел было отодвинуться от воспитанника и убрать руку с чужого плеча, но ему не позволили этого совершить.       Чимин, сам не ведая того, ловко перехватил широкую ладонь и сжал в своих. Решимости в нём не было, но иногда достаточно одного осознания, что ты не один. Осмысление содеянного пришло к юноше намного позже, а в тот миг во флигеле он не краснел и не убегал. Мужчина принял сей жест поддержки и не отнял руки, оставив её покоиться в тёплом, чужом коконе. Его голос плавно и мелодично влился в окружающую атмосферу, подобно речи чтеца, сопровождающей повествование.       Чимин, заворожённый, внимал ему, утратив способность мыслить и застыв, точно каменное изваяние. Время от времени его рот открывался от удивления, иногда мальчишка не сдерживал вдохов и молитв. Его глаза горели, как раскаленные угли, от восхищения и понимания, а также без всякой веской причины. Юноша жил рассказом, чувствовал чужие душевные терзания и не смел закрыть сердце перед откровением. Под конец рассказа его глаза блестели ещё ярче под тонкой пеленой влаги.       Как уже упоминал мистер Чон, его отец был весьма религиозным человеком строгих нравов. Он овдовел ещё в молодости. И во время путешествия, в котором желал забыться, встретил мать Чонгука. Вскоре женщина в положении оказалась совершенно одна в чужой стране, а мужчина, которому она отдала и душу, и тело, мог предложить ей лишь роль прислуги в его доме.       Шли годы — Чонгук рос. Требования к нему росли, но отношение было достойное. Отец лично занимался воспитанием единственного сына, ограничивая его общение с матерью-горничной, и постепенно вводил в высшее общество. О родственной связи с прислугой не знал никто, это была величайшая тайна. Первая жена отца Чонгука также имела примесь востока в крови. А так как люди со статусом любят проявлять милосердие, никто не задавался лишними вопросами. Для всех мальчик был близким родственником покойной жены лорда.              Мужчина твердил сыну, что это всё ради его будущего, но Чонгук понимал, что главнее всего — репутация и отнюдь не его. Какое несчастье, что даже самые сокровенные тайны имеют способность раскрываться. В итоге общество отвергло юного Чонгука и его семью. Отец не стерпел позора и в угоду высшему свету отрёкся от женщины и сына, поселив их отдельно и предоставив самим себе.       Чонгук говорил о минувших годах вскользь, умалчивая о тягостях положения, в котором оказался. Чимин отчётливо видел тень, залёгшую глубоко-глубоко в складке меж бровей, тяжёлом дыхании и во взоре, направленном глубоко внутрь. Он сжал крепче руку мужчины, чьё выражение лица смягчилось.       Мистер Чон выучился в прилежном учреждении, ибо отец, располагающий немалыми средствами, отсылал ему некую сумму раз в полгода без какой-либо приписки. И мальчик, желающий доказать, что он ничем не хуже других, отчаянно пытался заслужить уважение общества и жил мечтой — однажды отец примет его обратно. Он не обнаруживал ни невежества, ни безрассудства, ни иных пороков, и всё же от него отворачивались. Упрёки, нелестные замечания и злые усмешки преследовали юношу на всём его пути. Мистер Чон слышал различные речи в свой адрес о своём лице, цвете кожи, разрезе глаз и о том, что делало его, по мнению большинства, недостойным даже вежливого приветствия — о его происхождении, его крови.       Чонгука редко воспринимали, как джентльмена. А Чимин был убеждён, что он оставался таковым во всём и всегда. Это ощущалось в походке, в поведении и в манерах. Истинный мужчина.       Далее рассказ плавно перешёл к университетской жизни и медицинской академии. В те времена, по словам мистера Чона, он в полной мере ощутил, что способен влиять на окружающих его людей, заручаться поддержкой, пленять их сердца и властвовать над ними. Бывало, он посещал лекции по философии, после являлся то на собрания сторонников реформ, то на вечера почитателей старого порядка, внимая их речам с одинаковым усердием. Он читал, читал, впитывал всё новые знания, а после со свойственной ему дотошностью сортировал их в уме.       Цель его жизни заключалась в том, чтобы достичь положения в свете и доказать свою значимость не только обаянием, но и трудом. Те, кто родился вне брака и имел низкое происхождение, были не менее достойны признания, благодаря своему уму. Но план его, что имел столь крепкий фундамент и продуманное строение, внезапно пошатнулся: его собственное сердце всецело покорили. И такое случается в жизни!       Чонгук грустно улыбнулся юноше, который перестал ощущать опору под ногами. Невообразимая тяжесть окутала его нутро, будто Чимином давно одолела хворь, а осознание неизбежной кончины пришло лишь сейчас. Казалось, что его лёгкие болезненно сжались до размера горошин и мёртвым грузом упали в желудок. Стало невозможными сделать ни вдох, ни выдох. Чимин был в предсмертной агонии.       Мистер Чон, погружённый в яркие воспоминания, не заметил изменений в поведении юноши и продолжил с улыбкой, полной нежных сожалений, рассказывать о ней. По его словам, сердечная привязанность стремительно превратилась в порочную страсть, сжигающую изнутри. Миссис без имени и с размытыми чертами лица при первой же встрече с юным Чонгуком чётко обозначила границы: она не собиралась разрушать брак, падать в глазах общества и лишаться покровительства мужа. Но мистеру Чону, а тем более его поверженному и пылающему сердцу, не верилось в сии речи. В тот миг его перестали занимать такие мелочи, как отличие их суждений о мире и человеческой природе. Лишь после он сознал, насколько великой оплошностью было плотно закрыть себе глаза и уши с самого начала. Вскоре она потеряла интерес к влюблённому юноше и с насмешкой отвернулась от поклонника, оставив его наедине с тлеющей душою. Но Чонгук продолжал ездить за дамой из города в город, стоять под её окнами, чтобы увидеть хотя бы силуэт, писать длинные письма, на которые никогда не было ответа, и грезить об одном её взоре…       Так продолжалось два нестерпимо долгих и мучительных года.       Мистер Чон тотчас умолк, отпил немного воды, обвёл взглядом своё жилище и остановился на тихом мальчишке с глазами, в которых таился густой лес. Чимин давно отпустил его руку, отстранился и стал крайне задумчивым.       Чонгук продолжил рассказ, приближаясь к его логическому, как ему казалось, завершению. Внимательно слушая мужчину, Чимин вдруг пришёл к выводу, что, на самом деле, почти не ведал о том, кто сей человек по имени Чон Чонгук, который прятался в спальне своей любовницы, пока её муж завтракал на первом этаже, который заходил и выходил в чужой дом через окно и который, в конце концов, нашёл в себе смелость, хоть и глупую, безрассудную, опрометчивую, рассказать обо всём отцу и мужу той, которую искренне любил. На что он надеялся? Да вряд ли мужчина сумел сохранить хоть каплю надежды, ибо он достиг той черты, где любовь граничит с безумием. Никаких тёплых привязанностей не осталось. И лишь после признания его пыл поутих, душа начала исцеляться, а ум вычеркнул из памяти женский лик, запретив предаваться воспоминаниям.       По словам мистера Чона, всё было предрешено с самого начала. Да, он приблизил конец, но вовсе не он погубил их будущее. Затем последовала чреда малоприятных происшествий. Отцовская рука нанесла мощный удар по щеке и достоинству Чонгука. На первой впоследствии образовался шрам из-за крупного родового перстня, а по второму пробежали трещины. Вскоре себя не заставил ждать вызов на дуэль от оскорблённого, обманутого мужа роковой женщины.       Чонгук покинул поместье, забрав с собой лишь гнедого скакуна, с которым не смел расстаться. Он выбрал в качестве ночлега однокомнатную квартиру на окраине Лондона, где его не смогли бы найти. Расставшись с грёзами о высшем свете, мистер Чон закончил обучение в академии и, никого не предупредив, ускакал на лошади куда глаза глядели. Он молча и позорно сбежал от ответственности, общества, дуэли, отца, столицы, даже от бедной матери.       Почти год колеся по Англии в поисках пристанища, Чон подрабатывал доктором в небольших поселениях, иногда задерживался дольше обычного, любовался пейзажами, но по итогу, так или иначе бежал во весь опор, оставив позади отвагу и честь. Мужчину не охватывал страх, что неотвратимая кара всё же сумеет его настигнуть. О нет, это не являлось тем, о чём мог беспокоиться Чонгук, скача на Торне без оглядки. По правде говоря, всё это время он стремился укрыться от воспоминаний, утраченных грёз, несбывшихся стремлений и презрительных взглядов. Он более не в силах был выносить этот неослабевающий напор и потому избегал любого общества, чувствуя себя везде чужестранцем.       — Я остановился на ночлег в соседнем имении и тогда и познакомился с миссис Ридли. Теперь я здесь. Право, я намеревался остаться в этих краях до первых заморозков, но этот пансион уж слишком сильно повлиял на ход событий. Смею предположить, что мне следует пересмотреть свой план.       В тихом голосе слышалась неприкрытая усталость. Чимин очнулся от созерцания огонька свечи, когда понял: рассказу пришёл конец. Его потрясло услышанное, но понять свои эмоции было всё равно, что покорить горную вершину. В нём неистово вопили боль и печаль, им подпевали радость, воодушевление и облегчение, но в целом господствовал смерч, буря — что угодно, но не покой. Гроза, как в одну из первых встреч, охватила мальчишескую голову.       Юноша незаметно впитал глазами детали образа рядом сидящего, подчёркивая те или иные замеченные им изменения. Чонгук был внимателен, напряжён и слегка встревожен, сидел ровно с негнущейся спиной и сложенными в замок руками, а его тревожные глаза смотрели прямо, бескомпромиссно и с напором. Возможно, он ждал презрения иль разочарования. Но Чимин улыбнулся мужчине и тут же получил расслабленную улыбку в ответ. Складка меж бровей мистера Чона разгладилась, как волна исчезла на глади успокоившейся воды. И тотчас мальчишке открылись чуткость, беззащитность и душевная ранимость вместе с облегчённым вздохом.       Кто бы мог подумать, что столь сильная и впечатляющая личность нуждалась в поддержке, рассчитывала на доверие и, получив его, засияла ещё ярче. Совестно признаться, но Чимин почувствовал невообразимую силу над мужчиной напротив, и ему не могло не прийтись это по душе.       — Я безмерно рад, что вы доверили мне свою историю, — прошептал юноша, зачарованный моментом и эмоциями, которые постепенно начали затихать. Он оказался морально не готов прерывать момент исповеди и начать повесть о своём детстве. Его голос неожиданно охрип, а телом овладела дрожь от величины настигших его чувств, в которых ещё предстояло разобраться. Но всё же уточнил: — Полагаю, мой рассказ следует отложить до следующей беседы?       — Да, вы, безусловно, правы. На сегодня достаточно потрясений. Тем более что я ещё не всё поведал, — Чонгук тряхнул головой, опустил её и позволил рукам принять её вес. Нерешительное молчание начало давить на виски, а Чимину вдруг стало тяжело дышать, поэтому он весь сжался и замер, как трусливый зверёк пред хищником.       Мужчина жёстко разгладил лицо руками, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и взором уставился на бесцветный потолок, будто глядя сквозь него на тёмно-синее небо, усыпанное светящимися крошками. После он, пропустив сквозь пальцы уже давно растрёпанные пряди, заговорил быстро, сбивчиво и сорвано, будто страшился не успеть:       — Отчего некоторые вещи столь сложно поведать именно определённым людям?       Чимин пожал плечами, непроизвольно поднимая свой взгляд. Перед ним уж точно не было потолка, лишь луна и звёзды, а что же видел мистер Чон, никому не известно. Юноша не представлял, чего ему ожидать. Его глупое сердце пташкой трепыхалось в груди, плотный туман обволок разум, а уши желали слышать лишь один голос, бархатистый, с хрипотцой и доверительным откровением. Чимин более не повелевал ни телом, ни рассудком, самовольно отдав их в руки Господа или же в те, что вновь опустились в горячий воск…       — Может, потому, что мнение определённых людей для нас более важно, чем всех остальных, и наше в том числе, но мы не хотим сего признавать. Не хотим знать о слабости, малодушии и зависимости.

      «Любви подвластно всё».

      «Сейчас я осознаю свою глупость и слепоту, но тогда это не имело смысла. Была важна лишь она».

      «Ради неё я бы преодолел всё: переплыл бы океан, перешёл бы горы, покорил бы Америку, но увы… Всё, что я смог — это пасть к её ногам и целовать лестницу, по которой она ходила».

      «Если судьба однажды сведёт наши пути, буду ли я так же хладнокровен и отстранён, как сейчас? Я уверен, что вежливо её поприветствую, но на этом всё».

      «Я уже не являюсь тем влюблённым мальчишкой».

      Фразы мистера Чона, полные разочарования, боли и обиды, били набатом по юной голове. И Чимин слышал в них отголоски чужих бездыханным чувств и задыхался от остроты собственных. Пронзительные глаза мужчины, который продолжал изучать его, как весьма любопытную диковинку, не давали ему ни секунды покоя. Ох, эти глубокие, тёмные, полные суждений и тайн глаза. Они, наверняка, были способны возродить, ранить или убить. Они решали судьбы, повелевали хрупкими сердцами и милосердно отворачивались, получив желаемое. Тотчас Чимин возжелал вызвать Чонгука на дуэль и выстрелить ему в грудь, лишь бы тот отпустил невидимые вожжи, удерживающие мальчишку как маленького ребёнка.       — Я собираюсь жениться на мисс Дарси.       Чонгук, в конце концов, отвёл пронзительный взгляд в сторону, незамедлительно поднялся и принялся шагами мерить комнату. Его волнение, водопадом заполнив помещение, разбивалось о стены и пыталось утопить в себе ошалелого юношу, а после возвращалось к хозяину.       — Это то самое, что я намеревался рассказать. Весь вечер набирался духу, — порывисто произнёс мужчина, сложив руки за спиной, и прикипел взором в пол, ни на миг не останавливаясь.       — Вы не питаете к ней нежные чувства? — Чимин не знал, почему именно это тревожило его, но слова слетели с губ, прежде чем их удалось осмыслить. Он чувствовал, как дрожь, охватившая его, возрастает, как трепещут его ресницы и кончики пальцев, но не мог понять… Нечто могущественное и опасное руководило им, и мальчишка не ведал, что сотворит в следующий миг…       — Несомненно, определённая симпатия существует, однако… вы понимаете… Ах, не сочтите меня, прошу, корыстным человеком, ведь это не так… — Чонгук вновь яростно взъерошил волосы и с грохотом опустился на стул, испытывая его на прочность.       Быть может, впервые он предстал перед Чимином столь несдержанным, подавленным и смятенным, не имея ничего общего с идеальным образом. И всё же, Чимин не мог не признать, что в этой свободе выражения чувств мистер Чон казался живее, человечнее, а потому по-особенному притягательнее.       — Осознавать ошибки очень тяжело, потому что исправить их, увы, никак не представляется возможным. Но всё же я могу избежать их повторения. Дело ведь совершенно не в Лондоне или, к примеру, Париже, а в людях. Где бы я ни был, каким бы хорошим доктором ни считался, я всё равно буду чужим, даже на нашей с вами родине. Я буду неприкаянной душою, отвергнутой обществом, человеком, упавшим за борт, которого не попытаются спасти, белой вороной среди чёрных, — продолжил мужчина, разглядывая собственные беспокойные руки. — Женитьба всё изменит, ибо у меня появится статус. Мисс Дарси — хорошая девушка, и за время, проведённое в поместье, я проникся к ней глубоким уважением. Она из пристойной уважаемой семьи, а её приданое обеспечит нам будущее. Наверное, она единственная, кто согласился бы быть со мной, не задавая вопросов о прошлом. И каждый из нас будет в выигрыше: я обрету покой и место в жизни, а она — семью, о которой всегда мечтала.       Чонгук замолчал, вновь пытаясь прочесть юношу, но безрезультатно. Прежде чем воцарилось звонкое молчание, он продолжил, глядя, как танцует от его дыхания яркий огонёк свечи:       — В моём решении присутствует доля эгоизма, не отрицаю. Но, право, я до крайности изнурён этой жизнью, Чимин. Я устал. Устал! И пусть возможность, что мы с мисс Дарси станем близкими людьми, не отзывается во мне пагубной дрожью, но мысли о том, что мы поселимся в небольшом домике, вдохновляют меня. Я смогу работать доктором, посещать светские приёмы, знакомиться с джентльменами, с которыми буду раскуривать сигары, а ещё смогу забыть прошлое, обиды, горькие слова, ненависть людей и чувство одиночества. Быть может, со временем я смогу полюбить её.       Мистер Чон выглядел осунувшимся. Искра в нём потухла, тяжёлые веки прикрыли уставшие глаза, гнетущая атмосфера упала на его плечи, что уныло опустились ещё ниже. Отменной осанки как и не бывало. Чонгук не осмеливался поднять взор на юношу, что, едва заметно для обоих, вновь отыскал его руку и, затаив дыхание с щемящей тоской в сердце, позволил себе вольность изречь то, что тяготило душу:       — Вы пытаетесь убедить меня или же себя?       Чон крепче сжал ладонь мальчишки и слабо покачал головой, находясь в обострённо уязвимой позиции. И когда исчезли годы разницы между ними, предрассудки и манеры? Куда сбежало всё, что должно было отдалить сих людей друг от друга, не разрешая им переступить тонкую грань? Чимин не ведал, но был уверен — это не подвластно разуму человека. Лишь божества.       — Зачем тогда вы мне всё это рассказываете? — вопросил юноша, гладя взором лик погрустневшего мужчины, а после вмиг подобрался.       Мистер Чон поднял проникновенный взгляд и погрузился в бездонную глубину карих очей. Туда, куда даже Чимин не сумел бы дотянуться ни рукой, ни сердцем. А после Чонгук еле слышно произнёс:       — Понятия не имею. Но мне было столь важным поделиться с вами сей новостью.       — Я рад, что вы поделились.       Чимин медлил, не смея нарушать шаткое равновесие, установившееся меж ними. Он читал по выражению чужого лица, что в его словах, голосе, прикосновениях нуждались ещё минуту. Мистер Чон переосмысливал слишком многое, чтобы совладать с этим в одиночку: прошлое, настоящее и будущее. Бытие казалось ему непримиримо новым и неизведанным, как для взрослого мужчины. Нечто в нём щёлкнуло, но что же послужило тому причиной, казалось загадкой века.       Вскоре юноша деликатно освободил свои руки из оков чужих, поднялся со стула и на негнущихся ногах направился к выходу. Он видел лишь танцы размытых теней, что создавало нравственное пламя, и чувствовал себя среди них танцующим, околдованным, испуганным, но счастливым. И наяву ему хотелось бежать, но сердце не испытывало облегчения, когда мальчишка оказался у двери. Оно сходило с ума.       Стало совершенно неважно, заметили ли бессовестное нарушение режима, увидела ли миссис Ридли в кровати Чимина лишь спрятанную книгу и приготовили ли ему наказание, которое настигнет мальчишку, как только он переступит порог поместья. Выход манил его и в то же время отталкивал, однако мысль удалиться без слов и прощаний казалась наилучшим завершением столь тягостного и натянутого вечера.       Некоторое время юноша находился в забвении, заплутав в дебрях мыслей, но всё же обхватил массивную дверную ручку, не поддаваясь чувству бесконечной слабости. Это нужно было сделать — уйти, ибо Чимин более не мог бороться, отрицать и сдерживать порыв запретного, влекомого и сладостно-губительного…       Мистер Чон поднялся и пошёл следом, тихо, будто пытался остаться незамеченным, и так бы и произошло, если бы Чонгук не решился совершить нечто невообразимое и лишённое смысла.       Чимина настигли, когда он, выйдя на несколько шагов в вечерний сумрак, оглянулся, чтобы запечатлеть одинокий дом с тускло горящими окнами-глазами и тёмными нерушимыми стенами. Мужчина едва ощутимо коснулся его плеч, и хотя хватка была призрачна, она сковала юношу до полной неподвижности. Они замерли, подобно двум хрупким фарфоровым статуэткам, которых желали разбить, но глаза их оставались беспокойными, переменчивыми и пугливыми.       — Я буду с нетерпением ждать следующей встречи с вами, — с придыханием прошептал Чонгук и, бережно взяв юную руку, припал устами к ней.       Чимин и помыслить не мог о подобном! Его тело было древом, что корнями уходило глубоко в почву, и оно смело шевелиться лишь под дуновением ветра или дыханием чужих губ. Мгновенное осознание прошло насквозь подобно молнии от макушки до пят. Опускать взор не требовалось, чтобы подтвердить истину: сухие тонкие уста мимолётно, доверительно и осторожно коснулись кожи мальчишки, оставив горящую отметину признательности на естественном чернильном мазке. Казалось, что родимое пятно воспылало. Следовало как можно скорее отнять руку, чтобы не лишиться жизни, но Чимин позволил пламени обуять его. Он не опустил взор и упорно глядел на спину поспешно уходящего в помещение мужчины. Там горели свечи, были разбросаны книги и, казалось, что мгновение назад затерялась часть юной души.       — Ты должен знать кое-что, — в запале произнёс Чимин, не смея делать шаг навстречу погибели, которая остановилась на пороге своего дома. Презрение к себе породило тошноту и головокружение, но юноша не мог остановиться, горя изнутри и рассыпаясь в пепел.       Неужто демоны уже пришли по его душу? Быть не может! Но даже если так, если исчадья ада впились клыками в его сердце, то так тому и быть! Чимин не мог противиться, пусть и сознавал, какие вольности срывались с его языка:       — Я не считаю тебя ни трусом, ни глупцом, ни человеком без чести. Ты достоин всего, к чему стремишься, и даже большего. Посему поступай так, как сочтёшь наилучшим для себя. Спокойной ночи, Чонгук.       Юноша тут же сорвался с места и скрылся в тени раскидистых деревьев, убегая без оглядки. А мистер Чон благодарно улыбнулся ему вслед и плотно закрыл дверь, чтобы продолжить душевные мучения наедине с самим собой.       Чимин пронёсся мимо великолепных роз, пробежал через коридоры, не видя ничего, кроме тьмы, и не заботясь о создаваемом шуме, и, даже укрывшись в скромной комнате, не мог остановиться. Желание продолжить бегство поглотило его. Но мальчишка пустился наутёк не от Чонгука, его голоса, улыбок или нечаянно брошенных фраз, а от внезапно настигшего его осознания… Надежда, что постель укроет мальчишку от невыносимого бремени, рассеялась скорее, нежели он успел забраться на неё с ногами.       Он впервые позволил себе нарушить правила приличия — обратиться к Чонгуку по имени. Для Чимина это было сродни шагу через бездну, ибо теперь мужчина, уважаемый и благородный, стал ближе и телесно, и в мыслях, точно между ними размылись все границы. Сердце забилось в висках, ноги дрогнули, а пальцы судорожно скользнули к груди, нащупав под рубашкой холод крестика, который носят, дабы Господь был ближе. Но тот, чьё имя сорвалось с уст, оказался ближе Бога.

***

      Сегодня молитва или же, скорее, раскаяние отличалось от обыденного. Чимин стоял в длинной ночной сорочке и со слезами на глазах взирал на простой деревянный крест, прибитый к стене над изголовьем кровати. Он не складывал руки в молитвенном жесте, не опускал голову, только продолжал сжимать крестик и натягивать верёвку на шее, то ли самолично удушением карая, то ли дозволяя Господу вершить правосудие. Юноша знал, что кара настигнет его раньше, чем он отведёт взор. Его бормотание исчезало в гуле, стоявшем в ушах, но Чимин ни разу не запнулся.

Силы всевышние!

      Не ведаю, кто вы и каково ваше подлинное обличие, но молю вас — помогите дожить до утра! Я осознал нечто нестерпимо важное, и не одну жизнь подряд гнить мне в аду, вариться в кипящем котле в одном из подземелий, полных грешных душ.       Я возжелал мужчину! Не одного лишь его внимания, похвалы и одобрения. Несомненно, проводить время с мистером Чоном, наслаждаться его речами и быть выслушанным в ответ было приятно, но недостаточно для меня — порока во плоти. Я безмерно сильно и невозможно глубоко желаю очаровать мужчину, завладеть его рассудком, мыслями, временем. Чтобы молодой врач не смел грезить ни о ком, кроме меня. Я безрассудно хочу завладеть сердцем Чонгука, ибо уже давно стал глуп, нем и слеп, очарован и беспечно прикован к сему человеку. Кажется, безвозвратно, кажется, навсегда.       Вы слышите, силы?! Лучше сгореть заживо, чем годами гибнуть в судорогах, прильнув к ледяному камню под тяжестью неопределённости. Я осознаю свою сущность, сжимая ваш знак, и не смогу изменить её ни молитвой, ни покаянием. Лучше сгореть.       И как только шёпот прервался, взлетел с губ и растворился в тишине комнаты, страх неведомой природы с небывалой силой охватил мальчишку, чьи колени тут же подкосились. Чимин осел на пол, сжимая веки до ярких всполохов под ними и не отпуская из мёртвой хватки крестик, чья верёвка продолжала впиваться в шею. Всепоглощающее чувство беспомощности и слабости возникло ещё в первую минуту знакомства с мистером Чоном или даже раньше — когда в дубовую входную дверь постучал нежданный гость, породивший сумятицу в юной душе.       Мальчишка позволил телу ослабнуть и, когда голова опустилась на каменный пол, инстинктивно прижал дрожащие колени к груди, пытаясь спрятаться от искажённого и мрачного чувства незащищённости. Каким же одиноким и брошенным он был в тот миг, постигнув природу собственных желаний, сжавшийся и замерший во времени, подобно шмелю, чьи отведённые ему часы в здешнем мире неумолимо подходили к концу. Отрицать очевидное, когда узрел его единожды, стало отныне невозможно, равно как и бежать, или же сжаться до едва различимой чёрной точки. Но отчего же Чимин не мог исторгнуть из себя пагубную сущность? И по какому праву мир нарёк её порочной?       Чимин сильнее натянул крестик, отчего верёвка лопнула, и с силой метнул его в густые тени комнаты, будто стремясь прогнать бесов, глядящих на него из мрака. Знак Господа пропал под кроватью, исчезнув навеки и оставив юношу без всякой защиты. Едва уловимо, но несомненно, после сего действия, мальчишка почувствовал себя лучше, чем ранее. Он не смел искать успокоение там, где его никогда не бывало. Потому начал читать молитву, быть может, так горячо, как ни разу до этого. Знакомые фразы придали сил телу и смелости сознанию.       Собрав остатки духа, Чимин принял решение не поддаваться страху, что разросся в нём, подобно злому сорняку, пустил корни в мысли и терзал изнутри. Ибо сей ядовитый ужас взлелеяли в нём чужие слова, суровые приговоры, навязанные обществом предрассудки и безжалостные наказания. И какие бы тяготы ни подстерегали в конце выбранного пути, юноша не был в состоянии свернуть с него. Жизнь и без того уже стала невыносимою, а значит — терять Чимину было нечего.       Требовалось немало усилий, чтобы не сойти с ума в хаосе мыслей, ещё больше, чтобы подняться на ноги и опуститься на матрас. Пусть Чимин и был всегда строптивым ребёнком, но он не сумел остаться непоколебимым и выстоять перед истинами, которые ему твердили с самого детства. Те, подобно змеям, незаметно проползли в недра рассудка и установили свои правила, чуждые мальчишке, но близкие обществу. И теперь юная душа разделилась, как сухое древо в непогоду, стоило лишь понять, где же настоящий юноша, а не красивая картина, которую из него рисовали из года в год.       Чимин никогда не был куклой в чужих руках. Он противился, не желал поступать в угоду другим, сбегал и перечил. Но, как в добротной древесине остаётся червоточина после вмешательства насекомого, так и в его рассудке пролегла незримая трещина.

«Боже, будь мне защитой от искушений и страха; укрепи сердце моё, да не поколеблюсь».

      Юноша, держась за стены, несмело подошёл к письменному столу, где хранились бумага для писем и чернила. Эмоции били нещадно, вызвав лёгкое головокружение, а молитва давно уже не была ею, да и была ли? Чимин шептал неведомые ему строки, которые нигде не мог прочесть или услышать, но они слетали с его уст, оставляя после себя лёгкость и надежду. Невозможно было закрыть уши и не слышать или умолкнуть и забыть, ибо фразы преследовали его во всех мирах. Он не мог противиться яростному желанию доподлинно записать всё. Быть может, этот поступок вызвал бы у многих ошеломление и непонимание, ведь зачем переносить на бумагу до последнего слова несвязные мысли, которые никто не прочтёт? Но Чимин писал, забравшись под стол вместе с огарком свечи, как с единственным союзником, потому что осознал: это оно. Его истина.       После, когда острый серп луны проплывал высоко в небе, а весь дом синхронно посапывал во сне, Чимин осторожно сложил лист бумаги и спрятал под половицей, чтобы перечитывать, вчитываться, уповать и утопать в том, что пережил однажды. Ко всему спектру эмоций присоединилось стойкое воодушевление той смелостью, которая сподвигла юношу совершить непростительное. Восторг от наличия трепетной тайны отобразился покалыванием на кончиках пальцев.       В ту бессонную ночь он уже знал, что в будущем не даст себе покоя. Он, безнадёжно влюблённый глупец, будет изощрённо мучить несчастное сердце, творить и наслаждаться каждым мигом, проживая и забирая всё, что предложит ему судьба. Да, в один прекрасный день небесная кара постигнет его, и он непременно станет обезумевшим, но его чувства будут жить веками, а значит, и его душа… Ради этого стоит сойти с ума.       Не знал я ранее чувств, подобных этим.       Вы — молния, Вы растерзали мысли.       Я Вас хочу и видеть, и убить.       Мои Вы окна знали, я Вас тогда уже любил?       Моя грусть и смута, моя ненависть и страсть.       Как горько, сладостно и вязко…       Вы — нестерпимая напасть!